ОКЕАН МУДРОСТИ

Случилось это лет семь назад в соседней Ольховке. Помню, приехал за мной Григорий на своем «УАЗике». Мужик он видный был, крепкий, как дуб столетний, только вот корни у того дуба подгнили от горя. Жены не стало у него, Аннушки. Сгорела баба за три месяца, и ахнуть не успели. Остался Гриша с дочкой, Катериной. Ехали мы с ним молча. Смотрю я на него искоса: руки руль сжимают так, что костяшки белые, а в глазах - пустота, будто выгорело всё внутри. - Ты, Семёновна, глянь там… - выдавил он наконец, когда мы уже к его дому подъезжали. - Неладно у нас. Девчонка совсем от рук отбилась. А Лена… Лена старается, да только не каменная она. Лена - это новая жена его. Год как привез из города. Тихая женщина, незаметная. Знаете, есть такие люди - вроде и есть в комнате, а словно тень прозрачная. Кожа у нее бледная, почти бумажная, венки голубые на висках бьются, а запястья такие хрупкие, что, кажется, ветром переломит. Глаза только огромные, серые, и в них - страх вечный плещется. Не за себя страх - за других. Работала она в городе медсестрой в детском отделении, там с Гришей и познакомилась, когда он Аннушку свою до последнего выхаживал. Заходим в дом. Изба у Григория добротная, пятистенок, полы крашеные блестят, половички свежие - видно, Ленина рука. Пахнет пирогами с капустой, уютно вроде. А холод такой могильный стоит, что аж зубы сводит. И не от печки холод - от людей. Сидит в горнице Катя. Тринадцать лет девке. Самый возраст колючий, когда душа без кожи. Сидит, уткнувшись в телефон, ноги на стул закинула. Вся она - как натянутая струна, тронь - зазвенит и лопнет. Взгляд исподлобья, тяжелый, волчий. - Здравствуй, Катюша, - говорю я ласково. Она только плечом дернула: - Здрасьте. И снова в экран. А Лена стоит у притолоки, теребит край фартука, пальцы дрожат. - Садитесь, Валентина Семёновна, - голос у нее тихий, шелестящий, как сухая листва. - Чайку попьем. Сели мы. Лена чашки расставляет, старается не звякнуть, а руки ходуном ходят. Катя вдруг резко встает, стул с грохотом отодвигает: - Не буду я с этой чай пить. И вышла. Дверью не хлопнула, нет. Тихо прикрыла, но с таким звуком, будто гвоздь в крышку гроба вбила. Лена побледнела так, что губы слились с лицом. Села на табурет, лицо в ладоши уронила. - Не могу я больше, Семёновна, - шепчет. - Не принимает она меня. Ненавидит. Я к ней и так, и эдак. И одежду новую, и телефон этот дорогущий, и уроки с ней… А она смотрит на меня, как на пустое место. Или еще хуже - как на врага. Вчера суп варила, старалась, как Гриша любит. Катя зашла, понюхала и говорит: «У мамы суп домом пах, а у тебя - больницей». И вылила тарелку в ведро. Прямо при мне. Я ее по спине глажу, а там лопатки острые, как крылья подбитые, выпирают. - Терпи, - говорю. - Девочка маму потеряла. Ей сейчас кажется, что если она тебя полюбит - значит, маму предаст. Это не злость в ней, Леночка, это боль так кричит. - А у меня? - подняла она на меня глаза, полные слез. - У меня боли нет? Я ведь ее полюбить хотела… Я ведь своих детей не нажила, думала - Бог дочку дал. А она… Прошел месяц. Октябрь в тот год выдался злой, дождливый. Дороги в Ольховке развезло - глина по колено, трактора вязли. Прибежал ко мне сосед ихний, дядя Миша, запыхался, шапка набекрень: - Семёновна! Собирайся! Беда у Григория! Примчалась я. В доме крик стоит, какого стены эти отродясь не слышали. Посреди комнаты стоит Катя. Лицо красное, пятнами пошло, волосы всклокочены. В руках держит ножницы. А на полу валяется платье. Красивое, синее, в мелкий горошек. Ленино платье, выходное, которое ей Гриша на день рождения подарил. Только платья больше нет. Лохмотья одни. Изрезано всё - в лапшу, в клочья. Лена стоит у стены, прижала руки к груди, рот открыт в беззвучном крике. А Гриша… Гриша, черный от ярости, над дочерью навис. - Ты что наделала, гадина?! - ревет он, и голос срывается на хрип. - Ты зачем?! Она к тебе со всей душой, а ты… Замахнулся он. Впервые в жизни на дочь руку поднял. Ремень в руке свистнул. И тут Лена - эта тихая, прозрачная Лена - кинулась коршуном. Закрыла собой Катю, спиной к Грише встала. Удар ремня ей по плечу пришелся. Хлесткий, злой удар. Она даже не вскрикнула. Только дернулась вся, как от тока. - Не смей! - зашипела она на мужа, и в голосе ее вдруг прорезалась такая сталь, что Гриша опешил, руку опустил. - Не смей ее трогать! Катя замерла. Глаза вытаращила. Смотрит на спину мачехи, на которой след от ремня наливается, и молчит. А потом вдруг как толкнет Лену: - Не нужна мне твоя жалость! Ненавижу! Лучше бы ты умерла, а мама живая была! Убирайся! Это мой дом! Мой и мамин! И выбежала вон. В ночь, в дождь, в темень непроглядную. Григорий за голову схватился, на лавку сел, воет: «Господи, за что…». А Лена уже в сенях, сапоги на босу ногу натягивает, куртку какую-то старую на плечи набрасывает. - Куда ты? - кричу ей. - Искать, - бросила коротко. - Она раздетая выскочила. Замерзнет. И ушла в темноту. Я - за ней. Гриша опомнился, фонарь схватил, тоже побежал. Искали долго. Ольховка - деревня большая, оврагов много, да лес сразу за околицей начинается, буреломный, страшный. Дождь хлещет, ветер ледяной до костей пробирает, грязь ноги засасывает. Мы кричим: «Катя! Катенька!». А в ответ только ветер в верхушках сосен гудит: у-у-у… Час бродим, два. У меня уже сердце прихватывает, сил нет. Лена идет впереди, фонариком светит, спотыкается, падает в грязь, встает и снова идет. Лицо у нее белое, как мел, только глаза горят лихорадочным блеском. - Найду, - шепчет. - Должна найти. Не прощу себе, если… Нашли мы ее у старой мельницы, что на краю села, у самой реки. Там крыша давно провалилась, одни стены стоят. Сидела Катя в углу, на куче прелой соломы, сжалась в комочек, дрожит так, что зубы клацают на всю округу. Мокрая насквозь, губы синие. Лена к ней кинулась, куртку свою срывает, укутывает. Катя отпихивается вяло: - Уйди… не надо… - Надо, Катя, надо, - Лена ее к себе прижала, собой греет, по волосам мокрым гладит. - Дурочка ты моя, глупенькая… Принесли домой. Я сразу поняла - дело плохо. Жар у девки начался мгновенно, как пожар в сухом лесу. К утру уже бредила. Пневмония, да тяжелая. В район везти - не проедем. Мост через речку, тот, что к трассе вел, паводком подмыло, закрыли его. А по объездной - только на тракторе, да и то рискованно с такой больной. - Здесь лечить будем, - сказала Лена твердо. - Семёновна, пиши, что надо. Уколы я сама делать умею. И началась битва. Две недели, дорогие мои, две страшные недели смерть ходила вокруг их дома, в окна заглядывала, косой по стеклу скребла. Катя горела. Температура под сорок, ничем не сбивается. Она металась, кричала, звала мать. - Мама, мамочка, забери меня… Здесь холодно… Григорий почернел, постарел лет на десять. Ходил тенью, воду носил, дрова колол, а в комнату зайти боялся. Сядет у порога и голову руками обхватит. А Лена… Откуда только силы взялись в этом прозрачном теле? Она не спала. Вообще. Я приходила утром - она сидит у кровати, держит Катю за руку. Приходила вечером - она там же. Меняла мокрые простыни, с ложечки поила бульоном, уговаривала, как малого ребенка. Однажды ночью, в самый кризис, я осталась у них дежурить. Катя дышала тяжело, с хрипом, каждый вдох - как последний. Лена сидела на полу, положив голову на край матраса. Я задремала в кресле. Просыпаюсь от тихого звука. Смотрю - Лена стоит на коленях перед иконами в углу. Лампадка теплится, свет дрожит на окладе. И слышу я ее шепот. Не молитва это была, нет. Разговор. - Господи, - шептала она, и слезы текли по ее впалым щекам. - Не забирай ее. Ей жить надо. Она же маленькая еще, глупая. Если нужна жертва - меня возьми. Я пожила, я пустая, а у нее всё впереди. Пусть она меня ненавидит, пусть гонит, только пусть дышит. Слышишь? Забери мою жизнь, только ей оставь. Меня мороз по коже продрал. Столько силы было в этом шепоте, столько любви жертвенной, настоящей, какую не в каждом кино увидишь. Потом она встала, шатаясь от усталости, подошла к кровати. Катя застонала, заметалась: - Пить… воды… Лена подхватила чашку, приподняла ей голову. Катя глаза открыла. Мутные, воспаленные, но уже видящие. Смотрит она на Лену. Долго смотрит. На ее круги темные под глазами, на волосы нечесаные, на руки, шершавые от бесконечных стирок и уборок. - Ты почему здесь? - прохрипела Катя еле слышно. - Я всегда здесь, Катюша, - улыбнулась Лена одними губами. - Я никуда не уйду. - Ты… ты меня ремнем закрыла, - вдруг вспомнила девочка. Голос дрогнул. - Больно было? Лена замерла. Поправила одеяло дрожащей рукой. - Нет, родная. Не больно. Больно - это когда ты болеешь. Катя отвернулась к стене. Плечи ее затряслись. И я услышала тихий, сдавленный плач. Первый раз за всё время она плакала не от злости, а от чего-то другого. От оттаивания, наверное. К утру температура спала. Кризис миновал. Выздоровление шло медленно. Зима в тот год была снежная, сугробы в Ольховке намело по крыши. Катя была слабая, худенькая, одни глаза на лице остались. Но атмосфера в доме изменилась. Лед тронулся, господа присяжные, как говорится. Сначала это были мелочи. Катя перестала отворачиваться, когда Лена заходила. Стала брать еду из ее рук без споров. Потом как-то вечером, когда вьюга за окном бушевала, Лена сидела рядом и вязала носок. - Красиво, - вдруг сказала Катя. - Это мне? Лена спицы выронила. Подняла глаза, не верит ушам своим. - Тебе, Катюша. Шерсть мягкая, козья, чтобы ножки не мерзли. - Спасибо, - буркнула Катя. И добавила тихо, глядя в потолок: - Тётя Лена. Не «мама», нет. Но и не «ты», не «эй». «Тётя Лена». Для Лены это было дороже любой медали. А весной, когда в Ольховке сады зацвели так, что воздух стал густым и сладким, я увидела картину, которую не забуду. Иду мимо их дома. Солнце шпарит, грачи орут, ручьи звенят. У Григория в палисаднике старая яблоня растет, еще дедом посаженная. Ветви раскидистые, все в белом цвету, как в пене. Под яблоней скамейка. Сидит на ней Лена. Похудела она за зиму еще больше, совсем прозрачная стала, но лицо светится каким-то внутренним покоем. А рядом сидит Катя. У нее в руках книга, она читает вслух. А голова ее… голова лежит у Лены на коленях. Лена перебирает ее волосы, вынимает из них запутавшиеся лепестки яблони. Осторожно так, нежно. Катя дочитала главу, закрыла книгу. Подняла голову, посмотрела на Лену снизу вверх. - Тёть Лен, - говорит. - Что, хорошая моя? - А папке на день рождения что дарить будем? Я думаю, может, шарф связать? Ты научишь? Лена улыбнулась - и словно солнце второе зажглось. - Научу, конечно. И шарф свяжем, и торт испечем. Тот самый, «Наполеон», который ты любишь. Катя помолчала, покрутила пуговицу на Лениной кофте. - Знаешь… - сказала она вдруг очень серьезно. - Мама мне снилась сегодня. У Лены рука замерла. - И что? - спросила она шепотом. - Она улыбалась, - Катя шмыгнула носом и прижалась щекой к Лениной руке. - Сказала: «Спасибо ей передай. У меня теперь душа за тебя не болит. Ты в хороших руках, Катенька». Лена наклонилась и поцеловала ее в макушку. И я увидела, как по щеке ее скатилась одна-единственная слеза. Но это была счастливая слеза, светлая. С тех пор прошло пять лет. Ольховка наша расцвела, газ провели, дорогу подлатали. Катя выросла красавицей, вся в отца - статная, чернобровая. Учится в городе, на учителя начальных классов. Говорит: «Хочу детей учить добру, как меня научили». На выходные я заглядывала к ним. У Григория юбилей был, пятьдесят лет. Стол накрыли во дворе, под той самой яблоней. Гостей - полдеревни. Катя носится с тарелками, смеется, щеки румяные. Лена сидит во главе стола, рядом с мужем. Григорий обнимает ее за плечи, смотрит на нее с такой нежностью, что завидно становится. Поправилась Лена, расцвела, глаза спокойные стали, уверенные. Встает Катя тост говорить. Бокал подняла, обвела всех взглядом. - Я, - говорит, - хочу выпить за своих родителей. За папу, который моя стена. И за… Она запнулась на секунду. Посмотрела на Лену. Прямо в глаза. - И за маму. За мою вторую маму, которая меня своим сердцем отогрела, когда я совсем замерзла. Спасибо тебе, мамочка. Тишина повисла такая, что слышно было, как шмель в цветке гудит. У мужиков ком в горле встал, бабы платочками глаза промокают. А Лена… Лена лицо руками закрыла и заплакала. Катя к ней подбежала, обняла крепко-крепко. И сидели они так, обнявшись, две родные души, сросшиеся через боль и прощение. И знаете, что я вам скажу, дорогие мои? Нет чужих детей. И нет чужой беды. Есть только недолюбленные, недогретые души. Иногда, чтобы лед растопить, не нужно солнце жаркое. Нужно просто тихое тепло, терпение и вера. Вера в то, что любовь - она сильнее смерти, сильнее обиды, сильнее всего на свете. Катя с Леной… Они часто по вечерам гуляют. Идут под руку, о чем-то шепчутся, смеются. И никто в Ольховке уже и не помнит, что они друг другу не родные по крови. Потому что родство - оно не в крови, оно в душе.

