ПОЛУНОЧНИКИ (клуб любителей мистики)

Исповеди Тьмы: Врата Ада Из глубины пещеры шагнула тьма. Не фигура — именно тьма, собранная в форму. Она двигалась, как дым, как ртуть, как что-то, чему не положено иметь очертания. В ней вспыхивали и гасли глаза — не два, не три, а десятки, сотни, и каждый смотрел по-своему. Рога, крылья, когти — всё это появлялось и исчезало, словно демон пробовал формы, выбирая, какая сегодня уместнее. Запах серы ударил в нос, но под ним чувствовалось другое — запах старой крови, пожарищ, чумы и разложения. Тот самый, который бывает там, где мир уже проиграл.

Исповеди Тьмы: Баба Яга Деревня звалась Глухари — несколько десяток изб, прижатых к кромке леса, будто люди пытались отступить, но не успели. Дальше — тропа, колодец, старая часовенка с покосившимся крестом. А за ней начинался лес. Тот самый, о котором всегда говорили шёпотом.

Исповеди Тьмы: Сказание о семи печатях Дорога к монастырю шла знакомая Иоанну до боли. Не телом — памятью. Каждый поворот отзывался чем-то давно забытым: скрипом ворот, хриплым смехом послушников, запахом мокрого камня после дождя. Посёлок при монастыре показался из-за холма внезапно — низкие крыши, дым из труб, огороды, вытоптанные тропы. Мирное место. Слишком мирное, чтобы поверить Акакию. — Вот уж не думал, что тебя тут так любят, — пробормотал бес, оглядываясь. — Обычно священников терпят. В лучшем случае. Иоанн не ответил. Его уже заметили.

Исповеди Тьмы: Волкодлак Город стоял на торговом пути и потому был шумным, грязным и людным. Днём здесь пахло рыбой, дегтем и лошадиным потом, а ночью — страхом и помоями. Луна висела над крышами, как чужая монета, и сторож Еремей, обходя стену, всё время оглядывался: ночь была тёплой, но тревожной, из тех, что редко кончаются без беды. Он уже собирался свернуть к башне, когда услышал шаги. Не человеческие — слишком тяжёлые и слишком частые. — Кто идёт? — крикнул он, поднимая копьё. Ответом было рычание. Из тени между сараями вышло существо. Сначала Еремею показалось, что это пьяный мужик в медвежьей шкуре, но потом он увидел морду — вытянутую, волчью, блестящую слюной, с жёлтыми глазами, в которых не было ни разума, ни звериной глупости, только злоба. Туловище у него было человеческое, а ноги — кривые, словно переломанные и сросшиеся заново. Руки заканчивались длинными когтями. Еремей успел поднять копьё и подумать о жене, но закричать не успел. Существо прыгнуло. Наутро его нашли у стены. Горло было разорвано, грудь вскрыта, будто кто-то искал внутри сердце и нашёл. Слух о смерти разлетелся быстро, но тихо — такими слухами не хвастаются. Через два дня пропала торговка с рыбного ряда, через три — мальчишка, носивший воду от реки, через четыре — пьяный бродяга, которого никто не стал искать. Тела находили не всегда. Тех, кого находили, находили одинаково: разорванными, обглоданными, но не съеденными, словно зверь убивал не ради пищи, а ради злости. В городе зашептались. Одни говорили, что это волк, другие — что разбойник в шкуре, третьи вещали о проклятии. Ночью начали запирать двери, забивать окна досками, таверны пустели задолго до темноты. А тварь подходила всё ближе к центру. Однажды утром девушку нашли у колодца на торговой площади. Она стояла на коленях, с распахнутыми глазами, будто увидела что-то знакомое. Как знак. Как предупреждение. После этого в городе началась охота — на оборотня. Человека в виде волка. Была обещана награда за его шкуру. И именно в это время к городским воротам подошёл странствующий священник, а рядом с ним держался в тени тот, кого люди видели плохо и не хотели запоминать.

