Таёжный быт I отдых на природе

Встал затемна. Печь уже тлела, но в избе всё равно было холодно — иней на стенах не таял. Затопил сильнее, поставил чугунок со снегом. Пока вода грелась, одевался. Не быстро — сначала шерстяные портянки, потом валенки, телогрейка, поверх неё старый армейский бушлат, пропитанный дымом. Рукавицы, шапка-ушанка. Последнее — проверка карманов: спички в герметичной жестяной коробке, нож, компас, патроны. Вышел. Мороз ударил в лицо, дыхание сразу стало белым шлейфом. Лыжи стояли у крыльца. Надел, поправил крепления, взвалил на плечо пустой рюкзак для возможной добычи и пошёл по своей лыжне. Она вела вглубь участка, к дальним кулёмкам на соболя. Первую проверил через час ходьбы. Капкан-давилка на дереве. Пусто. Приманка — кусок заячьего сала — замёрзла каменной глыбой, её даже птицы не тронули. Смахнул снег с насторожки, пошёл дальше. Вторую поставил у камня, под корнями ели. Там тоже пусто. Только следы мыши-полевки вокруг. Соболь, хитрый, обошёл. Третья, четвёртая, пятая... Все пустые. Час за часом. Ноги в валенках начинали потеть, а потом этот пот холодел. Пальцы в рукавицах коченели, хоть и шевелил ими постоянно. Остановился перекусить — достал из-за пазухи замёрзший краюху хлеба, отколол зубами кусок. Жевал медленно, смотрел на лес. Тишина. Только ветер в вершинах сосен да редкий скрип снега под собственной тяжестью. К полудню дошёл до самой дальней точки — кулемки на зайца. Деревянная плаха с насторожкой. И там пусто. Значит, сегодня без добычи. Давно так не везло. Развернулся, пошёл обратно. Усталость теперь чувствовалась иначе — не в мышцах, а где-то глубоко внутри, в костях. Знание, что день прошёл впустую. Что топливо на растопку, сила, время — всё потрачено, а в рюкзаке по-прежнему пусто. Вернулся в избу затемно. Разделся, повесил одежду сушиться у печи. Растопил её сильнее, сварил пустую болтушку из муки, воды и соли. Сел есть у стола. Тишина в избе теперь казалась громче, чем в лесу. Не было даже злости. Была простая, будничная усталость. Промысел — он такой. Не каждый день удачный. Не каждый месяц. Иногда просто выживаешь. Посмотрел на календарь — зарубку на косяке. До весны ещё далеко. Завтра снова вставать затемна. И снова проверять эти капканы. Потому что если не проверять — тогда точно ничего не будет. Вот и вся магия. Никакой. Просто работа. Переходите в наш канал в МАХ: max.ru/ohotav Там будут выходить все рассказы из данного цикла!✊🏻

История о том, как маленькая вещь может стать большой проблемой. Шило сломалось. Не в поле, не в дороге — прямо в избе, когда я пытался продырявить новую подмётку для валенка. Стальная игла лопнула с тихим щелчком, оставив в руке короткий бесполезный обломок. Первая мысль — досада. Без шила не починить обувь, не подлатать рюкзак, не отремонтировать рукавицу. Мелочь? Да. Но в тайге из таких мелочей соткана жизнь. Без целой обуви далеко не уйдёшь. До ближайшего посёлка — три дня пути по зимней тайге. Идти с порванным валенком — безумие. Надо было делать новое шило. Не завтра. Сейчас. Достал из ящика обрезок стали от старой косы. Расколол полено помельче, разжёг в печи уголёк в жестяной банке. Устроил кузню на наковальне из чугунного утюга. Раскалил сталь докрасна, держа её клещами. Потом молотком, несильными, точными ударами начал вытягивать кончик. Не спеша. Перегреешь — сталь станет хрупкой. Недогреешь — не поддастся. Пот — не от жара, а от сосредоточенности — заливал глаза. Рука с молотком гудела от непривычной работы. Но постепенно из обломка стал вырисовываться длинный, острый шип. Снова в огонь. Теперь надо было закалить. Раскалил докрасна и окунул в ледяную воду с хрустящим шипением. Проверил на ногте — царапает. Значит, твёрдое. Осталось привязать к рукояти. Обмотал будущий наконечник сыромятным ремешком и туго, виток к витку, притянул его к обломку рога лося, что валялся на полке для поделок. Работа была грубой, некрасивой, но прочной. На кончик, для прочности, насадил обломок гусиного пера — чтобы нить не рвалась. Когда закончил, уже стемнело. В избе пахло дымом, металлом и потом. Я взял новое шило, примерил его к дыре на валенке. Вошло туго, ровно. Сделал первый стежок. Получилось. Я не починил вещь. Я сделал инструмент, который её починит. И в этой разнице — вся суть. Тайга не терпит беспомощных. Она требует умения не только использовать, но и создавать. Пусть грубо, пусть неидеально, но — создавать. И в этом создании, в этих трёх часах у потухающей печи с молотком в руке, было больше свободы и достоинства, чем в целой коробке фабричных игл. Потому что это шило знало, что его сделали не на станке, а из необходимости. И служить оно будет до последнего стежка. Переходите в наш канал в МАХ: max.ru/ohotav Там будут выходить все рассказы из данного цикла!✊🏻