— Зелёные же ещё. – Предупредила Юля мальчишку, который, буквально повиснув на заборе, пытался сорвать сливы с большого дерева. Мальчишка был Юле незнаком. А вот слива и забор очень даже. Это был бабушкин забор и бабушкина слива. Юля сидела на крыше сарая, поэтому мальчишка её не заметил. Она же наблюдала за ним уже некоторое время. Хyдой, загорелый почти до черна, шорты с oтoрвaнным карманом. На вид лет семь. Проходя мимо, он остановился и сперва только смотрел на сливы. Потом, несколько раз обернувшись, убедившись, что улица пуста, начал карабкаться на забор. Получилось довольно ловко. Но дотянуться до слив даже с забора было тяжеловато. Так вот, понаблюдав за всем этим, Юля подумала, что сливы, действительно, ещё зелёные. От таких и живот запросто разболится. Поэтому Юля и решила предупредить мальчика. От неожиданности мальчишка вздрогнул и чуть не yпал за забор. Обернувшись на голос, испуганно уставился на Юлю, но cпрыгнуть не решался. — Недели через две приходи. Доспеют. Я тебе в корзинку наберу. – Продолжила Юля. — Не надо. – Буркнул мальчишка и cпрыгнул на траву. — Раз не надо, зачем сейчас тогда полез? — Надо значит было! – Огрызнулся мальчишка. — То надо, то не надо. Смешной ты. – Рассмеялась Юля. – Как тебя зовут? Здесь живёшь? — Юркой зовут. Там живу, у реки. – Юрка махнул рукой. И вновь посмотрел на бурые сливы. — А меня Юля. Я к бабушке приехала. Скучно тут. Может, на реку пойдём? – Юля посмотрела на яркое солнце. День был жаркий, для купания самое то. Юрка переминался с ноги на ногу, глядя исподлобья, то на Юлю, то на сливу, то на пустую улицу. — Ладно, пойдём. — Здорово! – Обрадовалась Юля и ловко спустилась с крыши сарая. – Сейчас, подожди пять минут. – Крикнула она и скрылась за воротами. Через пять минут Юля вышла, держа в руках большую корзину. – Полотенце, пирожки и морс. – Прокомментировала она. – Давай по очереди понесём. Далеко до реки? – Юля тараторила безумолку. — Давай, понесу. – Юрка взял корзину. – Не далеко. – В отличие от новой подруги, Юрка был краток. Они пошли по пыльной дороге в сторону реки. Юля задавала множество вопросов и рассказывала о себе всё подряд. Юрка был хмур, отвечал, бурча себе под нос, и всё время косился на корзинку. — Тяжело? Давай я понесу? – Юля заметила Юркин взгляд. — Не тяжело. Сам понесу. – Ответил Юрка. А помолчав, спросил. – А пирожки с чем? — С яйцом и луком. Ещё с земляникой. Бабушка вкусные делает, пальчики оближешь. — Можно один мне? – Спросил Юрка. Голос его дрогнул. — Конечно, это я нам взяла. Искупаемся и будем есть. Как на настоящем пикнике. – Ответила Юля, пытаясь на ходу поймать голубую бабочку. — А можно мне сейчас? – Голос Юрки снова дрогнул. — А дак ты голодный, сказал бы сразу. Давай достану аккуратно. Тебе с чем? — С яйцом. Юля достала румяный, ещё тёплый пирог и протянула Юрке. — Ого! Да ты, и правда, голодный. – Юля рассмеялась, глядя с какой скоростью Юрка проглотил пирог. Юрка отвернулся. – Сейчас дойдём, я ещё достану. И морс налью. Кружки бабушка тоже положила. Вскоре ребята дошли до жёлтого песчаного берега. Никого не было. Юля и Юрка расположились в тени, под деревом. Расстелив одно из полотенец Юля разложила мешочки с пирожками и разлила морс в две небольшие алюминиевые кружки. — Налетай! – Улыбнулась Юля и первой взяла пирожок, присаживаясь на траву. Юрку долго просить не надо было. Он уплетал пирожки один за другим. – Вкусно? – Спросила Юля. — Угу. – Ответил Юрка с набитым ртом. — А у тебя бабушка есть? – Спросила Юля. — Нет. – Юрка, как будто разозлившись, резко поднялся и вытер руки о шорты. – Пошли купаться. Вода была тёплой. Юля плохо плавала, поэтому глубоко не заходила. И никак не могла окатить волной Юрку, который плавал быстро и уверенно. Глядя на озорную Юлю, Юрка постепенно оттаял. Весь день они провели на берегу. Играли в пиратов: по очереди закапывали и искали в песке клад – большой гладкий камень. Устраивали состязания китов, выплёвывая, кто дальше фонтанчики воды. И договорились, что будут дружить всё оставшееся лето. А на следующее Юля снова приедет. Когда, уставшие, шли обратно, Юля спросила. — Где твой дом? Ты говорил, у реки живёшь? — Да там, дальше. Не видно отсюда. – Юрка сделал неуверенный жест в сторону. — Вот ты где, бездельник! – Раздался вдруг зычный окрик. Юля обернулась. Из-за покосившегося забора вышла женщина и уставилась на ребят. Женщина эта показалась Юле странной. Какой-то всклокоченной и неряшливой. Шатающейся походкой женщина направилась в сторону ребят. — Где был? Вот отец тебе задаст! – Женщина говорила громко, а когда подошла ближе Юля заметила, как Юрка попятился. Но увернуться от затрещины ему не удалось. – Пожрать принёс? – Спросила женщина, и Юля поняла, что женщина пьяnaя. Когда-то в городской квартире у Юли с родителями был сосед, дядя Лёва. Он был безобидный, тихий, но Юля слышала, как родители обсуждают, что дядя Лёва пьёт вoдку без прocыха. Так вот, дядя Лёва и ходил так же, пошатываясь, и пахло от него так же неприятно. — Иди! – Юрка сунул в руки, замершей от удивления Юли, корзину. – Иди! – Повторил он и даже слегка толкнул Юлю в спину. Юля задумчиво зашагала в сторону дома. Вечером, забравшись в уютное бабушкино кресло, Юля подумала: «Вот отчего Юрка был такой голодный. Мать пьёт. Отец, наверное, тоже. А у Юрки и шорты рваные. А сам он смешной. И плавает здорово». — Бабуль, а ты знаешь, кто живёт в кривом доме у реки? — Петровы живут. – Отозвалась с кухни бабушка. – Семён, да Марья. Не путёвые они. А ты почему спрашиваешь? – Бабушка вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. — А Юрку ты знаешь? – Ответила вопросом Юля. — Кто ж его не знает, беспризорника. Целыми днями по деревне мотается, глядит, что где плохо лежит. Весь в родителей. Ничего путёвого и из него не выйдет. Oбидел тебя что ли? — Нет, не oбидел. – Юля хотела рассказать, что Юрка совсем не такой, как его родители. Что он хороший. Он не виноват, что дома есть нечего. Но бабушка уже oтрeзала: — Не водись с ним! – И ушла обратно на кухню. На следующий день Юля нарезала бутербродов, отлила из большой банки молока и отправилась к Юркиному дому. Но чем ближе она подходила, тем страшнее ей было. Не хотела бы она встретиться с Юркиными родителями. Юля на цыпочках подкралась к забору – тишина. Заглянула во двор – никого. Заходить она не решилась, поэтому отправилась к реке: может быть, Юрка там. И точно, Юрка сидел на берегу, со злостью бросая в воду мелкие камешки. — Чего пришла? – Огрызнулся Юрка, услышав, как песок захрустел под Юлиными ногами. — Пришла. – Юля не знала, что ещё сказать. Просто села рядом и поставила корзинку между собой и Юркой. Юрка не поворачивался. — Хочешь бутерброд? – Спросила Юля. — Нет. – Юрка так и не повернулся. — Ты не виноват, что твои родители такие! Ты не такой! Слышишь?! – Юля почти кричaла на Юрку. И тут он повернулся. По его чумазым щекам текли слёзы. — Я думал, ты больше не придёшь. – Почти шёпотом сказал Юрка. – Никто не захочет дружить с таким, как я. — Глyпocти! Я буду! – И Юля полезла в корзинку, доставая припасы. – Давай поедим и пойдём искать золото. – Улыбаясь, предложила она. – Как настоящие золотоискатели. Будем промывать песок, и, может быть, найдём настоящие сокровища. Если найдём, я свою половину всю-всю тебе отдам. — Не надо. – Юрка улыбнулся и взял бутерброд. Целый месяц ребята были практически неразлучны. Бабушке Юля говорила, что играет с соседскими ребятишками. Хотя на самом деле соседские ребятишки дразнили и Юлю, и Юрку, когда проходили мимо. Юрка пытался огрызаться в ответ, но Юля одёргивала его: «Не обращай внимания, они просто глyпые». Но однажды один из мальчишек кинул в них камнем. Камень угодил Юле в плечо. Было очень больно, из Юлиных глаз брызнули слёзы. Юрка бросился на обидчика с кулаками. Мальчишки подрались. Юрка победил, но разорвал свою давно вылинявшую на солнце футболку. За что вечером получил от пьяnoго отца. На следующий день под глазом у Юрки красовался огромный синяк. Юля расплакалась, считая, что всё это из-за неё. — Не рeви. – Буркнул Юрка в своей манере. – Бывало и хуже. — Скоро лето закончится. – Сказала Юля в другой раз, задумчиво водя соломинкой по песку. – Я во второй класс пойду уже. А ты? — Не знаю. – Ответил Юрка. – Наверное, не пойду в школу. Мать и не вспомнила даже. Школа в соседней деревне. Другие на автобусе ездят. А у меня и портфеля-то нет. – Он уже не стеснялся говорить о своей семье. — Как же так? А где ты научишься писать, считать? Юрка не ответил. На следующий день приехали Юлины родители. Через несколько дней семья должна была вернуться в город. — Мама, если бы ты знала, что какой-то ребёнок несчастен, что бы ты сделала? – Спросила Юля, когда они с мамой вечером накрывали стол к чаю. — Постаралась бы ему помочь. Ведь все дети должны быть счастливыми. – Улыбнувшись, ответила мама. – А кто этот ребёнок и почему он несчастлив? Юля рассказала маме всё без утайки. — Мама, давай заберём Юрку к нам. – Юля заглянула маме в глаза. — Так, так, давай-ка разберёмся с этим завтра. – Строго ответила мама. А когда Юля уснула, мама рассказала о ситуации папе. — Спился, значит, Семён. – Ответил папа, потирая подбородок. – Мальчишками учились вместе. Они тогда ещё с Машей дружили. А ведь у них и из родни никого не осталось. Жалко мальчишку, если так всё плохо, как Юля рассказывает. Схожу завтра к ним. Дверь была открыта. С порога несло затхлостью. — Есть кто дома? – Окрикнул Юлин папа. Ответа не последовало. Папа вошёл в дом и поморщился. Всюду царили грязь и беспорядок. В комнате, на продавленном диване, одну из ножек которого заменяли стоящие друг на друге кирпичи, спал хозяин. — Семён! – Ещё раз окрикнул Юлин папа. Семён что-то неразборчиво промычал в ответ. Потом приоткрыл глаза и грубо спросил: — Ты кто? Чего надо? — Не узнаёшь? Алексей. Алексей Горячевских. Учились вместе. — Ну и? Учились. Чего надо? – Семён приподнялся. – Машка! Машка, ты где? Выпить есть чё? – Крикнул Семён в сторону дверей. Алексей предположил, что там должна была быть кухня. Ответа не последовало. – Выпить есть? – Снова спросил Семён, но уже обращаясь к Алексею. — Нет. Семён, ты работаешь? — Дyрaки пусть работают. Машка! Где тебя носит?! – Семён шаткой походкой поплёлся в кухню. – Юрка, зараза! Где их черти носят? Алексей понял, что разговаривать бесполезно. Ещё раз огляделся и вышел из дому. — Ничего не понимаю, куда смотрит опека, соц.