Исповеди Тьмы: Вурдалак Мужик вышел к перекрёстку на закате. Шёл тяжело, как идут не ногами, а виной. Звали его Фёдор — обычное имя, обычная жизнь, только сейчас в нём не осталось ничего обычного. Лицо серое, глаза пустые, борода растрёпана, руки дрожат. В мешке у него было всё, что нужно. Он стал на середину перекрёстка, снял шапку, перекрестился — неуверенно, будто боялся, что Бог ещё смотрит. Потом достал нож. Не новый, хозяйственный, с потемневшим лезвием. Первым делом — очертил круг. Землю резал медленно, аккуратно, бормоча слова, которые слышал когда-то от бабки, а она — от своей. — Не ради зла, а ради горя… не ради корысти, а ради крови… — шептал он. Из мешка он вынул чёрного петуха. Птица дёрнулась, заклекотала — и тут же стихла. Кровь пролилась в землю, впиталась жадно, будто её ждали. Фёдор вылил сверху мёд — прокисший, густой, сладко-тяжёлый. Потом — плеснул самогона, перекрестив бутылку наоборот. Последним он вынул рубаху. Мужскую. Выстиранную. С заштопанным рукавом. — Сергий… — выдохнул он, и голос сорвался. Он бросил рубаху в центр круга и опустился на колени. — Кто меж дорог ходит… кто между живым и мёртвым стоит… — слова шли тяжело, но правильно. — Я зову. Я плачу. Я прошу. Тишина повисла странная. Птицы замолкли. Ветер остановился. Даже сумерки будто задержали дыхание. А потом — кто-то хлопнул в ладоши. Из тени, не шагая, а как бы вытекая, появился он. Чёрный кафтан сидел на нём безупречно, будто сшит по мерке не тела, а статуса. Цепочка карманных часов поблёскивала, сапоги были чисты, как у человека, который никогда не ходит по грязи — грязь сама расступается. В руках — трость с вороньей головой, клюв которой поблёскивал, будто живой. Он огляделся, вдохнул. — М-м… — протянул он с удовольствием. — Кровь, мёд, отчаяние. Классика. Почти трогательно. Глаза его — болотные, внимательные — остановились на Фёдоре. — Корней Перекрёстный, — представился он, слегка кланяясь. — Поверенный меж мирами, хранитель четырёх путей, ответственный за сделки с последствиями. К вашим услугам… — улыбка стала шире. — И к вашим душам. Фёдор сглотнул, но не отступил. — Мне… — он задыхался. — Мне сына вернуть. Корней приподнял бровь. — А-а. Так вот в чём дело. Сергий, значит? — он щёлкнул пальцами, будто перелистывая невидимую книгу. — Молодой, смелый, глупый. Хороший набор. Фёдор вздрогнул. — Верни его, — почти закричал он. — Что хочешь возьми. Всё отдам. Корней цокнул языком. — Всё — это очень расплывчато. А я, знаете ли, люблю конкретику. — Он постучал тростью по земле. — Но не переживайте. Мы люди… — пауза. — …деловые. Он достал из-под плаща пергамент. Чистый, сухой, будто и не из этого места. — Условия просты, — сказал он почти ласково. — Сын ваш вернётся. Будет ходить, говорить, есть, дышать. Как живой. Фёдор заплакал, кивая. — А плата? Корней улыбнулся ещё чуть шире. — Плата — потом. Не сейчас. Не сразу. — Он протянул перо. — Договор составлен, печать приложена, душа заложена. Распишитесь вот тут — и вуаля! Рука Фёдора дрожала, когда он ставил крестик. В тот же миг ветер снова подул. Птицы закричали. Перекрёсток ожил. Корней свернул пергамент, убрал его и, проходя мимо, наклонился к отцу. — Поздравляю, — шепнул он. — Вы только что сделали всё правильно.…И всё неправильно. И исчез. А где-то далеко, за четвёртой дорогой, что-то открыло глаза.

Исповеди Тьмы: Черный Алтарь Село при женском монастыре жило тише, чем положено живым местам. Дома стояли низкие, крыши — почерневшие от лет и дождей, дороги — вытоптанные до глины. Здесь не смеялись громко, не пели по вечерам, не ругались у колодца. Даже собаки лаяли вполголоса, словно боялись потревожить кого-то невидимого. Святой алтарь стоял на пригорке, чуть в стороне от монастырских стен. Каменный, старый, сложенный ещё до того, как здесь возвели сам монастырь. Говорили, что место это благословлено самой землёй: трава вокруг всегда была гуще, снег ложился мягче, а раны, промытые водой из стоявшего рядом источника, затягивались быстрее. Сюда приходили женщины — молиться о детях, о мужьях, о прощении. Иногда — просто посидеть рядом, когда становилось невыносимо.

