Природа - Отдых в лесу

Жизнь в одиночку в дикой природе. Охота, рыбалка, строительство зимовья. Часть 1

История о том, как один день может перевернуть все привычки. Печная заслонка треснула. Не просто треснула — раскололась пополам, когда я попытался прикрыть жар на ночь. Зима стояла лютная, под пятьдесят, и без заслонки тепло улетучивалось в трубу за полчаса. Ночью просыпаешься от холода, а на стенах уже новый иней. До посёлка — неделя пути. Ждать нельзя. Нужно было делать новую, сейчас, из того, что есть. А что есть? Лист старого кровельного железа, что лежал в сенях, да несколько кривых гвоздей. Работа началась с расчётов. Сидел у стола, чертил на обороте промысловой книжки углём: размеры, место для ручки, как загнуть края, чтобы не резало. Без чертежа можно было испортить последний кусо

История о том, как маленькая вещь может стать большой проблемой. Шило сломалось. Не в поле, не в дороге — прямо в избе, когда я пытался продырявить новую подмётку для валенка. Стальная игла лопнула с тихим щелчком, оставив в руке короткий бесполезный обломок. Первая мысль — досада. Без шила не починить обувь, не подлатать рюкзак, не отремонтировать рукавицу. Мелочь? Да. Но в тайге из таких мелочей соткана жизнь. Без целой обуви далеко не уйдёшь. До ближайшего посёлка — три дня пути по зимней тайге. Идти с порванным валенком — безумие. Надо было делать новое шило. Не завтра. Сейчас. Достал из ящика обрезок стали от старой косы. Расколол полено помельче, разжёг в печи уголёк в жестяной бан

История о том, что происходит, когда тайга на неделю становится тюрьмой. Буран начался внезапно, как это всегда бывает. Сперва ветер, потом снег, плотный, как стена. Через два часа за окном уже не было видно леса — только белая, мечущаяся мгла. Я успел лишь натаскать дров в сени да закрепить ставни. Первый день был почти приятен. Топишь печь, чинишь снасть, варишь еду — дела не переводятся. На второй день все починил. На третий — перечинил. К четвёртому стало ясно, что это надолго. И началось. Тишина в такие дни не тихая. Она гудит. Ты начинаешь слышать, как потрескивает смола в брёвнах, как со свистом заходит ветер в трубу, как скрипнет половица под собственной тяжестью. Чтобы заглушить

Встал затемна. Печь уже тлела, но в избе всё равно было холодно — иней на стенах не таял. Затопил сильнее, поставил чугунок со снегом. Пока вода грелась, одевался. Не быстро — сначала шерстяные портянки, потом валенки, телогрейка, поверх неё старый армейский бушлат, пропитанный дымом. Рукавицы, шапка-ушанка. Последнее — проверка карманов: спички в герметичной жестяной коробке, нож, компас, патроны. Вышел. Мороз ударил в лицо, дыхание сразу стало белым шлейфом. Лыжи стояли у крыльца. Надел, поправил крепления, взвалил на плечо пустой рюкзак для возможной добычи и пошёл по своей лыжне. Она вела вглубь участка, к дальним кулёмкам на соболя. Первую проверил через час ходьбы. Капкан-давилка на

Стоял октябрь. В избе на Еловом ключе я остался один — напарник сломал ногу и уехал в поселок. Задача была проста и огромна: подготовиться к зиме в одиночку. Не просто выжить, а встретить её хозяином. Первым делом — дрова. Не несколько кубов, а полная поленница под навесом, с горкой. Лиственница, чтобы в лютые морозы печь не пустовала. Рубил с утра дотемна. Топор притуплялся о мерзлую древесину, отдавая в кисти звонкой отдачей. Ладони, несмотря на рукавицы, покрывались кровавыми мозолями, которые к вечеру жгло огнём. Спина ныла так, что по ночам не мог найти удобной позы на жестких нарах. Но останавливаться было нельзя: каждый недополенный куб — это риск замёрзнуть в феврале. Потом — вода.

Была у меня на промысле одна странная привычка. На старом кедре у тропы, что вела к избушке на Безымянном ключе, я вырезал даты. Не зарубки на косяке, а прямо на коре — год и число, когда ставил здесь первые капканы. И вот однажды, через много зим, попал я туда вновь. Подошёл к кедру — а мои цифры, что были когда-то такими чёткими, будто вчера вырезаны, тайга взяла в плен. Кора наросла, раздвинулась, стараясь стянуть шрамы. Цифры расплылись, стали похожи на причудливые сучки или следы какого-то древнего жука. Читались с трудом, будто сквозь воду. Я прислонил ладонь к этому шраму. Тёплая, живая кора пульсировала под пальцами. И я вдруг отчётливо вспомнил тот день. Молодой, с горящими от аза

Вот история о ремесле, которое в тайге становится молитвой. У меня тогда валенок порвался. Не просто подмокал — а подошва отстала, и идти в тайгу стало невозможно. Мороз под сорок, а у меня на столе — старый валенок, обрывки лыковой верёвки да самодельное шило из гвоздя. Сесть чинить — дело на час. Но я взял его в руки и вдруг задумался. Этот валенок я катал сам, ещё с отцом, лет пятнадцать назад. Помнил, как мывали шерсть, как сушили её на солнце, как туго, с мокрыми руками, валяли в станке. Каждый валенок был не вещью, а продолжением ноги, её второй кожей. И вот теперь он сдал. Я развёл огонь погорячее, растопил в ложке смолы, чтобы пропитать нитку. Сидел и штопал. Не торопясь, стежок з

Вот история о самой простой и важной победе. Ту зиму я промыслил один на дальней заимке. И не столько зверь был испытанием, сколько мороз. Не просто крепкий, а колючий, злой, пронизывающий до костей. Он выжимал из всего жизнь. Дрова, хоть и лиственничные, горели в печи быстро, будто их обкрадывали. Вода в ведре у порога за ночь превращалась в ледяной монолит. А утром, чтобы растопить печь, приходилось сначала отогревать дыханием спички, чтобы они вспыхнули. Главной работой стало недопущение тишины. Тишина в такой мороз — союзник холода. Поэтому я заставлял себя говорить вслух. Комментировал свои действия: «Так, теперь дров подбросим… Воду растопим… Кашу поставим». Голос звучал хрипло, непр

История о находке, которая оказалась важнее любой добычи. Шел я как-то по осени проверять дальние солонцы. Наткнулся на полуразвалившуюся избушку, что даже на моей карте не значилась. Крыша провалилась, но сруб ещё стоял, как скелет огромного зверя. Любопытство взяло верх — зашёл внутрь. Пахло прелью, гнилой древесиной и тишиной, которая гуще, чем в жилой избе. Среди хлама, под слоем мышиного помёта и опавшей дранки, блеснуло что-то металлическое. Откопал — старый, латунный охотничий компас. Корпус вмятины, стекло треснуто, но стрелка, качнувшись, всё ещё упрямо указывала на север. К нему прилип клочок истлевшей кожи от ремешка. Я очистил его о край рукава. И вдруг представил себе того че