История о том, как один день может перевернуть все привычки. Печная заслонка треснула. Не просто треснула — раскололась пополам, когда я попытался прикрыть жар на ночь. Зима стояла лютная, под пятьдесят, и без заслонки тепло улетучивалось в трубу за полчаса. Ночью просыпаешься от холода, а на стенах уже новый иней. До посёлка — неделя пути. Ждать нельзя. Нужно было делать новую, сейчас, из того, что есть. А что есть? Лист старого кровельного железа, что лежал в сенях, да несколько кривых гвоздей. Работа началась с расчётов. Сидел у стола, чертил на обороте промысловой книжки углём: размеры, место для ручки, как загнуть края, чтобы не резало. Без чертежа можно было испортить последний кусок железа. Потом — разметка. На железном листе, ржавом и холодном, провёл ножом линии. Рука дрожала не от страха, а от злости на свою неловкость. Кузнецом я не был. Но делать было нечего. Резал железо старыми ножницами по металлу. Они скрипели, рвали жесть, оставляя неровные края. Каждый сантиметр давался с боем. Потом — молоток и угол полена, чтобы загнуть края. Удары гулко разносились по пустой избе, отдаваясь в висках. Получалось криво, некрасиво. Но получалось. Самый сложный момент — ручка. Нашёл обломок стальной проволоки. Раскалил один конец в печи, пробил им два отверстия в жести. Вставил, загнул с обратной стороны. Сидит, не шатается. Вечером я установил свою новую заслонку. Она сидела не так плотно, как старая, местами пропускала дым. Но она держала тепло. Я сидел и смотрел, как огонь играет в щелях, отбрасывая на стены дрожащие тени. И понимал: я победил не холод. Я победил беспомощность. Эта уродливая, кривая железка стала моей самой большой гордостью той зимы. Потому что я не купил её и не взял у других. Я заставил бездушный металл служить себе, поборов и его сопротивление, и свою неуверенность. В тайге это ценнее любой добычи — умение заставить мир работать на тебя, когда он отворачивается. Переходите в наш канал в МАХ: max.ru/ohotav Там будут выходить все рассказы из данного цикла!✊🏻