Исповеди Тьмы: Первая печать В его аду пахло пылью. Не серой, не гарью — пылью от бумаг, которые стирали века. Она лежала на столах серым налётом, оседала на рогах, забивалась в складки крыльев, въедалась в пальцы так, что даже кровь под когтями становилась серой.

Исповеди Тьмы: Русалка Дорога была пустой и тянулась между тёмными полосами леса, будто нарочно уводя всё дальше от жилья. Ночь стояла тёплая, но тревожная — такая, в которой каждый шорох кажется шагами, а каждый вздох ветра звучит слишком близко. Девушка шла быстро, часто оглядываясь. Плечи её были закутаны в старый плащ, ноги гудели от долгого пути, но страх гнал вперёд лучше всякого коня. Она не знала, правильно ли поступила, выйдя одна на дорогу, но возвращаться было уже поздно.

Исповеди Тьмы: Стрига Городок стоял особняком — не только на карте, но и в головах его жителей. Богатый, крепкий, ухоженный. Каменные дома, ровные улицы, высокий частокол, лавки с заморскими товарами. Здесь не любили чужих. Особенно тех, кто задаёт вопросы. Слишком много в этом городе было того, о чём лучше молчать.

Машинный Шёл снег и дорожный поток был плотнее обычного. Я хотел переключить радио на другой канал, когда внезапный голос сказал. - Оставь эту песню, дай дослушать. Около подголовника пассажирского сидения сидел гном. - Ты кто? - Машинный я. - Кто? - Про вагонных слышал? Я припомнил, что когда-то в детстве в советской сказке такие водились. - Допустим. - Ну вот, а я Машинный. - Угу. - Ты не угукай, а на дорогу смотри. Тут сзади бибикнули, и я поспешно надавил на газ, а то уже успел остановиться посреди дороги так меня удивило появление Машинного. Краем глаза я поглядывал на моего внезапного попутчика. Крепкий старичок. Брюки, рубаха, безрукавка. В аккуратно подстриженной рыжей бороде пробивалась седина. Встреть я такого на улице, меня бы он лишь удивил своей одеждой, но с его ростом в восемь-десять сантиметров он в этой больше фольклорной одежде смотрелся очень органично. Мы съехали за город и немного побуксовав на съезде, попали в колею. - Степан, ты не гони. Я послушно сбросил газ, и мы двинулись, не спеша мимо заснеженных полей и перелесков. Тут и летом машин не бывает, а сейчас тем более. Машинный иногда вздыхал, но опять сидел молча. А я же не хотел разрушать внезапное ощущение чуда. Мне, сорокалетнему мужику это было очень странно, необычно, но приятно и тепло на душе. - Ты в этот сервис больше не езди. Тебе полмашины на старые детали перебрали. По мелочи я обратно сменил, но километров через пятьсот она у тебя встанет. - Как так? Это же официалы. - Э-эх, таких официалов… - Он погрозил воздуху кулаком. - Не веришь, съезди к другим. У тебя же ещё гарантия. - Пару дней осталось, специально ездил провериться. - Вот они такого хитрого и решили проучить. - Да не хитрый я! - Знаю. Иначе бы не показывался. Многим людям помогаешь, возишь, делаешь, что можешь для них. Хороший ты человек. Я почувствовал, что щеки начали гореть, всегда похвала смущала. Ведь просто делаю что считаю нужным и правильным, как воспитали и научили, по-другому не умею. - Ну я пошёл. - Подожди! - Чего? - Не уходи, давай может поговорим? - О чём? – Машинный, уже приподнявшийся, сел обратно и внимательно на меня посмотрел ясными голубыми глазами. - На дорогу смотри. Я начал смотреть. - Расскажи о себе. А то ты, похоже, обо мне всё знаешь. И спасибо большое за помощь. Обязательно съезжу. - Завтра? - Сегодня надо в деревню… - Знаю, не оправдывайся. – Машинный немного поёрзал. - Так и быть посижу. Завтра посоветую куда съездить. - Спасибо. - Мир с тобой. - Ты есть хочешь? Бутерброды? - Пойдёт. Я стараясь не отвлекаться от дороги открыл пакет на пассажирском сидении и достал бутерброд и только тут задумался, а