ЗАГАДОЧНАЯ ЛЕДИ

— Марина, ты вообще соображаешь, что делаешь?! Я её в дом приняла, кормила, поила, а она тут выпендривается! Антонина Петровна стояла посреди гостиной в халате с продавленными локтями и смотрела на невестку так, будто та принесла в квартиру что-то грязное с улицы. В руке — пустая чашка, на лице — выражение оскорбленной королевы. Марина молчала. Она давно научилась молчать. Поводом для сцены стала

— Верка, ты вообще кто такая? Приживалка без роду без племени! Думаешь, раз Вадимку окрутила, так теперь всё твоё? Вероника стояла в дверях собственной квартиры и смотрела на свекровь так, как смотрят на неожиданное пятно на белом пальто — с брезгливым удивлением и полным непониманием, как оно вообще там оказалось. Антонина Романовна — в цветастом домашнем халате, с бигуди на затылке и с видом королевы, только что вернувшей себе трон — стояла посреди гостиной. Той самой гостиной, которую Вероника три года назад обставляла по каталогу, выбирая каждый стул. — Мама, ну всё, хватит, — Вадим появился из кухни с кружкой в руке, улыбаясь той особенной улыбкой, которую Вероника когда-то считала обаятельной. Теперь эта улыбка вызывала у неё лёгкую тошноту. — Вера, ты раньше приехала. Мы не ждали. — Вижу. Она обвела взглядом квартиру. На её любимом угловом диване — том, который она везла из салона на другом конце города и поднимала на шестой этаж с тремя грузчиками — лежала девица лет двадцати

— Три года! — голос Агнессы Борисовны был таким, что Мира невольно поёжилась, хотя в квартире было тепло. — Три года я смотрю на это безобразие и молчу! Хватит. Свекровь сидела во главе стола — прямая, как линейка, в своей неизменной серой блузке с брошью. Бывший директор гимназии. Даже на пенсии она не переставала держаться так, словно сейчас вызовет всех на педсовет. — Агнесса Борисовна, мы просто... — Не перебивай меня. — Она подняла руку, и Мира замолчала. — Пустоцвет. Ты понимаешь, что это такое? Три года в браке, молодая, здоровая — и ничего. Ничего! У меня соседка Зинаида, так её невестка за год двойню родила. Двойню, Мира! Мира посмотрела на Илара. Он сидел рядом с матерью и смотрел в тарелку — аккуратно разложенные голубцы, которые Агнесса привезла в судке, потому что Мира, по её мнению, готовила «как в студенческой столовой». Илар молчал. Он всегда молчал, когда говорила мать. — Илар, — сказала Мира, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Скажи что-нибудь. Он поднял глаза. Кра

— Маринка, ты вообще соображаешь, что у тебя за беспорядок в ванной? Полотенца развешаны как попало, плитка не протёрта — срам! Я своего сына в такой грязи не оставлю! Свекровь, Валентина Николаевна, стояла посреди коридора в своей неизменной позе — руки в боки, подбородок вперёд — и осматривала квартиру таким взглядом, будто пришла на инспекцию в казарму. Пятьдесят восемь лет, крашеные хной волосы, вечно поджатые губы и громкий голос, которым она привыкла перекрывать всё вокруг. Марина стояла у окна и молчала. За стеклом сентябрьский двор — мокрые скамейки, голые липы, серое небо. Она давно научилась не отвечать на такие монологи. Просто ждать, когда закончится. Игорь сидел в кресле и листал телефон. Не вмешивался. Никогда не вмешивался, когда мать заводила свою любимую пластинку про «беспорядок» и «неумеху-жену». Он вообще при матери как-то уменьшался — не муж, не хозяин, а мальчик лет двенадцати, которому мама только что объяснила, что его жена недостаточно хороша. — Игорёша, ты хот

Явилась, — Маргарита Петровна бросила взгляд на Алёну так, как смотрят на залетевшую в комнату муху. — Денис, ну и что ты на неё уставился? Иди сюда, я тебе тут котлеток положила. Твои любимые, с луком. Денис послушно пересел к матери. Алёна осталась стоять у порога с пакетом из супермаркета. Это была их третья семейная встреча за два месяца брака — и каждый раз сценарий повторялся с точностью хорошо отрепетированного спектакля. Маргарита Петровна царила во главе стола, Карина листала телефон и время от времени хихикала чему-то своему, а Денис превращался в послушного мальчика лет двенадцати — того самого, которому мама только что положила котлетку с луком. Алёна тихо поставила пакет на край стола и устроилась на стуле у окна. За стеклом был обычный сентябрьский вечер — серый, прохладный, с мокрыми крышами и редкими прохожими в куртках. Во дворе качались голые ветки тополей. Алёна смотрела на них и думала о своём. — Кофточку-то новую купила наконец? — вдруг спросила Маргарита Петровна,