Стоял октябрь. В избе на Еловом ключе я остался один — напарник сломал ногу и уехал в поселок. Задача была проста и огромна: подготовиться к зиме в одиночку. Не просто выжить, а встретить её хозяином. Первым делом — дрова. Не несколько кубов, а полная поленница под навесом, с горкой. Лиственница, чтобы в лютые морозы печь не пустовала. Рубил с утра дотемна. Топор притуплялся о мерзлую древесину, отдавая в кисти звонкой отдачей. Ладони, несмотря на рукавицы, покрывались кровавыми мозолями, которые к вечеру жгло огнём. Спина ныла так, что по ночам не мог найти удобной позы на жестких нарах. Но останавливаться было нельзя: каждый недополенный куб — это риск замёрзнуть в феврале. Потом — вода. Бочку на санях отвозил к проруби, наполнял до краёв. Дорога обратно в горку — ад. Ноги разъезжались, сани норовили опрокинуться, ледяная вода обдавала полушубок, моментально смерзаясь коркой. Делал по два рейса в день, пока не заполнил все ёмкости у печки. Затем — провизия. Солил оставшееся от напарника мясо лося в кадке, перебирал мешок с сухарями, отсеивая крошки и плесень. Весь пол был заставлен мисками, мешками, берестяными туесками. В воздухе стояла густая смесь запахов: дыма, соли, хвои и собственного пота. Вечерами, когда сил хватало только на то, чтобы сварить похлёбку, я сидел у печи и прислушивался. Не к звукам — к тишине. Она сгущалась с каждым днём, становясь осязаемой, как стена. И в этой тишине рождался странный диалог. Не с духами тайги, а с самим собой. Голос в голове, усталый и спокойный, спрашивал: «Выдержишь?» И другой, такой же усталый, но упрямый, отвечал: «Надо — значит, выдержу». Самым трудным был последний этап — проверка и смазка всех лыж, капканов, приготовление мазей для обуви, починка одежды. Игла выскальзывала из одеревеневших пальцев, нитки путались. В такие моменты злость подступала комом к горлу. Хотелось швырнуть всё к чёрту, крикнуть на непослушные руки. Но кричать было не на кого. Только сжать зубы, перевести дыхание и сделать следующий стежок. Медленно. Неуклюже. Но сделать. Когда работа была закончена, я вышел на крыльцо. Над тайгой висела первая звёздная ночь с настоящим морозцем. Изба была полна дров, воды, припасов. Всё было готово. Никакого торжества я не чувствовал. Только глухую, костную усталость и тихое, каменное спокойствие. Я посмотрел на тёмный лес и просто кивнул. Мол, договорились. Я готов. Вот и вся романтика. Не в красоте закатов, а в мозолях на руках. Не в разговорах с природой, а в молчаливом единоборстве с собой. В понимании, что твоя жизнь зависит не от удачи, а от количества нарубленных дров и от того, насколько крепко ты зашил дырку в рукавице. И в этом — странная, суровая свобода. Переходите в наш канал в МАХ: max.ru/ohotav Там будут выходить все рассказы из данного цикла!✊🏻

Вот история не о звере, а о другом следе, который остаётся в тайге надолго после человека. Стояла та избушка на отшибе, в верховьях речки Чёрной. Я наткнулся на неё случайно, преследуя раненого лося. Сруб был старый, почерневший, крыша завалилась набок. Решил заночевать, благо стены ещё держали. Внутри пахло сыростью, мышами и пепелищем. Но не заброшенностью. Потому что в ней ещё жил порядок. На полке у печи стояла жестяная кружка, вымытая до блеска. Рядом — керосиновая лампа с чистыми стёклами. На гвозде висела стоптанная, но аккуратно залатанная концами внутрь пимокатная варежка. Кто-то уходя, приготовил всё для своего возвращения. Или для того, кто придёт после. Я разжёг небольшой костёр в старой печурке, отогрелся. И начал искать дальше. В нише под потолком нашёл деревянную шкатулку. Не ларец, а просто сколоченный из щепок ящик. В нём лежали: пузырёк с высохшими зёрнами пшеницы (запас на посев, который не случился), компас со стёршейся гравировкой, несколько гильз и потрёпанная тетрадь. Тетрадь. Её страницы были исписаны ровным, твёрдым почерком. Это не был дневник. Это была летопись. «3 ноября 1952. Поставил пять кулёмок на лисьей тропе у Сухого лога. Принёс две». «15 января 1953. Метель. Сижу, чиню рукавицы. Чай с брусничным листом». «Весна 1954. Река разлилась, снесла завозню. Будем ставить новую». Ни имён, ни жалоб, ни философии. Только факты. Документ жизни. Я читал при свете огня и видел его. Молчаливого, аккуратного мужика, который вёл свой промысел здесь, на этом самом месте, за десять лет до моего рождения. Он, как и я, рубил здесь дрова, слушал ту же метель, ходил по тем же тропам. А потом записи оборвались. Последняя была: «Сентябрь 1957. Уезжаю. Оставил соль на полке. Изба крепкая». И всё. Я сидел и смотрел на эти стены. Они уже не казались чужими. Они были прочными не просто так. Их ставил мастер. Он не просто выживал — он жил. И уходя, оставил здесь часть своей жизни, свою аккуратность, свой неписаный закон: уходишь — прибери, оставь тем, кто придёт. Утром я не просто ушёл. Я подправил наклоненную дверь, вычинил заслонку в печи, положил на полку свою запасную свечу. И записал в конец его тетради, под его последней записью: «Октябрь 1979. Ночевал. Спасибо за кров. Изба и правда крепкая. Оставил спички». Тайга помнит не только зверей. Она помнит людей. И самые прочные следы в ней — не ямы от капканов. Это следы человеческого достоинства: поставленная крепко изба, вымытая кружка и немного соли на полке для незнакомца. Вот чем один одинокий человек передаёт привет другому, через время и безмолвие. Я получил этот привет. И оставил свой. Переходите в наш канал в МАХ: max.ru/ohotav Там будут выходить все рассказы из данного цикла!✊🏻