как? Он же почти такого же размера как Машинный. И тут бутерброд исчез у меня из рук и уже оказался в руках Машинного. Тот держал его без видимых усилий. Я тоже взял бутерброд, и мы солидарно зажевали. - Я из домовых. Мамка домовой была, а отец главным по дворам. Мы с братьями, сёстрами над сельчанами любили подшутить. Молодые были. Потом подросли. Помню свой первый дом. Хозяйка-красавица, муж-кузнец. Детки, внуки хорошие у них были. Я их на племянника оставил, а сам ушел с переселенцами на новое место. Ух, сколько битв было с лесной житью и нечистью пока мы обосновались. Сначала частокол с двором, потом село, а там и городом назвались. Молодые домовые также потешались над местными жителями. А кто постарше видел, что уже они над нами смеяться стали, да потешаться. Забыли уважение, почести оказывать перестали. Потом электричество пришло и техника умная. Людям помощь, считай, и не нужна стала. Кто молодые, тоже стали более самостоятельными, а вот из старых - озлобились многие. Сидят теперь по старым деревням да сёлам, чахнут. Машинный говорил, глядя прямо перед собой, погруженный в свои воспоминания. Но тут он встряхнулся и огляделся по сторонам. - Ты по старой дороге не едь, Лихо там завелось. Летом-то оно сидит тихо, а сейчас, когда метель да стужа, может и вылезти. - А чем оно опасно? - Колесо проколет, холодом спеленает, и поминай как звали. На развилке мы свернули на новую дорогу. Вдвое длиннее, но безопаснее. - А Машинным ты как стал? - У прадеда твоего изба погорела. Только грузовик и остался. Я в него и ушёл жить. Сначала тяжело было, а потом обжился, в узлах, смазках стал разбираться. У отца твоего грузовик хороший был. Большой, надёжный, немецкий. Только масло иностранное, мучился я от него икотой. Ушёл жить в легковушку и не уберёг твоего отца. Ты прости меня. Я на своё место никого не нашёл, личные неудобства главнее службы поставил. Я краем глаза видел чуть не плачущего Машинного. - Мне потом другие Машинные рассказали, что сгубила его нечисть на дороге. Не туда поехал. Будь я рядом, отговорил бы. Он в приметы верил - там постучать, тут поскрипеть. Степан, извини меня. Помнил я и отца, и его фуру. Десять мне было тогда. Нам с матерью сообщили, что фура его с трассы сошла. Сгорела целиком, даже хоронить нечего было. Злые языки говорили, что напился и ушёл с дороги, но мы знали, что батя в рот спиртного совсем не брал. Машинный сидел молча, краем глаза я видел, что слезинки стекали из глаз и терялись в его бороде. - Тебя звать-то как? - Алексей я, сын Кузьмая да Варвары. - Значит ты у меня из семьи только и остался Алексей. Не вини себя. Мать вот тоже винила, много говорила, что не хотела отца отпускать, отговаривала. Только упёртым он был очень. Что-то сильно ему в той поездке надо было. Помню он так и говорил "надо" и "надо". Думаю, вместе вы бы там остались, и никто бы меня сегодня не предупредил и про машину не рассказал. Спасибо тебе. Я протянул ему руку. Хоть он и пожал только палец, или скорее, крепко ущипнул, я почувствовал, как будто душу теплом обдало и в груди тепло поселилось. Не один. Хорошо. Пурга усилилась, снег так налип на дворники, что почти ничего не было видно. Я начал притормаживать, чтобы остановиться и почистить их. - Степан, не останавливайся. Чую - Лихо. Машине, пока я тут, оно повредить не может, вот и старается ослепить, чтобы с дороги съехал. - И как ехать? - Потихоньку, я говорить буду. - Глаза Алексея как будто немного засветились, и он стал говорить. Правее, левее. Ехать стало очень тяжело. И хотя я знал, что ехать всего пару километров, на это ушло десяток минут. - Всё, можешь остановиться. Почистить. Я остановился. И вылез из машины. Снег еле шёл. Мы стояли около крайнего дома деревни. Машина