защита иди кто там должен такими делами заниматься? – Алексей возмущённо рассказывал об увиденном жене. – Оля, Оля! Там же совершенно нет условий для ребёнка. — Мам, пап! – Ольга не успела ответить, в комнату вбежала Юля. – Можно Юра к нам на обед придёт? — Конечно, через час приходите. – Мама, как всегда улыбнулась. Юля вприпрыжку скрылась за дверью. Через час она вернулась, таща за собой упирающегося Юрку. — Мама и папа, очень хорошие, добрые. – Уговаривала Юля, крепко держа за руку Юрку. – А бабушка тебя просто не знает. Мама глубоко вздохнула, увидев щуплого Юрку. Папа нахмурил брови. Бабушка закатила глаза. Но, не смотря, на неопрятный внешний вид, за столом Юрка вёл себя скромно и очень вежливо. К концу обеда даже бабушка перестала поджимать губы. Вечером Юля опять задала маме свой вопрос: — Видишь, мама, Юрка хороший. Давай заберём его с собой в город. — Но так нельзя. – Растеряно развела руками мама. – Здесь должны разбираться специальные структуры. — И как они разберутся? В детский дом отправят? – Вмешался в разговор папа. – А потом что? Нет. Решено. Оформим всё как положено, и Юрка едет с нами. Оля, ты согласна? — Алексей посмотрел на жену. — Как же я вас люблю. – Мама одарила семью своей нежной улыбкой. – Значит решено! Юля захлопала в ладоши от радости. И хотела прямо сейчас бежать за Юркой, но родители предупредили, что всё это не так просто. И всё, действительно, оказалось не так просто. Были долгие запросы, разбирательства, оценки и прочее и прочее. Через полгода Юлиной семье разрешили оформить опеку над Юркой. Накануне Юля заботливо готовила комнату для Юрки, раскладывая на новом письменном столе яркие тетради и другие школьные принадлежности. Родители с волнением и нежностью наблюдали за дочерью. — Так здорово, что у меня есть младший брат! – Щебетала Юля, в очередной раз проверяя, не забыла ли она какую-нибудь мелочь. А на следующий день со всех ног бежала навстречу Юрке, когда они с родителями приехали забирать его из центра временного содержания. Юрка тоже был счастлив, это было заметно даже с его привычкой не показывать эмоций. — А, может, и третьего заведём? – Шепнул Алексей, обнимая Ольгу за плечи. — Поживём – увидим. – Рассмеялась Ольга и скомандовала. – Ну а теперь, семья, едем выбирать торт! Автор: Светлана Гесс

Женщина приютила замерзающих на вокзале стариков — через неделю на пороге объявился их сын и потребовал деньги за похищение Наталья вышла из здания почты, прижимая к груди тяжелую коробку. Ветер тут же швырнул в лицо горсть колючей снежной крупы. Канун праздника, парковка забита, люди мечутся с пакетами, а у самого входа на автовокзал — тишина. Словно вакуум. На обледенелой железной скамье сидели двое. Старик в курточке, насквозь пропитанной инеем, и маленькая женщина, закутанная в поношенное пальто. Мужчина обнимал её так крепко, будто пытался врасти в её тело, передать последнее тепло. У женщины на щеках застыли настоящие ледяные дорожки — слезы замерзли прямо на лету. Наталья бросила коробку в багажник и почти бегом вернулась к ним. — Вы чего здесь? — она дотронулась до плеча старика. Ткань куртки стояла колом, как картон. — Вокзал же открыт, идите внутрь! Мужчина поднял голову. Кожа на лице серая, губы серые, только глаза — два уголька. — Нельзя, — голос был сухим шелестом. — Сын сказал, здесь ждать. У ворот. Чтобы он нас в толпе не искал. — Когда он должен был быть? — В десять. Автобус в девять пришел, он сказал: «Ждите у входа, я мигом». На часах было начало второго. Минус девять с ветром. Наталья, видевшая за годы работы в больнице всякое, поняла: еще час, и забирать их будет уже не сын, а спецтранспорт с мигалками. — Вставайте. Живо. Моя машина вон, синяя. — Мы не можем, — прошептала женщина, едва шевеля губами. — Виктор, вдруг Дима приедет, а нас нет? Он же рассердится... — Не приедет он, Люда, — старик вдруг всхлипнул, страшно, по-мужски, без слез. — Он телефон выключил. Еще в пол-одиннадцатого. Наталья подхватила женщину под локоть. Та была легкой, как птица, одни кости. — Ко мне поедем. Согреетесь, чаю выпьете, а там разберемся. Дома пахло уютным жильем: жареной картошкой и старыми книгами. Наталья усадила их на кухне у радиатора. Дети, десятилетний Кирилл и маленькая Полинка, затихли в коридоре, выглядывая из-за косяка. — Мам, это кто? — шепнул Кирилл. — Гости, Кирюш. Достань папины шерстяные носки из комода. Те, что толстые. Виктор Иванович сидел, обхватив кружку с чаем. Руки его, огромные, в мозолях и старых шрамах, ходили ходуном. — Я плотник, — вдруг сказал он, глядя в пространство. — Пятьдесят два года в столярке. Весь дом Диме сам поднял, от фундамента до конька. Каждую плашку шлифовал, чтоб он занозу не посадил. А он... «Папа, пойми, у меня бизнес, у меня Алина. А дом я продал, деньги в обороте нужнее. Вы в городе не пропадете, там соцзащита сильная». Людмила Петровна только молча качала головой. Она все еще не сняла платок, сидела, сжавшись в комок. — У него дом — три этажа, — продолжал Виктор. — Гостевой домик пустой стоит. А он нас на автобус... Сказал, там у вокзала люди встретят, помогут с жильем. — Какие люди? — Наталья замерла с половником. — Да никто, дочка. Обманул он нас. Чтобы в глаза не смотреть, когда уезжать будем. Неделя пролетела в какой-то хлопотной суете. Виктор Иванович, едва окрепнув, взялся за дело. Починил вечно скрипевшую дверь в ванную, перебрал ящики на кухне. Кирилл ходил за ним хвостом. Они вместе доделали скворечник, который Наталья полгода не решалась выбросить после ухода мужа. Людмила Петровна потихоньку оттаяла, начала помогать Полинке с уроками. Оказалось, она сорок лет начальные классы вела. Дом ожил. Гнетущая тишина вдовства, в которой Наталья жила последние месяцы, наконец отступила. А в субботу под окнами взвизгнули тормоза. Наталья вышла в коридор, чувствуя, как внутри все сжимается. На пороге стоял мужчина. Дорогое пальто, холеное лицо, тяжелый взгляд. За его спиной маячила женщина в норке, брезгливо поджав губы. — Где они? — мужчина шагнул в квартиру, даже не сняв ботинок. — Я за родителями. — Вы Дмитрий? — Наталья преградила ему путь. — Я Дмитрий Беляков. И я требую вернуть моих родителей. То, что вы сделали — это похищение. Мои юристы уже готовят иск. — Похищение? — Наталья почти рассмеялась от абсурда. — Ты их на морозе бросил, Дима. Мать твоя посинела вся. — Это была временная мера! — выкрикнул он. — Мы не успели подготовить документы в пансионат. А вы их заманили, обработали... Мы знаем про отцовский счет. Там шестнадцать миллионов. Виктор Иванович вышел из комнаты. Он казался очень спокойным. Только рука, лежащая на плече Кирилла, побелела. — Счёт, значит, Дима? — голос старика был низким. — О нем ты вспомнил? — Папа, поехали домой. Ты не понимаешь, эта женщина — мошенница. Она хочет твои деньги. Мы сейчас же едем в нормальный центр, там врачи, уход... — Уход у нас уже есть, — отрезал Виктор. — Настоящий. А насчет денег... — это ты лихо придумал. Только денег нет. Дмитрий замер. — В смысле? — В смысле, что я вчера оформил дарственную на этот счет. На имя Натальи. На досмотр нас с матерью и на учебу этим детям. Это была ложь. Наталья знала, что они ничего не оформляли, но она промолчала. Дмитрий побагровел. Он шагнул к отцу, занеся руку, но Кирилл вдруг выставил вперед локоть, закрывая деда. — Не трогайте его! — крикнул мальчик. — Уходите отсюда! Вы плохой! Мой папа никогда бы так не сделал! — Молчать, щенок! — рявкнул Дмитрий. — Уходи, Дима, — Людмила Петровна показалась в дверях. Глаза её были сухими. — Я за эту неделю вспомнила больше, чем за последний год. Вспомнила, как ты маленьким был. И как на вокзале нас оставил, тоже вспомнила. Это не лечится, сынок. Никакими деньгами. — Вы еще приползете! — Дмитрий развернулся, едва не сбив свою Алину. — Когда она вас выставит через месяц, ко мне не звоните! Дверь захлопнулась с таким грохотом, что в серванте зазвенел хрусталь. На кухне воцарилась тишина. Наталья посмотрела на Виктора Ивановича. — Про дарственную... зачем вы так? Он же теперь не отстанет. — Отстанет, — старик тяжело опустился на табурет. — Ему деньги были нужны, а не мы. А денег он не получит. Я их сегодня в другой банк перевел, на закрытый счет. А завтра мы к юристу сходим. Настоящую дарственную оформим. — Виктор Иванович, не надо... — Надо, Наталья. Надо. Полинка подошла к Людмиле Петровне и прижалась к её коленям. — Бабушка, не плачь. Мы завтра скворечник вешать будем. Синий. Как ты любишь. Наталья смотрела на них и понимала: впереди суды, крики и, возможно, долгая борьба. Но когда она закрывала глаза, она видела не лицо разъяренного Дмитрия. Она видела синий скворечник на березе и двоих стариков, которые нашли дом там, где их никто не ждал.