Приехать бы, отдохнуть хорошенько вдали от всех…👍🏻

Стоял тот год неурожайным. Белка ушла, соболь мельчал да хитровал. К февралю в избушке на Высоком Болоте у меня оставалась горсть соли, мешок сухарей да полкотелка льняного масла. Ружье молчало неделями. Сначала экономил. Съедал в день два сухаря, размоченных в горячей воде с каплей масла. Потом — один. Потом стал варить похлебку из старой, позапрошлогодней юколы — сушеной рыбы, что висела под потолком как резерв. Она была твердой, как камень, и отдавала пылью, но давала силы. Силы таяли. На морозе стало знобить, хотя одежда была та же. Ноги при ходьбе по снегу стали заплетаться. В голове — туман, мысли вязкие, медленные. Но останавливаться было нельзя. Остановишься — замерзнешь. Я продолжал каждый день делать обход. Брал ружье, хотя патроны берег как золото, и шел по своему участку. Не столько в надежде добыть что-то, сколько по инерции, по заведенному порядку. Чтобы не сломаться. Однажды, на краю болота, увидел рябчика. Сидел на нижней ветке ели, нахохлившись. Обычно стрелять в него с руки — пустая трата дроби. Но тогда это был вопрос жизни. Я поднял ружье. Руки дрожали, мушка прыгала перед глазами. Секунда, вторая… Выстрел. Промах. Рябчик с шумом взлетел и скрылся. Я стоял и смотрел в пустоту, и во рту было горько не от порохового дыма, а от бессилия. Вечером, сидя у печи, я понял, что нужно менять тактику. Не могу больше полагаться на ружье. Достал из сундука стальные проволоки для петель. На следующий день поставил десяток петель на заячьих тропах у ивняка. Нехитрая работа отняла последние силы. Через два дня в одной из петель бился заяц-беляк. Тощий, но живой. Я добыл его, и руки не дрожали. Шкурку снял бережно — она тоже ценность. А мясо порезал на мелкие куски и сварил в котелке. Бульон был жидким, почти прозрачным, но это был самый вкусный суп в моей жизни. Я ел его медленно, крошечными глотками, чувствуя, как тепло и сила по капле возвращаются в тело. Я не наелся тогда досыта. Но этого хватило, чтобы продержаться еще несколько дней, пока не подморозило и не пошел наконец рябчик на ягодники, где я смог подобраться к нему ближе. Голод не героичен. Он постыден и унизителен. Он заставляет умнеть и быть безжалостным — прежде всего к самому себе. Тайга в ту зиму не пыталась меня убить. Она просто проверяла: хватит ли у меня ума сменить тактику, хватит ли воли делать простую, рутинную работу, когда тело отказывается служить, и хватит ли смирения есть то, что есть, а не мечтать о том, чего нет. Это был не бой. Это был экзамен на выживание. И я его сдал. Не с победным кличем, а с тихим, усталым облегчением, допив последнюю кружку слабого бульона. Переходите в наш канал в МАХ: http://max.ru/ohotav Там будут выходить все рассказы из данного цикла!✊🏻 http://max.ru/ohotav