вся была в толстом слое снега. Почти полноценный сугроб на колёсах. Одной очисткой стекла я не ограничился и, достав щётку, счистил всё. - Замёрз? - В глазах Алексея было неподдельное участие. - Немного. Спасибо тебе. - Пожалуйста. Поехали. Что-то это Лихо больно обнаглело. Летом, когда были, я местным предлагал на него сходить, да они отказались. А теперь как бы поздно не было. Больно силы много у него. - И что делать? - Решим. Ты не беспокойся. В дом с домовым оно не зайдёт, да и черту деревни не переступит. - Точно? Алексей лишь что-то пробурчал на вопрос. Мы же добрались до дома. Машину я оставил около ворот, какой смысл расчищать снег во дворе? Всё равно утром уедем. Калитка открылась, не скрипнув. Хорошо. Намело знатно, до середины бедра. Пришлось прокладывать траншею и отгребать снег от двери. Дом встретил стылостью и тишиной. В этом году я по осени не приехал, окна вторые не поставил. Холодно будет, нужно обогреватели из чулана доставать. Оглядываясь, я увидел как Алексей входит в избу. Точнее, он замер при входе и низко поклонился в центр дома и лишь потом зашёл. Я удивленно за ним наблюдал. - Бабка твоя была знахаркой. Помогала и людям, и нашим. Большим уважением пользовалась. - Сказав это он исчез, а за печкой зашуршало и загремело. Бабушка, дедушка. Давно их нет. Раз в сезон я приезжал, чтобы проверить дом, починить если что нужно. Пыли почти не было, да и от кого ей взяться. Осмотрев окна, я полез в чулан за обогревателями. - Степан. Лучше печь затопи. Я в прошлый раз смотрел. Чистая она. Лихо, конечно, доступ на территорию деревни не имеет, но с огнём оно все же спокойнее. Я пойду с местными посудачу. - Сказал и исчез, лишь приоткрылась на мгновение дверь. В доме дров не было, пришлось идти в сарай. *** К моменту, когда Алексей появился вновь, уже стемнело, а от печи комната хорошо прогрелась. Я же уже успел проверить весь дом: подпол, комнаты, крышу. Всё везде было в порядке. Думается теперь я знаю кому должен был быть благодарен за такую хорошую заботу о доме. Не я один сюда приезжал, смотрел, чинил. На столе стояла еда, чай, сладкое. Нашлись запасы в шкафах. Алексей остановился около стола, о чём-то явно задумавшись. - Присаживайся, угощайся. - Ась? - Алексей оказался стоящим на столе, а под ним была расстелена салфетка. - Спасибо. - Что говорят местные? - Ничего хорошего. Людей живёт всё меньше, сам знаешь. Дома пустуют, вот пара домовых и одичала, в лес ушли. Похоже, они Лиху дорожку и показали в деревню, через защиту провели. Теперь по деревне ночами ходит, пугает. Пока никто не пострадал, но сколько это продлится, кто знает. – Он пожал плечами. - И что делать? - Никак помочь хочешь? - Голубые глаза как будто просветили меня насквозь. - Хочу. Алексей надолго задумался, иногда солидно поглаживая бороду и смотря на меня. Наконец налил себе ещё кружку чая и заговорил. - Хорошо. Будешь наживкой. - Как-то неприятно звучит... - Если хочешь принести пользу, то другого варианта нет. Нужно выманить Лихо, а мы с местными домовыми его поймаем. Я задумался. Становилось страшно от мысли выходить куда-то в темноту и ждать чего-то неизвестного. Но, если я могу помочь людям, то разве я могу поступить по-другому? - Хорошо. - Спасибо. Нужно будет пройтись по деревне. - Алексей соскочил со стола. – Я всем расскажу, мы подготовимся, и я вернусь за тобой. Оставшись один я стал ждать. Миновала полночь, когда мне показалось, что за окном прозвучал крик. Накинув куртку, я вышел на порог. Метель унялась, но шёл густой снег и фонарь над крыльцом освещал всего лишь пару метров. Я опять услышал крик. Может Лихо напало на кого-то другого? Уже хотел броситься бежать, но что-то внутри меня дёрнуло пойти в дом. Схватив веник и намотав на него