— Гришенька, собирайся, за тобой пришли. Мальчик поднял голову и посмотрел на Александру Сергеевну с надеждой. Такое у них бывало — вдруг открывалась дверь, и воспитательница говорила: «Собирайся, за тобой пришли». Дети прилипали к окнам и смотрели, как ребенок идет к воротам, держа за руки новых маму и папу. Многие плакали, а многие молча сопели, надеясь, что в следующий раз назовут его имя. Гриша встал. — За мной? — За тобой, миленький, пойдем скорее. *** Александра Сергеевна улыбалась, а в глазах стояли слезы. Она долго мучилась с Гришей — учила его заново жить, учила доверять людям. Гриша помнил, как его оставили в детском доме. Помнил, хоть и делал вид, что забыл. Мать привела его к воротам, сказала ждать, пока его заберут, но Грише было уже шесть, и он понимал, что заберут — значит, насовсем. А он не хотел, он хотел жить дома. — Мама, не оставляй меня! Пожалуйста. Я больше не буду баловаться, не буду просить есть, я буду тихо сидеть... Он хватал мать за руки, плакал. Но она отталкивала его и повторяла: — Ты привыкнешь, тебе здесь хорошо будет. А мне тоже жить хочется! Валера сказал — никаких детей! Она оттолкнула и Гришу и побежала прочь, но мальчик бежал следом. Мать остановилась. — Да за что же мне это наказание?! Она схватила Гришу за руку и потащила к воротам. По пути отстегнула ремешок от сумки, а потом просто привязала его руку к забору и побежала. Гришку нашли часа через два, обессиленного от слез. Сразу поместили в изолятор, доктор вколол ему успокоительное. Но мальчишка закрылся в себе. Он больше не плакал. Он больше не улыбался. Он вообще был больше похож на робота, чем на человека. Его возили к психиатру, он даже лежал в какой-то больнице. Но толку ноль. И тогда Александра Сергеевна разыскала его мать. Дверь открыла молодая женщина, нормальная с виду. — Что же вы делаете? Ваш ребенок погибает от того, как вы с ним поступили. Женщина юркнула на площадку, оттеснив Александру. — Тише, тише… Валера услышит. Не приходите больше. Я так решила и не передумаю. Уходите. И она скрылась в квартире. Целый год Александра Сергеевна пыталась достучаться до души Гриши, убеждала его, что предать могут только раз. Больше никогда. Не могла же она ему сказать, что просто каждый следующий раз уже не так больно. Сначала Гриша просто молчал. Слушал ее, не улыбался. Никогда даже голову не поворачивал. Потом стал прислушиваться, что-то отвечать. Александра Сергеевна радовалась по-детски, а директор говорил: — Нельзя так. Вы, конечно, должны быть доброй и внимательной, но так жить жизнью каждого ребенка — значит сжечь себя дотла. Но она по-другому не могла. Когда директор сказал, что приехали усыновители Гриши, она даже всплакнула немного, на была очень рада за мальчика. *** Гриша обернулся на детей. Все с нескрываемой завистью смотрели на него. И тогда он улыбнулся: у него будут мама и папа. Конечно, он до сих пор любил свою настоящую маму, но он будет любить и новую. В кабинете директора его ждали улыбчивая женщина и строгий мужчина. Гриша поздоровался и остановился. Женщина встала: — Гришенька, а мы за тобой. У нас красивый дом, тебе понравится. И даже комната своя у тебя будет. Александра Сергеевна проводила их до машины. Гриша крепко обнял ее, а она поспешила уйти, чтобы не расплакаться. *** Прошел год с того дня. Она гуляла с детьми во дворе. — Александра Сергеевна, если я не ошибаюсь? Женщина обернулась. Перед ней стоял мужчина, держа за руку Гришу. — Папа, можно я к ребятам пока? — Да, Гриша, беги. И мальчишка рванул туда, где были все его старые друзья. — Мы можем поговорить? Александра Сергеевна смотрела на него настороженно. — Да, конечно. Какие-то проблемы с Гришей? — Да нет, он неплохой мальчишка. Только, понимаете... Моя жена, наконец, забеременела. Мы ждали этого пятнадцать лет, думали, что уже не получится… Через месяц ей рожать. В общем, мы опасаемся за своего родного ребенка. Вы же понимаете, какая наследственность у таких детей. Александра уже начала понимать, к чему клонит этот мужчина. — Нет, вы этого не сделаете! — Послушайте, только не нужно давить на совесть. Мой родной ребенок мне гораздо ближе. Он протянул ей пакет с бумагами и быстрым шагом пошел к воротам. Через минуту машина отъехала от детского дома. Александра даже боялась смотреть в сторону Гриши. Она позвонила директору. *** После того, как Гришу бросили во второй раз в его маленькой жизни, Александра больше не говорила ему, что предают только раз. Она вообще больше ничего не говорила, потому что прекрасно понимала, что Гриша больше не поверит ей. Впервые в жизни она видела ребенка, который плачет внутри себя. То есть он не плакал так, чтобы видели другие. Но когда удавалось заглянуть ему в глаза... Даже самому становилось больно. Как-то, прошло уже полгода, а может чуть больше, Александра и другой воспитатель вели одну из групп детского дома в цирк. Дети весело переговаривались, все были в предвкушении зрелища. Дорога шла через парк, где в выходной день было очень много гуляющих. И вдруг Гриша вырвал у воспитателя свою ручонку и бросился в сторону. — Мама! Папа! Александра слишком поздно заметила гуляющую с коляской пару. Зато она отлично рассмотрела испуганные глаза женщины и злые — мужчины. Гриша ухватился за женщину. Она обняла его, но мужчина стал отрывать Гришу от нее. — Прекрати! Что ты устраиваешь тут цирк? Ему почти удалось оторвать Гришу, но тут мальчик вцепился зубами в его руку. Вцепился так, как будто от этого зависела его жизнь. Тот взвыл и наотмашь хлестанул ладонью Гришку по лицу. Мальчишка полетел на землю, а женщина упала перед ним на колени. — Гриша, Гриша! Откуда ты? Почему ты с группой? Мне Вася сказал, что тебя потребовали обратно твои родители… Александра выхватила у нее из рук Гришу, прижала к себе. Не смогла сдержаться: — Таких, как ваша семья, нельзя подпускать к детям. Категорически! И развернулась, унося тихонько подвывающего Гришу. А женщина осталась стоять, непонимающе глядя им вслед. Потом перевела взгляд на мужа. Тот сказал: — Прокусил руку, гаденыш. Сразу видно, наследственность! — Вася… — Да, Светочка... — Вася, что все это значит? — Светочка... Я все тебе объясню, и ты поймешь, что я поступил совершенно правильно. — Мне кажется, что уже не нужно никаких объяснений. Женщина вытащила телефон. — Света, ты совершаешь огромную ошибку! Ну подумай сама, кому ты будешь нужна с ребенком? И папины деньги не помогут! А еще я всем расскажу, какая ты! Расскажу, что гулящая, пьющая… Она в изумлении опустила руку с телефоном. — Ты сейчас что, мне угрожаешь? - женщина зло рассмеялась. — Как же хорошо, что мы встретили Гришу! Вот я как знала, что этот парень откроет мне на тебя глаза. Она поднесла телефон к уху. — Папуль, привет. Ты не против, если мы с Катюшей немного поживем у вас? Конечно, мы придем сами. Муж? Папа, у меня нет больше мужа. Только на бумагах, да и то временно. Всего этого Александра Сергеевна уже не видела. Она, оставив всю группу на второго воспитателя, бежала со всех ног к зданию детского дома, прижимая к себе Гришу. Мальчика раздели, уложили. И она присела рядом с ним. — Гриша… Он неожиданно повернулся к ней. — Александра Сергеевна, а разве так бывает? Ну бывает, чтобы детей так не любили? Причем все... И мама, и мама Света, и папа Вася... — Солнышко… Понимаешь, просто так получилось. Но… Александра замолчала. Она не знала, что сказать. Гриша уснул, наплакавшись, и она вышла из комнаты. А вечером ее пригласил к себе директор. Войдя в комнату, сразу увидела ту женщину, Светлану. С ней был еще какой-то пожилой мужчина. Светлана сразу вскочила, бросилась к ней. — Как Гриша? Александра Сергеевна холодно посмотрела на нее. — А вы как думаете? Директор встал. — Александра, подождите. Тут не все так просто… И тогда заговорила Светлана: — Понимаете, я понятия не имела, что Василий вернул Гришу в детский дом. Очень тяжелая беременность, почти все время в больнице… Мне Василий сказал, что приходила мать Гриши, валялась в ногах и просила отдать сына. Якобы и сам Гриша плакал и этого просил. Я же не зверь... Конечно, поревела немного. Я очень привязалась к Гришке, он хороший. Да и папа с мамой... Она посмотрела на пожилого мужчину. Тот положил ей руку на плечо. — Василий... Он оказался не очень хорошим. Дело в том, что мой папа очень состоятельный, теперь я понимаю, что поэтому Василий и женился на мне. А я верила, что его чувства искренние! А теперь вскрылись некоторые подробности… помимо Гриши. В общем, мы разводимся. Василий все скрывал, потому что сам-то он ничего не стоит. Работал у отца... Скорее зарплату получал, потому что работать, как оказалось, он не любит. Скажите... Как мне поступить, чтобы вернуть Гришу? Я не смогу себя простить, если не сделаю этого… И Светлана заплакала. Директор подумал. — Я предлагаю сначала поговорить с Гришей. Не факт, что мальчик все поймет, а если поймет, то мы просто через суд отменим отказ, как подделанный вашим бывшим мужем. Светлана встала. — Покажите, куда идти. Они шли по коридору, и сердце Александры ухало в такт шагам. Она молилась за то, чтобы Гриша простил Светлану. До комнаты оставалось еще прилично, когда ее дверь открылась. Оттуда вышел Гриша и вдруг замер. Он увидел людей, которые шли в его сторону. Замер... Александра Сергеевна внимательно на него смотрела, готовая в любой момент броситься успокаивать. Но этого не потребовалось. Гриша вдруг сделал шаг вперед и прошептал: — Мама... Дедушка… Светлана кинулась вперед, а Гриша к ней навстречу. Через секунду она сжимала его в объятиях. Тут и дедушка подоспел. Они стояли обнявшись, а Света шептала: — Прости, прости меня... Я не знала, что папа Вася так поступил.. Пойдем домой? Там тебя Катюша ждет... И кот по тебе скучает... Прости нас всех... *** Директор закрыл глаза на все правила и отпустил Гришу со Светланой и её отцом. Но сказал, что каждый день в дневное время, до решения суда, мальчик должен быть здесь. Они были на все согласны. Александра стояла на крыльце, провожая взглядом мужчину, который нес Гришу на руках, и Светлану, которая держала Гришу за руку. Какая же все-таки странная штука жизнь... Такие повороты делает, что только держись. Потом вздохнула и повернулась к двери. Вчера привезли очень сложную девочку, нужно попробовать с ней поговорить…