— Ты вообще понимаешь, кто ты такая?! — Тамара Петровна стояла посреди кухни, уперев руки в бока, и смотрела на Алину так, будто та была прибита к стене и никуда не денется. — Обычная девчонка из ниоткуда! Без роду, без племени! А Денисочка мой — он особенный, он умница, он всего достоин! А ты что с ним сделала?! Ты украла его лучшие годы, слышишь?! Лучшие! Алина молча поставила кружку в сторону и посмотрела в окно. За стеклом — обычный сентябрьский двор, мокрые скамейки после ночного дождя, голые ветки начинают просвечивать сквозь ещё не облетевшую листву. Спокойно. Тихо. Совсем не так, как здесь. Денис сидел на диване и разглядывал носки. Молчал. Конечно, молчал — он всегда молчал, когда мама начинала говорить. Просто сидел и ждал, пока всё само успокоится. Тамара Петровна приехала неожиданно, без звонка — просто позвонила в дверь, и вот она уже стоит на кухне с пакетом пирожков и с заряженным мнением о том, как должна выглядеть жизнь её сына. С тех пор, как Алина три года назад выш

— Марьяна, вот что я скажу тебе прямо. Ты родила — молодец. Но не надейся, что теперь весь мир будет крутиться вокруг твоего ребёнка. Мой сын работает, устаёт, а ты сидишь дома и придумываешь себе проблемы. Агнесса Витольдовна произнесла это без паузы, не отрывая взгляда от своих наманикюренных ногтей — длинных, бордовых, идеально отполированных. Она сидела в кресле посреди гостиной так, словно это был её личный трон, а не съёмная квартира, за которую платила Марьяна ещё до декрета. Марьяна стояла у детской кроватки с Мироном на руках. Сын только что затих после кормления — тёплый, мягкий, пахнущий молоком. Ей было двадцать шесть лет, за плечами — шесть часов без сна, швы после родов и вот это всё. Она смотрела на свекровь и думала: интересно, она вообще слышит себя? — Агнесса Витольдовна, — сказала она ровно, — я вас не задерживаю. Свекровь поджала губы — этот её фирменный жест, который означал одновременно всё и ничего. Поднялась, одёрнула жакет — дорогой, бежевый, явно не прошлого с

— Слушай, Демид, ну ты посмотри на неё! Сидит, бумажки свои листает, как будто всё вокруг ей должны. Серая мышь — она и есть серая мышь. Я тебе тогда говорила, говорила же! Агнесса Борисовна стояла посреди кухни — громкая, крупная, с начёсанными волосами и кольцами на каждом пальце — и говорила так, будто Миры здесь не было. А Мира была. Сидела в двух метрах от свекрови, за столом, и спокойно просматривала рабочие документы. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Демид мялся у холодильника. Высокий, с вечно виноватым выражением лица, в клетчатой рубашке, которую гладила мать. — Мам, ну хватит… — Что «хватит»? — Агнесса Борисовна резко повернулась к нему. — Я правду говорю! Стефания хоть из людей была, из семьи! А эта твоя — кто? Откуда взялась? Аудитор она, видите ли. Цифирки считает. Мира закрыла папку. Встала, убрала чашку в раковину и вышла из кухни, не сказав ни слова. За спиной раздалось торжествующее: — Вот видишь! Даже ответить нечего! Пять лет. Пять лет Мира жила в этом браке,

— Слушай, ну ты и скупердяйка, — голос Валентины Ивановны в трубке звучал так, будто она не звонила, а жаловалась соседке через форточку. — Муж у тебя нормальный мужик, а ты его из рук выпустишь из-за каких-то денег. Из-за денег! Господи, ну что за люди пошли... Марина сидела в кресле у окна и смотрела на осенний двор. Клёны уже пожелтели, и листья падали медленно, без спешки — один за другим. Она держала телефон чуть в стороне от уха, потому что иначе от свекровиного голоса начинало ныть за виском. — Валентина Ивановна, я вас услышала. — Услышала она! — фыркнула та. — Ты поняла? Это разные вещи! Марина не стала объяснять разницу. Она просто попрощалась и положила трубку. Всё началось три недели назад, в конце сентября, когда Артём пришёл домой не в духе. Не то чтобы это было редкостью — Артём вообще редко приходил в духе, особенно если день выдавался трудным. Он умел носить своё плохое настроение, как пальто: заходил с ним в квартиру, вешал в прихожей и тут же снова надевал. Марина

— Игорёк, ну что ты, сыночек, не ел сегодня нормально? — Вера Николаевна вошла без предупреждения, как всегда — с порога, с запахом дешёвых духов и готовыми выводами. — Я так и знала. Так и чувствовала. Алёна стояла в прихожей и смотрела на свекровь. Та уже скидывала туфли, уже тянулась к вешалке — с таким видом, будто в этой квартире была хозяйкой она, а невестка пришла случайно и ненадолго. — Добрый вечер, Вера Николаевна, — сказала Алёна ровно. — Ага, добрый, — отозвалась та, не глядя. — Игорь дома? Вопрос был риторический. Свекровь уже шла в сторону гостиной, где её сын лежал на диване с телефоном и видом человека, которому жизнь что-то должна. Алёне тридцать лет. Она работает дизайнером на фрилансе — тихо, аккуратно, по своему расписанию. Готовит нормально. Убирает. Стирает. Старается. Но в этой семье «стараться» было недостаточным словом. Здесь требовалось соответствовать. Эталону. Призраку. Призрака звали Карина. Игорь женился на Алёне два года назад — быстро, почти случайно, к