История о находке, которая оказалась важнее любой добычи. Шел я как-то по осени проверять дальние солонцы. Наткнулся на полуразвалившуюся избушку, что даже на моей карте не значилась. Крыша провалилась, но сруб ещё стоял, как скелет огромного зверя. Любопытство взяло верх — зашёл внутрь. Пахло прелью, гнилой древесиной и тишиной, которая гуще, чем в жилой избе. Среди хлама, под слоем мышиного помёта и опавшей дранки, блеснуло что-то металлическое. Откопал — старый, латунный охотничий компас. Корпус вмятины, стекло треснуто, но стрелка, качнувшись, всё ещё упрямо указывала на север. К нему прилип клочок истлевшей кожи от ремешка. Я очистил его о край рукава. И вдруг представил себе того человека. Молодого, наверное, или не очень — но полного сил. Он стоял где-то здесь, на этом самом пороге, с этим компасом в руке. Смотрел на стрелку, выбирал путь. На север — к дальним, нехоженым распадкам, где, может, зверь богаче. Или на восток — к реке, к знакомым тропам, к дому. Что он выбрал? Куда его привела эта стрелка в последний раз? Вернулся ли он сюда? Или этот компас выпал у него из рук где-то там, в тайге, и он, уже старый и седой, до сих пор помнит его потерю? Я не нашёл в избе ни костей, ни имён. Только этот компас. Он был молчаливым свидетелем чьего-то важного момента, чьего-то выбора. И держа его в руке, я чувствовал не вес металла, а тяжесть всех решений, которые принимаем мы здесь, в тишине леса. Решений уйти дальше или вернуться, рискнуть или остаться, искать или довольствоваться тем, что есть. Я не взял его с собой. Аккуратно положил обратно на обломок пола, где нашёл. Пусть лежит. Пусть продолжает хранить тот миг неведения, тот чистый лист пути, который был у того человека. А я вышел на свет, оглядел знакомые, протоптанные мной за десятки лет тропы, и вдруг с новой остротой почувствовал их ценность. Я знал, куда они ведут. И в этом знании была своя, тихая мудрость. Иногда находка — это не то, что ты забираешь, а то, что заставляет тебя по-новому увидеть то, что у тебя уже есть. Переходите в наш канал в МАХ: max.ru/ohotav Там будут выходить все рассказы из данного цикла!✊🏻

Отдых класса люкс🤙🏻

Вот история о ремесле, которое в тайге становится молитвой. У меня тогда валенок порвался. Не просто подмокал — а подошва отстала, и идти в тайгу стало невозможно. Мороз под сорок, а у меня на столе — старый валенок, обрывки лыковой верёвки да самодельное шило из гвоздя. Сесть чинить — дело на час. Но я взял его в руки и вдруг задумался. Этот валенок я катал сам, ещё с отцом, лет пятнадцать назад. Помнил, как мывали шерсть, как сушили её на солнце, как туго, с мокрыми руками, валяли в станке. Каждый валенок был не вещью, а продолжением ноги, её второй кожей. И вот теперь он сдал. Я развёл огонь погорячее, растопил в ложке смолы, чтобы пропитать нитку. Сидел и штопал. Не торопясь, стежок за стежком, вдевая жёсткую, смоляную нить в дыру за дырой. Руки помнили это движение — ловкое, точное, хоть в темноте делай. Шило входило в войлок с мягким хрустом, игла выныривала с другой стороны, нить тянулась за ней, туго ложась в шов. И пока я штопал, мысль шла сама собой. Вот этот шов — он как моя тропа. Петляет, но крепко держит. Вот эта пропитка смолой — как мои приметы: накопленный опыт, что не даёт промокнуть и сбиться с пути. А весь этот старый, потёртый валенок — как моя жизнь в тайге. Изнашивается, но если руки помнят ремесло, её всегда можно починить. Не заменить новым, а именно починить, продлить, вдохнуть в старую форму новую крепость. Когда я завязал последний узел, откусил нитку зубами и натянул валенок на ногу — внутри стало тихо и спокойно. Не потому что сапог цел. А потому что я в очередной раз убедился: в тайге выживает не самый сильный. Выживает самый терпеливый. Тот, кто умеет не просто пройти по следу, но и зашить прореху в самом себе. Кто может сесть один в холодной избе и разговор со своей душой вести не словами, а стежками, ударами топора, взмахом иглы. Это и есть главное ремесло. Всё остальное — приложение к нему. Переходите в наш канал в МАХ: max.ru/ohotav Там будут выходить все рассказы из данного цикла!✊🏻