— Вы кто? — спросила Лариса, открыв дверь и увидев женщину с испуганным лицом. — Катерина, — представилась гостья. — Невеста Славика. — Простите, какого Славика? — Вашего бывшего мужа. — Ярослава, что ли? — Да. — Так бы и сказали. А то «Славика». Слушаю вас. — Вы не разрешите мне войти? — Не разрешу, — ответила Лариса. — Говорите здесь. У меня много дел. Катерина сделала лицо как можно проще и трогательнее. — Простите, Лариса, — произнесла она. — Я очень волнуюсь. И прийти к вам мне было не так уж и просто. Но простота и трогательность Катерины на Ларису не подействовали. — Допустим, — холодно произнесла Лариса. — А от меня-то вы что хотите? Но Катерина не сдавалась и продолжала изображать из себя невинно обиженную жертву. — Вы на меня как-будто сердитесь? — спросила она. — Может, я вам неприятна? — Я на вас не сержусь. Но вы мне неприятны. — Странно. — Что вам странно? — Я не так представляла себе эту нашу встречу. Я думала, мы мило побеседуем за чашечкой горячего ароматного кофе с пирожными. — С какой стати? — Ну, не знаю, — не спеша и тщательно подбирая слова, ответила Катерина. — Видите ли, я много читаю и смотрю телевизор. Преимущественно — мелодрамы и сериалы. Вот вы в каком месяце родились? — Вы не могли бы говорить чуть быстрее и по существу? — попросила Лариса. — Да-да, — произнесла Катерина, но речь её от этого не изменилась. — Я по существу. Так вот, там в мелодрамах и в сериалах эти встречи проходят очень мило. И женщины... В смысле, бывшая и будущая жёны одного и того же мужчины, несмотря ни на что, становятся чуть ли не подругами. И мы тоже... — Что «тоже», и кто «мы»? — Мы с вами. Я и вы. Могли бы подружиться. — Нет, — уверенно ответила Лариса. — Не могли бы. — Почему? — Оснований нет, — ответила Лариса, — для дружбы. — Ну, как? У нас много общего. — Например? — Славик. Простите, Ярослав. Он — наше общее. Он — отец ваших детей, а я люблю его. — Ничего не понимаю. Это он вас сюда прислал? Ярослав? — Нет-нет, что вы. Славик не такой. Он бы никогда. Он вообще о моём приходе к вам, Лариса, ничего не знает. Я сама. — Кажется, я поняла. Вы выпили? — Нет, что вы. Ну, если только чуть-чуть. Вообще-то я не пью. Разве что иногда. Так. Самую малость. Для решительности. Поймите, Лариса, мне было непросто решиться прийти к вам. В это время открылась соседняя дверь и из неё высунулась голова бабы Мани. Баба Маня с интересом посмотрела сначала на Ларису, а затем на Катерину. — А я стою, слушаю и понять не могу, кто к тебе пришёл, — произнесла баба Маня. — А это она, значит. Ну-ну. Вы продолжайте, продолжайте. — Здравствуйте, баба Маня, — сказала Лариса. — Вам что-то нужно? — Говорите, говорите, — ответила баба Маня. — Я потом. — Нет уж, — произнесла Лариса. — Вы сейчас, баба Маня. Что хотели? — У тебя соли нет? — Я вам вчера дала целую пачку соли, баба Маня. — Правильно. Дала. А я и забыла. Соседка не спешила уйти к себе. — Что-то ещё? — спросила у неё Лариса. — Это она и есть, — ответила соседка, кивая на Катерину, — ну, которая приходила к твоему. Когда вы ещё вместе были. Я её запомнила. Лариса посмотрела на Катерину. — Это правда? — спросила Лариса. — Вы были у нас в квартире? Катерина растерянно пожала плечами. — При чём здесь это? — тихо спросила она. — Была, была, — уверенно проговорила соседка. — Я её сразу запомнила. — Даже если и так? — растерянно произнесла Катерина. — Какое сейчас это имеет значение? Я не по этому вопросу. Тем более... это было давно. Больше года назад. И была-то я всего два раза. — Четыре раза была, — уточнила соседка. — Больше года назад? — задумчиво произнесла Лариса. — Четыре раза была? А почему же вы мне тогда об этом не сказали, баба Маня? — Так не успела. Меня же тогда с сердцем увезли. Помнишь? А когда вернулась, ты с Ярославом уже рассталась. — Понятно! — неизвестно кому сказала Лариса и посмотрела на соседку. — Ещё что-нибудь хотите сказать, баба Маня? — Пока нет. — Всего хорошего, баба Маня. Дальше мы без вас. — Очень хорошо, — ответила соседка и скрылась у себя. Лариса посмотрела на Катерину. — Итак, — произнесла Лариса, — что же вы всё-таки хотите? — Чтобы вы не мешали нашему счастью. — Вашему и Ярослава, я правильно поняла? — Да. — С которым мы уже давно развелись? — Да. — Чем я мешаю? — Тем, что каждое воскресенье вы его прикармливаете. — Не поняла. — Каждое воскресенье он приходит к вам в гости. — Он приходит к своим детям. Не могу же я ему это запретить. — Он приходит не к детям, а поесть. — Что, простите? — Вы очень вкусно готовите, Лариса. И он ходит к вам, чтобы поесть. Он сам об этом сказал. — Что сказал? — Что на детей ему плевать, что для него главное — вкусно позавтракать, пообедать и поужинать. Сами подумайте, ну зачем ему сейчас ваши дети? Одному — полтора года, другому — три? Лариса пожала плечами. — Молчите? Правильно. А что вы можете сказать? А я вынуждена терпеть! — Что терпеть? — Терпеть, когда он вас мне в пример ставит. Мне это неприятно. Я опасаюсь, что через это он меня разлюбит и бросит. И вернётся к вам. — Ко мне вернётся? — удивилась Лариса. — Но я ведь уже почти снова замужем. Я люблю другого. И если вам следует кого-то опасаться, то только не меня. Выслушав Ларису, Катерина закрыла глаза, шумно выдохнула и, открыв глаза, снова посмотрела на Ларису и покачала головой. Затем Катерина открыла сумочку, достала оттуда небольшую металлическую фляжку, открыла её, сделала несколько глотков, закрыла и убрала обратно в сумочку. — Простите, — произнесла Катерина. — Очень волнуюсь. О чём мы говорили? Напомните? Речь и голос Катерины стали более смелыми. — Вы боитесь, что Ярослав вернётся ко мне, — напомнила Лариса. — А это возможно? — серьёзно спросила Катерина. «О-о, — подумала Лариса, — а здесь всё намного тревожнее, чем я думала». — Я люблю другого, — ответила Лариса, — и собираюсь за него замуж. Катерина снова закрыла глаза, усмехнулась, открыла глаза и посмотрела на Ларису. — И что? — с вызовом произнесла Катерина. — Кого и когда это останавливало? Другого она любит. Послушайте, Лариса, — голос Катерины стал каким-то усталым, — я вас по-хорошему прошу. Перестаньте к нему таскаться... — Что? — не поняла Лариса. — В смысле... Я хотела сказать... Перестаньте его прикармливать! И вообще. Прекратите его пускать в свой дом. Если он, действительно, хочет видеться с детьми (в чём я сомневаюсь, но пусть даже и так), пожалуйста. Я не возражаю. Но! Ему необязательно для этого приходить к вам. Понимаете? Катерина снова достала фляжку и сделала несколько глотков. — По воскресеньям они могут встречаться и у меня на квартире, — икнув, продолжила она, убирая фляжку в сумку. — Я вас поняла, — сказала Лариса. — Но поймите и вы меня, Катерина. Я не могу его не кормить. Как вы себе это представляете? Он приходит на весь день. Что же, он голодным должен оставаться? Весь день? — А вы его вообще в квартиру не пускайте. — И не пускать в квартиру тоже не могу. — Почему это?! — воскликнула Катерина. — Потому что... Лариса хотела сказать, что не может не пускать отца к детям, но не успела. Дверь бабы Мани снова открылась. — Я знаю, почему, — произнесла баба Маня. — Баба Маня! — воскликнула Лариса. — Потому что это квартира принадлежит Ярославу, — продолжила соседка. — Вот. Как она может не пускать Ярослава в его же собственную квартиру? А? — Баба Маня! — произнесла Лариса. — Зачем вы это сказали? — Затем! — ответила баба Маня. — Могла бы сама догадаться. — Догадаться о чём? — не поняла Лариса. — О том, — баба Маня кивнула на Катерину, — рано или поздно она всё равно бы узнала об этом. Так пусть лучше сейчас. Лариса немного подумала. — Вы правы, баба Маня. Пусть лучше сейчас. Спасибо. Дальше я сама. Соседка скрылась за дверью. Лариса смотрела на Катерину и молчала. Катерина тоже молчала. Смысл сказанного медленно доходил до Катерины. Но, в конце концов, дошёл. — Это правда? — грозно спросила Катерина. — Квартира, в которую вы меня не пускаете, принадлежит Славику? Лариса пожала плечами. — Правда, — ответила она. — Мы с детьми здесь даже не зарегистрированы. — А где же вы зарегистрированы? — В квартире её мамы, — высунувшись из квартиры, сообщила баба Маня и тут же спряталась обратно. — Это правда, — грустно подтвердила Лариса. — Мы зарегистрированы в квартире моей мамы. Но, поскольку мама живёт на даче, мы квартиру её сдаём. А на эти деньги живём. А вы говорите, чтобы я бывшего мужа не пускала в его же собственную квартиру и не кормила его вкусными завтраками, обедами и ужинами. Когда человек так благородно со мной и с детьми поступил, я не могу не ответить ему тем же. Другой бы, на его месте, выгнал бы нас сразу, в тот же день, как развелись. Понимаете, Катерина? — Это было бы логично, — ответила Катерина. — А Ярослав — нет. — Интересно, почему? — удивилась Катерина. — Благородная душа потому что, — ответила Лариса. — И мало того, что не выгнал меня и детей, так ещё и мужа моего будущего обещал здесь зарегистрировать. — Ещё и мужа вашего... зарегистрировать! Прекрасно! А вы хорошо устроились! — Мы здесь ни при чём. Это всё — Ярослав. Его решение. Я же говорю, доброй души человек. Настоящий мужчина. Ушёл и всё оставил бывшей жене и детям. — Оставил, но квартира оформлена на него? — На него. — И приобретена до брака с вами? — До. — Очень хорошо. — Больше у вас ко мне вопросов нет? — Нет. Всё