ЗАГАДОЧНАЯ ЛЕДИ

— Нет, ну ты видала такое? — Галина Ивановна обвела взглядом гостиную так, словно инспектировала колхозный склад после ревизии. — Шторы-то когда последний раз стирала? Они у тебя серые или такие купила? Вероника подняла глаза от ноутбука. Шторы были бежевые, дорогие, из льна, куплены полтора года назад в дизайнерском магазине. Она это знала. Галина Ивановна это тоже знала — просто говорила, потому что могла. Свекровь приехала «на чашку чая» в воскресенье днём, и вот уже третий час не уходила. Сидела в кресле, поджав губы, и методично осматривала чужую квартиру с видом человека, который давно всё для себя решил, но пока не объявил приговор. Олег вышел из кухни с двумя чашками. Маме — с блюдечком, Веронике — просто поставил на стол, даже не посмотрев. — Мам, ну что ты, — сказал он примирительно, но без особого желания мирить. — Я ничего, — отозвалась Галина Ивановна тоном, которым обычно говорят «я всё». — Просто смотрю, как живут. Вероника закрыла ноутбук. Тихо, без хлопка. Разговор сл

— Слушай, ну что это такое вообще! — Ирина Петровна плюхнулась на диван с таким видом, будто только что вернулась с каторги, хотя единственное, что она сделала за последний час — это переложила пульт с кресла на журнальный столик. — Четыре года! Четыре года я жду, когда эта твоя... этот твой выбор хоть что-то путное сделает. Ни детей, ни нормального ужина, ничего! Антон сидел напротив, вытянув ноги, и сосредоточенно изучал экран телефона. На критику в адрес жены он реагировал примерно так же, как реагируют на прогноз погоды — слышал, но не придавал значения. — Ну мам, ты опять... — Что «опять»? — она вскинула голову. — Я правду говорю! Антошенька, ты же умный мальчик, красивый, при деле. Ты достоин большего. «Умный мальчик» кивнул. Ему было тридцать два года. Ольга вернулась домой раньше обычного — клиент перенёс онлайн-встречу, и она решила пройтись пешком через осенний парк, где липы уже стояли голые и чёрные, а под ногами шуршала жёлтая каша из листьев. В такие дни она любила думат

— Значит, вот ты как, да? — голос Галины Эдуардовны прилетел ещё из прихожей, раньше, чем она сама появилась в дверях комнаты. — Продал квартиру, которую я своими руками тебе оформляла, и отдал этой... этой провинциалочке своей?! Матвей не обернулся. Он стоял у письменного стола, методично раскладывал по папкам распечатанные листы — договоры, выписки, схемы. Осень давала о себе знать даже здесь, в съёмном загородном доме: за окном желтели клёны, по стеклу лениво ползли первые капли, небо набухло серым. Сентябрь — и никакого намёка на уют. — Мама. Я занят, — сказал он ровно. — Занят он! — Галина Эдуардовна прошла в комнату без приглашения, огляделась с нескрываемым презрением: чужая мебель, стопки коробок вдоль стен, незашторенное окно. — Ты посмотри, в каком логове живёшь! Ремонт у него, видишь ли. Студию продал, а сам снимаешь у чужих людей эту развалюху. Ради чего? Ради неё?! Последнее слово она произнесла с такой интонацией, будто речь шла о чём-то, что принесли на подошве с улицы.

— Мама права, между прочим. Ты вообще не умеешь принимать гостей. Илона даже не сразу поняла, что это ей. Стояла у окна, смотрела, как за стеклом сентябрь лениво сдирает листья с лип — жёлтые, пятнистые, уставшие. Потом медленно повернулась. Всеволод сидел в кресле с видом человека, которого незаслуженно обидели. Нога на ногу, руки скрещены, губы поджаты — точная копия Агнессы Бордовской, только в мужском исполнении. Даже интонация та же: немного гнусавая, немного капризная. — Не умею принимать гостей, — повторила Илона, как будто пробовала слова на вкус. — Это ты сейчас серьёзно? — Мама пришла, а у нас в гостиной — бардак. Журналы везде, твои эскизы на столе... — Сева. Это мои рабочие чертежи. Я работаю дома. Это моя работа. — Ну и что? Убрала бы! Вот так и начинался каждый третий вечер в их жизни. Не с чего-то важного — с мелочи, с пустяка, который Агнесса успевала засеять в сыновнем мозгу ещё в прихожей, пока снимала пальто. Илона вышла на кухню, налила воды. Смотрела на запотевший

— Нет, ты мне объясни, зачем она вообще сюда приехала? — Тамара Ивановна поставила чашку так, что чай плеснул на скатерть. — Сидела бы у себя, не мешала людям жить. Антон промолчал. Он вообще в последнее время предпочитал молчать — кивать, соглашаться, делать вид, что слушает. Мать говорила, он кивал. Мать злилась, он вздыхал. Мать требовала — он выполнял. Ольга давно это заметила, но всё надеялась: вырастет, повзрослеет, когда-нибудь станет мужем, а не сыночком. Не становился. — Антош, ну ты же сам понимаешь, — продолжала Тамара Ивановна, промокая скатерть салфеткой с видом человека, которого все вокруг только и делают, что обижают. — Здесь дом, а не богадельня. Места мало, покоя никакого... — Мама, у нас сто двадцать квадратов, — негромко сказала Ольга от дверей. Свекровь посмотрела на неё так, будто таракан заговорил. — Не сто двадцать, а сколько бы ни было — это наш дом. Семейный. — Она выделила слово «семейный» особо, с нажимом, словно вычеркивала кого-то из списка. — И не каждому