тряпку, я поджёг в печки импровизированный факел, после чего выбежал за калитку. Куда? Снега намело по пояс. Круга факела хватало всего на несколько метров. Я решил идти к окраине; если Лихо приходит из леса, то скорее оно будет там. Пройдя пару метров я услышал крик из-за спины. Ошибся. Развернувшись я стал поспешно пробиваться в сторону центра деревни. Метров через пятьдесят наткнулся на ещё одну траншею. Кто-то уже тут прошёл, теперь можно было двигаться быстрее. Факел уже начинал гаснут, когда в круг света попал лежавший в снегу человек, а затем и тень за ним. Тень была в высоту метров пять. Как только свет попал на неё, она отшатнулась от человека, а потом поднялась и сразу стала вдвое больше. Там, где, у обычного человека должны были бы быть глаза, у неё горел один белый огонь. Он мерцал и переливался сине-белым цветом. Я отшатнулся. Лихо продолжило стоять на месте. Я выставил перед собой уже догорающий факел, и на него попало чуть больше света, но даже это заставило его отшатнуться. Сделав пару шагов навстречу, я отогнал лихо и приблизился к упавшему. Это был мужик в тулупе; он тяжело дышал и судя по винному духу вряд был способен сам отсюда уйти. Не знаю, что я бы стал делать, когда факел погас, но тут мимо меня с криком «Степан держись», что-то очень быстро пробежало и остановившись между мной и Лихом кинуло в него уголёк. По виду оно взревело от боли, но не издало ни звука. Закатавшись по снегу Лихо скинуло с себя уголёк и стало подниматься. Тут снег вокруг него взметнулся вверх и из-под снега выпрыгнули ещё домовые, которые начали кидать новые угольки, а несколько из них потащили мужика к ближайшему дому. - Степан, давай домой и не выходи. Я запустил уже еле тлеющий факел в Лихо и припустил к дому. Вокруг меня была темнота, и я смог добраться до дома лишь благодаря тому, что оставил дверь открытой и проём дома было видно с дороги. Забежав в дом и подхватив ведро, я стал засыпать в него угли из печи, а затем поспешил обратно. Ситуация рядом с Лихом была неприятной. Несколько домовых лежали на снегу, рядом с ними стояли другие, у которых в руках были угли, но они их не кидали, а лишь огораживали территорию. Казалось, что Лихо окружено этими огнями, но тьма вокруг как будто уплотнилась и чего-то ждала. Прямо с разбега я запустил в Лихо ведро с углями. Ведро, попав в Лихо, рассыпало угли, и вот тут оно взревело. Меня повалило от силы звука. Домовые застыли на мгновение, а потом кто-то из них крикнул «Ломай забор», и они исчезли. Вокруг раздался треск, а затем в Лихо полетели части забора. Какое-то время оно ещё пыталось сбить огонь, но потом окончательно повалилось на снег, и домовые быстро закидали его сверху разными палками и дровами. Огонь разгорался всё ярче и ярче, переходя из жёлто-красного в ослепительно белый свет. А потом с треском взметнулся на десяток метров вверх и опал, оставив после себя еле тлеющие угли. Рядом со мной появился Алексей. - Вставай, надо в дом возвращаться. - А остальные? Надо помочь… - Не волнуйся, о них позаботятся. Я кивнул и поднявшись пошёл к дому. От нервной встряски меня начала пробирать дрожь, и я очень обрадовался заваренному чаю, который оказался на столе. Меня сморил сон, и Алексея я так и не дождался. Наутро была отличная погода. Пройдясь по деревне, я не нашел следов ночной битвы. Мне повстречались соседи, но никто не обмолвился о криках или шуме ночью. Вернувшись в дом, я увидел на столе нетронутую еду, которую приготовил для Алексея. Пока я чистил машину и закрывал дом у меня было тяжело на сердце и только когда я вернулся к прогретой машине, то увидел под дворником визитку автосалона. Что-то чудесно-страшное ушло так же мгновенно, как и появилось, главное оно было. Автор: MagMechnik