понятно. Я пошла. Где тут у вас лифт? — Там. — Большое спасибо. Сделав несколько шагов, Катерина обернулась. — Вы так и не сказали, Лариса, в каком месяце вы родились? — В июле, — ответила Лариса. — Да ладно. Надо же. А ведь мы могли бы стать подругами. — Не думаю. — Могли бы, могли. Но, увы, не судьба. Теперь... разве что в другой жизни. Вы верите в другие жизни, Лариса? — Нет. — Почему? — Некогда. Много других дел. Катерина с пониманием кивнула несколько раз. — Бытовые проблемы заедают? — сказала Катерина. — Они, — ответила Лариса. — Это грустно, — произнесла Катерина, — когда бытовые проблемы отвлекают от решения глобальных тем, это... Просто нет слов, как мне вас жаль, Лариса. Верите? — Верю. Когда двери лифта закрылись и Катерина поехала вниз, из своей квартиры выглянула баба Маня. — Зачем вы это сказали, баба Маня? — Из вредности, — ответила соседка. — Пусть знает, как на чужое посягать. — Так нельзя. — Мне можно. — Мы не вправе судить. — А мы не судим. Мы наказываем. — Вы представляете, что теперь может произойти? — Очень хорошо представляю. И что? — Как что, баба Маня? Вы ещё спрашиваете? Да ведь теперь Катерина устроит Ярославу скандал. Потребует, чтобы он выгнал нас всех из его квартиры. — И что? Тебя это пугает? Квартира ведь не его, а твоя. Тем более, что ты сразу всё поняла. И очень хорошо подыграла мне. — А теперь ругаю себя за это? — И напрасно ругаешь. — В том-то и дело, что не напрасно. Ярослав сразу ей скажет правду. Она поймёт, что мы её обманули. Мне совестно. — А мне — нет. Подумаешь, наплели её про квартиру. Тем более что и скандала никакого не будет. Во всяком случае, не в ближайшем будущем. — Как не будет? Обязательно будет. Она сейчас приедет домой и начнёт расспрашивать его о квартире. Зачем я вам подыграла? — Нет, Лариса, — ответила баба Маня. — Всё будет не так. Сейчас она ни о чём расспрашивать не станет. Зачем? Чтобы скандал устраивать? Чтобы спугнуть жениха? Нет. Она ведь не знает, что квартира не Ярослава. Уверена, что его. И пока она не станет официальной женой Ярослава, она рисковать и что-то предпринимать не будет. А вот когда выйдет за него замуж, тогда, конечно, сразу поднимет вопрос о квартире. Вот тогда и будет скандал. И ты всё сделала правильно. Лариса махнула рукой и ушла к себе. А когда в следующее воскресенье Ярослав снова приехал к детям, Лариса сразу предупредила, что ничем кормить его не собирается. Сказала, чтобы он или заказывал себе еду с доставкой, или привозил с собой. И с тех пор Ярослав больше в гости к детям по воскресеньям не приезжал. «Выходит, правду сказала Катерина, — подумала Лариса, — он приходил в гости, говорил что к детям, а на самом деле — поесть». *** Катерина завела разговор с Ярославом про квартиру на следующий день после того, как стала его женой. А поскольку Катерина была не очень трезвой, а Ярослав тоже ещё не совсем отошёл от свадьбы, поэтому они никак не могли достучаться друг до друга. Катерина не могла донести, а Ярослав никак не мог понять о чём, собственно, речь и чего от него хотят. Прошло уже много времени после начала разговора о квартире, а Катерина так толком и не получила от мужа вразумительного ответа. Более того, чем дольше продолжался разговор, тем меньше Ярослав понимал, о чём речь. Только через два часа Ярослав наконец-то понял, чего хочет Катерина. — Какая квартира, любовь моя? — спрашивал он. — Я не понимаю. Ты толком можешь объяснить? — Твоя квартира! — кричала Катерина. — Твоя! У тебя, что, много квартир? — Одна! Но я там не живу. Ярослав говорил правду. У него и у его мамы была квартира, но поскольку Ярослав жил у Катерины, а мама — на даче, то эта квартира сдавалась. Деньги за аренду Ярослав и его мама делили поровну. — Я знаю, что ты там не живёшь, — кричала Катерина. — И поэтому хочу восстановить справедливость. — Какую справедливость? — Высели оттуда всех, кого ты туда пустил. — Но так нельзя? — Можно! — кричала Катерина. — И нужно! Теперь я твоя жена. И я требую. А если нет, то я просто с тобой разведусь. Понял? — Понял. Но... — И всё! Больше разговаривать с тобой у меня нет сил. Видеть тебя не хочу. Не попадайся мне на глаза, пока не выкинешь всех из своей квартиры. И спишь ты теперь в гостиной на диване. Понял? Хлопнув дверью, Катерина ушла в другую комнату. А через неделю Ярослав сообщил, что квартира свободна. — Поехали! — произнесла Катерина. Каково же было её удивление, когда, вместо того чтобы подъехать к шикарному дому в центре Москвы, они приехали к трёхэтажному бараку, расположенному в промзоне на окраине города. Квартира, которую показал ей Ярослав, была однокомнатной. И находилась на первом этаже. Катерина поняла, что стала жертвой чудовищного, по своей жестокости, розыгрыша. Автор: Михаил Лекс.

Женщине было за восемьдесят. И она была в коме. Эти обстоятельства очень удручали, так как свободных мест под аппаратами искусственного дыхания не было, и реаниматологи долго лаялись на приемном покое с неврологами, не желая забирать больную за собой. В конце концов, победила дружба — из реанимации выкатили на долечивание уже пришедшего в сознание пациента, а бабушку вкатили под аппарат. Женщину сбила машина. Сбила — и уехала. И сколько пролежала она под дождем на холодном асфальте, рядом со своим покореженным велосипедом и разбросанными овощами, посреди ночной дороги была военная тайна. Ее в последний момент увидел водитель легковушки и успел свернуть на обочину. Он же и вызвал «Скорую» и ГАИ, он же и сопровождал пострадавшую в больницу. Документов при женщине не было, да это и понятно — кто берет с собой на дачу паспорт? Таким образом, образовалась головная боль — больная была неизвестной, практически при смерти и без материальной помощи родственников, столь необходимой в таком случае. Кроме всего прочего, у нее не было переломов, гематом в голове и прочих оперируемых неприятностей, но был ушиб головного мозга и пневмония, что в таком далеко не юношеском возрасте звучит почти как приговор… А к утру в отделении вдруг появился ее муж — подтянутый, аккуратный, благообразный дедушка нашел ее просто чудом. —Я понял, — говорил он, — когда Лидушка не вернулась с дачи, что что-то случилось, и что-то очень нехорошее, потому что она обязательно бы позвонила. Я подумал, что ее, вероятно, сбила машина… И поехал прямо к вам, эта больница ведь самая ближняя к нашим дачам… Ах, ну почему я не поехал с ней… Муж остался и стал ухаживать за больной, а она все лежала и лежала, не приходя в сознание и не подавая признаков осмысленной жизни… Он был неизменно корректен и вежлив, всегда чисто выбрит, аккуратно одет и ухаживал за больной безукоризненно. За время ее нахождения дотошные сестрички разузнали все о жизни этих двух стариков и, конечно же, рассказали и нам. Лида и Миша любили друг друга еще с института, понимали друг друга с полувзгляда, но мешало их счастью только одно — они были из разных слоев общества. Миша был из интеллигентов, из небогатых, но невероятно гордых польских дворян, успел даже поучиться в Пажеском Корпусе, а Лида — дочерью простого ремесленника, вечно нетрезвого и грязного. Это обстоятельство не останавливало молодых людей, и перед войной они поженились, несмотря на строгие увещевания Мишиной матери и поджатые губы деда. Войну они провели на фронтах — он в окопах, а она в медсанбате санитарочкой… Военная буря пощадила и его, и ее, но все же оставила свой след: у Лидочки, после простуд и изнурительной работы, не могло быть детей… Это обстоятельство угнетало семейную пару, и они взяли из детского дома мальчика — кареглазого и смышленого Андрюшу. А потом и девочку — Карину. Дети росли, родители работали, давали детворе образование, потом Андрюша познакомил их со своей невестой… Беда пришла внезапно. И Андрей, и Карина увлекались альпинизмом, вместе ходили в походы по горам, умели петь песни популярных тогда Высоцкого и Визбора, и вместе погибли под лавиной в Фанских горах… Как пережили это горе пожилые уже люди, дед не рассказывал, но смею думать, что нелегко. Они остались жить на этом свете, а их дети — лежать на кладбище под общей могильной для всех погибших тогда студентов плитой… — Вот вылечите мою Лидушку, и я вас удивлю, — любил говаривать старик. Мало кто верил в успех лечения, только искренняя вера пожилого человека и чувство долга заставляли делать все, что необходимо, чтобы Лидушка поднялась или хотя бы открыла глаза. Муж подолгу просиживал у ее постели, показывал ей, ничего не видящей и не слышащей, фотографии детей, рассказывал маленькие тайны своей обычной жизни — о проказах усыновленного им котенка, о ее цветах на подоконнике, о том, какой вкусный супчик сегодня у него получился… Он приносил ей ее любимое мороженное, рассказывал, как долго его искал, как нес аккуратно, чтоб не растаяло, как покупал, а потом отдавал это мороженное девчонкам-медсестрам. Он приносил ей новые вещи, которые, по его мнению, очень бы ей шли, часами рассказывал о том, что сегодня дают в театре и даже вполголоса напевал арии из опер или оперетт… Отделение всерьез опасалось, что старик слетел с катушек. Ему пытались говорить, что Лидушка вряд ли выздоровеет, но он только упрямо мотал головой и продолжал надеяться и верить. И вот в один из дней этот железный старик стал сдавать. Он подошел к жене, взял ее за руку и заплакал. — Не уходи… Мне без тебя не прожить и двух дней… Лидушкины ресницы вдруг вздрогнули, потом приоткрылись глаза, и сухим, надтреснувшим голосом она произнесла: — Не уйду, любимый… Мы выписали Лидушку через месяц домой и, забирая ее, еще слабенькую и на каталке, старик таки всех удивил — он появился во фраке, подтянутый и гордый, с цветами в руках и молча, склонив голову, со слезами на глазах, положил эти цветы на стол ординаторской… А в ординаторской все встали… Что есть любовь?