— Значит, вот как это называется — любовь? — Тамара Васильевна произнесла это слово так, будто выплюнула косточку. — Приползла из своей дыры, втёрлась в доверие, и теперь — хозяйка?! Ксения стояла у окна кабинета, глядя на улицу. Там шуршали под ногами прохожих первые октябрьские листья — рыжие, тёмные, мокрые. Она не оборачивалась. Знала: если встретится с этим взглядом, придётся что-то отвечать. А отвечать сейчас не было ни сил, ни желания. Валерий Михайлович аккуратно сложил листы завещания, поправил очки и тактично уставился в столешницу. Он видел всякое за тридцать лет практики — слёзы, обмороки, попытки выхватить документы прямо с его стола. Но чтобы так — чтобы сын сидел и молчал, глядя в окно, пока мать разносит кабинет по кирпичику — такое было нечасто. Матвей и правда молчал. Сидел, закинув ногу на ногу, в сером пиджаке, с таким лицом, будто речь шла не о его отце и не о его семье, а о чём-то далёком и малозначительном. Это молчание злило Тамару Васильевну сильнее любых слов.

— Ты вообще слышишь, что я говорю, или у тебя уши для красоты?! Голос свекрови — Тамары Николаевны — не просто звучал. Он заполнял всё пространство прихожей, просачивался под двери и, кажется, оседал на обоях. — Я пять лет терплю твой беспорядок! Пять лет! Ты хоть знаешь, сколько стоит этот дом? Знаешь?! Это наше — слышишь, наше! — семейное! Ольга стояла в дверях гостиной и смотрела на свекровь спокойно. Почти равнодушно. За пять лет она научилась этому — слушать и не слышать, смотреть и не видеть. Тамара Николаевна приезжала раз в две недели, и каждый её приезд начинался одинаково: с порога, с претензий, с этого особенного выражения лица — смесь брезгливости и превосходства. — Мам, ну хватит уже, — вяло отозвался Денис из кресла, не отрываясь от телефона. Хватит. Одно слово. Этим всё и ограничивалось. Тамара Николаевна поджала губы, окинула взглядом чистую, уютную гостиную — и всё равно нашла к чему придраться: подушка лежит не так, штора чуть сдвинута. Ольга молча поправила штору. —

— Лерочка, дорогая, а ты не могла бы выйти? Мне нужно поговорить с сыном. По-семейному. Антонина Петровна произнесла это так, будто просила передать солонку — тихо, с улыбкой. Но в этой тихости было что-то такое, что у Валерии моментально напряглись плечи. Она посмотрела на свекровь — пухлая, в цветастом халате поверх платья, с вечно поджатыми губами — и кивнула. Молча встала из-за стола и вышла на веранду. Сентябрь в этом году выдался тёплым, но уже без той летней мягкости. Воздух пах опавшими листьями и сырой землёй. Валерия опустилась на деревянный стул, достала телефон — проверила рабочие сообщения. Руслан прислал правки по проекту. Коротко, по делу, с точными замечаниями. Она ответила так же. Потом подняла голову и стала смотреть на участок — на кривоватые яблони, на некрашеный забор, на клумбу, которую Антонина Петровна называла «моя красота», хотя там давно торчали одни засохшие стебли. На кухне о чём-то говорили. Точнее, говорила свекровь — низким, приглушённым голосом. Игорь м

— Яна, ну ты пойми правильно, — голос свекрови был таким сладким, что от него хотелось чистить зубы. — Ты девочка молодая, неопытная. Куда тебе с деньгами-то? Накупишь всякого барахла, а потом будете сидеть без копейки. Яна смотрела на Маргариту Степановну и думала: вот человек, который ни разу в жизни не сомневался в себе. Ни разу. Даже когда был неправ — а был неправ часто. Свекровь расположилась в кресле так, будто это её собственная квартира, а не квартира, которую они с Антоном снимали уже третий год. Массивная, с перманентной завивкой, в спортивном костюме цвета переспелой черешни — она излучала такую непоколебимую уверенность в своём праве командовать чужой жизнью, что даже воздух вокруг неё как будто подчинялся. — Мы с Антоном обсудили, — продолжала она, — и решили: декретные будешь переводить мне. Я открою накопительный вклад, буду вести учёт. По-умному. Яна медленно повернулась к мужу. Антон стоял у окна и смотрел на улицу. Сентябрь за стеклом был серый, влажный — листья с ли

— Кирочка, ну ты вообще понимаешь, как выглядишь со стороны? Хапуга и есть хапуга. Сидишь на деньгах, как жаба на болоте, — голос Галины Степановны звучал с таким спокойствием, будто она говорила о погоде. — Артём заслуживает нормальную жену, а не скупердяйку. Кира стояла посреди гостиной и смотрела на свекровь. Та расположилась в кресле — широкая, самодовольная, в застиранном домашнем халате, который она почему-то не считала нужным менять даже в гостях. Галина Степановна приехала «на чай», но чай уже давно остыл на столе — разговор пошёл совсем в другую сторону. — Я скупердяйка? — переспросила Кира тихо. — Ну а кто? — свекровь пожала плечами с видом человека, излагающего очевидные факты. — Копишь, копишь, ни себе, ни людям. Артёмка вон говорит, ты даже шубу нормальную не купила. Всё в свою кубышку. Кира ничего не ответила. Она умела молчать — это умение выработалось за три года брака с Артёмом почти автоматически. Просто смотрела, как свекровь тянется за печеньем, хрустит им, смотрит