Меня сдали в дом престарелых когда внуку было 13 лет — в 18 он приехал и забрал меня. Я помню тот день до мельчайших подробностей. Было воскресенье. Август — жаркий, душный, с грозой под вечер. Сын Виталий приехал с утра — раньше обычного, я удивилась. Обычно он приезжал по воскресеньям к обеду, мы ели вместе, он уезжал. А тут — в девять утра, и не один. С Ириной — женой. И с Мишенькой — внуком, ему тогда тринадцать было. Я обрадовалась. Думала — вот хорошо, все приехали, сейчас накормлю. Стала накрывать на стол. Виталий сидел на кухне и молчал. Ирина стояла в прихожей и смотрела в телефон. Мишенька прошёл ко мне в комнату — сел на кровать, молчал. Я посмотрела на него. Что-то было не так — лицо напряжённое, глаза не поднимает. — Мишенька, что случилось? Он не ответил. Смотрел в пол. — Мама, — сказал Виталий. Я обернулась — он стоял в дверях кухни. — Мама, нам нужно поговорить. Я отложила ложку. — Говори. Он говорил долго. Про то что мне нужен уход — я тогда уже плохо ходила, после перелома ноги. Про то что они с Ириной работают, некому смотреть. Про то что есть хорошее место — не казённое, говорит, хорошее, там медсёстры, питание, всё. Временно, говорит. Пока не поправишься, пока не придумаем что-то. Временно. Я слушала и смотрела на Мишеньку. Он всё так же сидел на кровати и смотрел в пол. Руки сжаты в кулаки на коленях. Он знал. Он знал зачем они приехали. И не мог ничего сделать. Тринадцать лет — что он мог. — Хорошо, — сказала я. Виталий удивился — думал я буду спорить. Я не стала. Зачем спорить. Всё уже решено — я видела это по тому как они вошли, как Ирина не смотрит на меня, как Мишенька сжал кулаки. Всё решено. Я только мешаю. — Хорошо, — сказала я ещё раз. — Дайте собраться. Мишенька поднял голову. Посмотрел на меня — и в его глазах было такое, что у меня до сих пор сжимается сердце когда вспоминаю. Он не плакал. Просто смотрел. Я улыбнулась ему. Постаралась улыбнуться — не знаю получилось ли. Собрала сумку. Мы поехали. Кто я такая. Меня зовут Людмила Фёдоровна. Мне сейчас семьдесят четыре года. Когда меня отвезли в дом престарелых — мне было шестьдесят девять. Я всю жизнь была самостоятельной. Муж мой Пётр умер рано — мне сорок два было, Виталию восемнадцать. Я не раскисла — некогда было. Работала на заводе, потом в магазине, подняла сына. Виталий вырос — женился на Ирине, родился Мишенька. Я помогала сколько могла. Сидела с Мишенькой пока они работали — с рождения до школы. Каждый день — я с ним. Гуляла, читала, учила ходить и говорить. Он меня любил — по-настоящему, это я чувствовала. Прибегал ко мне, обнимал, не отпускал. Потом он пошёл в школу. Я стала нужна меньше. Нога заболела — перелом, долго не заживало. Стала медленнее. Стала, наверное, обременительной. Так я оказалась в том доме. ----- Дом престарелых Я не буду говорить что там было плохо. Не буду — потому что неправда. Там было нормально. Чисто, тепло, кормили три раза. Медсёстры вежливые. Соседка по комнате — Зинаида Павловна, восемьдесят лет, бывшая учительница математики, умная интересная женщина. Но. Там не было Мишеньки. Там не было моей кружки — белой, с синими цветами, которую Мишенька подарил мне на день рождения когда ему было семь. Он сам выбирал — долго стоял в магазине и выбирал. Я эту кружку не взяла с собой — в спешке забыла. Там не было окна в мой сад — у меня был маленький палисадник перед домом, я там розы выращивала. Три куста, красные. Виталий продал потом дом — я узнала через год. Что с розами — не знаю. Виталий приезжал первые полгода — раз в месяц. Приходил, сидел полчаса, уходил. Говорил: мама, как ты, всё хорошо, мы скоро что-нибудь придумаем. Придумаем. Потом приезды стали реже. Раз в два месяца. Потом раз в три. Ирина не приезжала ни разу. А Мишенька — Мишенька приезжал каждые две недели. Сам, на автобусе — это полтора часа в одну сторону. Родители не возили. Он садился на автобус и ехал. Тринадцать лет. Сам. Каждые две недели. ----- Мишенькины визиты Он приходил всегда в субботу — первый автобус в девять утра, значит у меня он был в половине одиннадцатого. Я знала этот звук — его шаги в коридоре. Быстрые, лёгкие. Потом стук в дверь — три раза, это был его стук. — Баб, это я. -6 Он входил — с пакетом. Всегда с пакетом. Там были — мандарины или яблоки, печенье которое я любила, иногда журнал с кроссвордами. Он помнил что я люблю кроссворды. Садился рядом. Рассказывал про школу, про друзей, про что читает. Я слушала и смотрела на него — как он растёт, меняется. Вот ему тринадцать, вот четырнадцать, вот пятнадцать. Однажды — ему было четырнадцать — он пришёл и сел как обычно. Помолчал немного. Потом сказал: — Баб, ты не думай что я не понимаю. — Что ты понимаешь, Мишенька? — Всё. — Он смотрел на меня серьёзно — не по-детски. — Я понимаю что папа с мамой сделали неправильно. Я понимаю что ты не должна здесь быть. Я не мог помешать — маленький был. Но я запомнил. Я смотрела на него. — Мишенька, не надо. — Надо, баб. Я хочу чтобы ты знала — я не забыл. И не забуду. Мы помолчали. — Ты хороший мальчик, — сказала я наконец. — Я не мальчик, — сказал он. Серьёзно, без обиды. — Мне уже четырнадцать. Я засмеялась. Он тоже засмеялся — и на секунду снова стал тем маленьким Мишенькой который прибегал ко мне обниматься. ----- Зинаида Павловна Зинаида Павловна — соседка по комнате — стала мне близким человеком за эти годы. Ей было восемьдесят когда мы познакомились. Маленькая, сухонькая, с острым умом и острым языком. Детей у неё не было — так получилось, не сложилось. Жила одна, потом сюда. Она не жаловалась. Никогда — ни на судьбу, ни на детей которых нет, ни на одиночество. Говорила: Людмила Фёдоровна, жалеть себя — последнее дело. Лучше кроссворд реши. Мы решали кроссворды. Спорили — она математик, я больше по гуманитарному. Она говорила что история это не наука а я говорила что математика это не жизнь. Смеялись. Однажды она спросила — прямо, как умела: — Людмила Фёдоровна, а внук ваш — он приедет за вами? Я подумала. — Не знаю. -8 — Приедет, — сказала она уверенно. — Я вижу как он смотрит на вас. Такие не бросают. — Зинаида Павловна, ему тринадцать лет. — Сейчас тринадцать. Потом восемнадцать. — Она взяла кроссворд. — Подождите. Я ждала. ----- Пять лет Пять лет — это много. За пять лет Зинаида Павловна стала совсем плохо видеть. Я читала ей вслух — книги, газеты, кроссворды. Она слушала и улыбалась. За пять лет Виталий почти перестал приезжать. Последний раз был — на мой семидесятый день рождения. Принёс торт, посидел час. Я смотрела на него и думала: вот мой сын. Вот человек которого я родила и подняла. Он привёз торт и сидит и смотрит на часы. Ирина не приехала и тогда. За пять лет Мишенька вырос. Из тринадцатилетнего мальчика с пакетом мандаринов — в восемнадцатилетнего юношу. Вытянулся, плечи раздались. Голос изменился. Но стук в дверь остался тем же — три раза. И пакет остался. Мандарины, печенье, кроссворды. Последние два года он приезжал и рассказывал — устроился на подработку, копит деньги. Снял комнату — сначала с другом, потом один. Говорил: баб, я готовлюсь. Я не спрашивала к чему. Знала. Зинаида Павловна знала тоже. Иногда подмигивала мне — вот увидите. ----- Тот день Ему исполнилось восемнадцать в марте. В апреле — в субботу, первый автобус, половина одиннадцатого — я услышала его шаги в коридоре. Быстрые, лёгкие. Стук — три раза. — Баб, это я. Он вошёл. С пакетом — мандарины, печенье, кроссворд. Как всегда. Сел рядом. Помолчал немного — как всегда перед важным разговором. — Баб, — сказал он. — Баб, я снял квартиру. Нормальную — однокомнатную, есть твоя комната. То есть — диван в зале, но это моё, а комната твоя. Там светло, второй этаж, остановка рядом. Я смотрела на него. — Мишенька… — Баб, подожди. — Он достал из кармана бумагу. — Вот договор аренды. Вот я уже перевёз туда кое-что — кровать купил, тумбочку. Белую кружку нашёл — помнишь, ты говорила про белую с синими цветами? Я в комиссионке нашёл похожую. У меня перехватило дыхание. — Мишенька, это дорого. Ты работаешь, учёба… — Баб, я всё посчитал. Справлюсь. — Он смотрел на меня — серьёзно, твёрдо, этими своими глазами которые я знала с его первого дня. — Баб, я пять лет ждал. Я обещал тебе — помнишь, мне четырнадцать было? Я сказал что не забуду. Я не забыл. Я не забыл. Я сидела и смотрела на этого восемнадцатилетнего человека — моего внука, которого я учила ходить и говорить — и не могла говорить. Просто не могла. — Баб, ты не плачь, — сказал он. Голос у него чуть дрогнул. — Ну баб. — Я не плачу, — сказала я. И заплакала. Он обнял меня — неловко, по-мужски, не очень умея. Я держалась за него и плакала — тихо, по-старчески, без рыданий. Просто текли слёзы и я не останавливала. — Всё, баб, — говорил он. — Всё. Едем домой. Домой. ----- Зинаида Павловна Я зашла к Зинаиде Павловне попрощаться. Она лежала — последние месяцы почти не вставала. Увидела меня — улыбнулась. — Едете? — Еду, Зинаида Павловна. — Приехал значит. — Приехал. Она кивнула — удовлетворённо, как кивает человек которому подтвердили то что он давно знал. — Зинаида Павловна, — сказала я. — Поедемте с нами. Мишенька хороший, он не откажет, я спрошу… — Нет, — сказала она просто. — Нет, Людмила Фёдоровна. Это ваше — езжайте. Я здесь привыкла. И потом — кто Верочке будет кроссворды читать? — Верочка была соседка с другой стороны, совсем плохо видела. Я смотрела на неё. — Зинаида Павловна, вы… — Езжайте, — сказала она. — И напишите мне. Я письма люблю. Я написала ей первое письмо через три дня после переезда. Она продиктовала ответ Верочке — Верочка написала её рукой, кривовато, но разборчиво. Мы переписывались полтора года — пока Зинаида Павловна не умерла. Тихо, во сне. Так как хотела. Я получила последнее её письмо уже после — Верочка отправила, не знала что Зинаида Павловна умерла в тот же день. В письме она писала про кроссворды, про Верочку, про весну которая пришла наконец. В конце написала: «Людмила Фёдоровна, вы правильно сделали что дождались его. Такие внуки — редкость. Берегите друг друга». Я это письмо храню. В верхнем ящике комода, рядом с белой кружкой с синими цветами. ----- Виталий Виталий узнал через неделю после того как я уехала. Позвонил — растерянный, не понимающий. — Мама, ты где? — У Мишеньки. — Как у Мишеньки? Он же… — Он снял квартиру, Виталий. Забрал меня. Долгое молчание. — Мама, он же студент, как он… — Работает, — сказала я. — Подрабатывает. Справляется. Виталий приехал через три дня. Позвонил в дверь — Мишенька открыл. Я сидела на кухне и слышала как они разговаривают в прихожей — негромко, напряжённо. Потом Виталий вошёл на кухню. Сел напротив. Долго молчал. — Мама, — сказал он наконец. — Мама, я… — Виталий, — перебила я. — Не надо. — Нет, надо. — Голос у него был тихий. — Мама, я поступил неправильно. Я знаю. Я говорил себе что это временно, что так лучше для тебя — уход, медсёстры. Но я врал себе. Просто — было удобнее. Без тебя было удобнее. И это страшно — что я так думал. Я смотрела на него. На своего сына — пятьдесят лет, виски седые, морщины у глаз. Мой мальчик которого я родила и подняла. — Мама, прости меня. Я думала — буду злиться. Пять лет я думала что буду злиться когда он скажет это. Не злилась. Устала злиться — за пять лет устала. — Виталий, — сказала я. — Ты мой сын. Я не разлюблю тебя — это невозможно, понимаешь? Невозможно разлюбить своего ребёнка. Но доверие — это другое. Доверие надо заслужить обратно. Не словами. Делами. Он кивнул. Не спорил. Мишенька стоял в дверях кухни и слушал. Я посмотрела на него. Он чуть кивнул мне — спокойно, по-взрослому. ----- Как всё стало теперь Мы с Мишенькой живём вместе уже три года. Однокомнатная квартира — маленькая, но наша. Моя комната светлая — окно на восток, утром солнце. На подоконнике герань — две штуки, красная и белая. Мишенька купил, сам, без спроса — сказал: баб, ты же любишь цветы. Люблю. Он учится на втором курсе — технический университет, инженерный факультет. Подрабатывает по вечерам — не много, но хватает на нас двоих. Я получаю пенсию — тоже немного, но вместе справляемся. По утрам я варю ему кашу. Он говорит — баб, не надо, я сам. Я варю всё равно. Он ест и делает вид что сердится — не сердится. По вечерам мы иногда решаем кроссворды. Я думала — молодому неинтересно. Оказалось — интересно. Он быстрее меня соображает, но исторические вопросы — мои. Виталий приезжает раз в две недели. Без Ирины — они развелись год назад, я не знаю подробностей, не спрашиваю. Он приезжает, сидит, разговаривает. Не полчаса — по-настоящему сидит. Помогает с чем-нибудь. Мишенька при нём немного молчаливый — не грубит, но и не обнимается. Они свои отношения выстраивают сами — я не лезу. Однажды вечером Мишенька сидел за столом и что-то читал. Я смотрела на него и думала — вот он. Восемнадцать лет ждал, копил, планировал. Восемнадцать лет не забыл. — Мишенька, — сказала я. — Ась? — не поднял голову. — Спасибо тебе. Он поднял голову. Посмотрел на меня. — Баб, за что? — За всё. За то что приезжал. За мандарины. За кружку. За то что не забыл. Он смотрел на меня немного. Потом сказал — просто, без пафоса: — Баб, ты меня вырастила. Я просто вернул долг. Вернул долг. Я засмеялась — и заплакала одновременно. Он смотрел на меня с лёгкой паникой — как смотрят молодые когда старые плачут непонятно из-за чего. — Баб, ну ты что. — Ничего, — сказала я. — Всё хорошо, Мишенька. Всё очень хорошо. ----- Вместо конца Мне семьдесят четыре года. Я живу с внуком в маленькой квартире на втором этаже. По утрам варю кашу. По вечерам решаю кроссворды. На подоконнике герань. В ящике комода — письмо от Зинаиды Павловны и белая кружка с синими цветами. Пять лет в доме престарелых — это было. Я не вычеркну это из жизни. Но я и не буду делать из этого главное что было. Главное — другое. Главное — тринадцатилетний мальчик который сидел на моей кровати и сжимал кулаки и смотрел в пол. Который каждые две недели садился на автобус и ехал полтора часа. Который в четырнадцать лет сказал: я не забуду. И не забыл. Вот зачем нужны внуки. Не для того чтобы они нам помогали — нет. Для того чтобы мы видели: то что мы вложили в людей — не пропадает. Возвращается. Иногда неожиданно, иногда поздно — но возвращается. Я вложила в Мишеньку первые тринадцать лет его жизни. Каждый день — гулять, читать, учить, любить. Он это помнил. Пять лет помнил и ждал когда сможет. Вот и весь секрет. Любовь не пропадает. Никогда.

Люди изумились: собака в заброшенном доме кормила вовсе не щенят Нина Павловна шла с сумками от магазина и думала о своём. О том, что колени опять ноют, что внучка обещала позвонить, но так и не позвонила, что зима в этом году какая-то неправильная – то снег, то слякоть. И вдруг споткнулась. Чуть не упала прямо на асфальт! Обернулась – между ног шмыгнула рыжая дворняга. Худющая, рёбра торчат, шерсть свалялась. – Куда прёшь, паршивка! – вырвалось само. Собака даже не оглянулась. Бежала куда-то с таким видом, будто её там ждут. В зубах что-то несла – кусок хлеба, что ли? – Щенков, наверное, где-то спрятала, – пробормотала Нина Павловна себе под нос. – Весна скоро, вот и плодятся. Она поправила сумку на плече и пошла дальше. Только странное чувство осталось. Будто что-то не так. На следующий день та же картина. Рыжая дворняга мелькнула во дворе – опять с куском в зубах. Бежала той же дорогой, к заброшенному дому в конце двора. Тому самому, где раньше жила старуха Серафима. Померла полгода назад, дом стоит пустой. – Нина Павловна, гляди – опять твоя приятельница! – крикнула соседка Люська с балкона. – Каждый божий день одно и то же. Где она только еду берёт? Нина Павловна остановилась. – Какую еду? – Да вон, смотри! В зубах тащит. Небось, по мусоркам шарит, а потом щенков кормит. Материнский инстинкт. – А ты откуда знаешь, что щенки? – А кого ещё? – Люська махнула рукой. – Весна же на носу. Природа, понимаешь. Нина Павловна кивнула и пошла дальше. Но мысль засела занозой. Щенки. Да, логично вроде. Рыжая побежала к заброшенному дому, скользнула в щель между покосившимся забором и скрылась из виду. Нина Павловна замерла. «Да что я, как девчонка? – одёрнула она себя. – Пойду посмотрю. Всё равно весь двор судачит». Она осторожно протиснулась в ту же щель. Забор скрипнул, но выдержал. Двор заброшенного дома встретил её запустением – крапива по пояс, разбитые бутылки, ржавое корыто. Где-то в глубине двора послышалось тихое поскуливание. Нина Павловна двинулась на звук. Обогнула развалившийся сарай и замерла. Рыжая сидела возле старой собачьей будки. Перед ней лежала другая собака – большая, чёрная, с проседью на морде. Привязанная к столбу короткой ржавой цепью. Слепая. Глаза её были затянуты белёсой плёнкой. Морда исхудавшая, шерсть свалялась колтунами. Она лежала на боку и даже не пыталась подняться. А рыжая осторожно положила перед ней кусок хлеба. Подтолкнула носом. Замерла. Чёрная собака слабо пошевелилась, нашла хлеб мордой и принялась жадно грызть. Рыжая сидела рядом и смотрела. Хвостом не виляла. Просто смотрела. Когда чёрная доела, рыжая облизала ей морду. Потом легла рядом. Нина Павловна стояла как вкопанная. Глаза защипало. «Господи... – только и смогла она подумать. – Господи, да она же её кормит. Каждый день. Последним делится». Она не знала, сколько простояла так. Минуту? Пять? Десять? Очнулась только когда рыжая резко подняла голову и посмотрела на неё. Взгляд будто говорил: «Ну что ты встала? Иди уже. Или помоги». – Я сейчас, – прошептала Нина Павловна. – Погоди. Она развернулась и побежала домой. Так быстро, как не бегала лет двадцать. Колени ныли, в боку закололо, но она не останавливалась. Дома схватила всё, что было в холодильнике – варёную курицу, остатки каши, кусок колбасы. Сунула в пакет, схватила миску с водой. И побежала обратно. Когда она вернулась, картина не изменилась. Рыжая всё так же лежала рядом с чёрной собакой. – Вот, – выдохнула Нина Павловна, опускаясь на корточки. – Держи. Она положила перед рыжей курицу. Та даже не пошевелилась. Только посмотрела на чёрную собаку. – Ты что, дурёха? – голос у Нины Павловны дрогнул. – Тебе же самой есть надо! Ты вон какая худая. Нина Павловна поняла. Взяла кусок курицы и положила прямо перед мордой слепой собаки. Та зашевелилась, нашла мясо, принялась жадно грызть. Рыжая облизнулась. Но к еде не притронулась. Ждала. Только когда чёрная наелась, рыжая осторожно взяла оставшийся кусок. – Вот так, – прошептала Нина Павловна. – Вот так. Она поставила миску с водой. Обе собаки пили жадно, долго. А Нина Павловна смотрела на них и не могла сдержать слёз. – Ты чего ревёшь-то? – голос Люськи раздался за спиной. Нина Павловна обернулась. Соседка стояла в той же дыре в заборе, смотрела во все глаза. – Ты чего сюда припёрлась? – А ты куда побежала, как угорелая? – огрызнулась Люська. – Думала, может, случилось чего. Господи, это что? Она увидела собак. Замолчала. – Вот кого она кормит, – тихо сказала Нина Павловна. – Не щенков. Вот кого. Люська молчала. Потом шмыгнула носом: – Да как же так-то? Кто ж её тут привязал? – Серафима, наверное. Старая была, вредная. Говорили, что собаку держала на цепи. А как померла, про неё все забыли. – Так полгода назад померла. – Полгода, – кивнула Нина Павловна. – Полгода эта бедолага тут одна сидит. И вот эта рыжая. нашла её. И кормит. Каждый день. Последним делится. Люська опустилась на корточки рядом. Протянула руку, погладила рыжую по голове. - Ты же умница, – шепнула она. – Умница ведь. Рыжая лизнула её руку. К вечеру во дворе собрался чуть ли не весь подъезд. Кто-то принёс еду. Кто-то – старое одеяло. Мужики пытались перекусить цепь, но она оказалась слишком толстой. – Надо болгарку, – сказал дядя Вася. – Завтра привезу. На следующее утро дядя Вася пришёл с болгаркой. Весь двор высыпал посмотреть. – Давай, Василич, аккуратнее! – командовала Люська. – Не напугай её! Болгарка взвизгнула, посыпались искры. Чёрная собака дёрнулась, попыталась подняться, но сил не хватило. Цепь лопнула. – Готово! – Вася вытер пот со лба. – Свободна. Нина Павловна опустилась на колени рядом с собакой. Осторожно коснулась её головы. – Ну что, пойдёшь со мной? – спросила. – Я тебя накормлю. У меня тепло. И рыжую твою заберу. Обеих заберу. Чёрная собака слабо шевельнула хвостом. Будто поняла. Нина Павловна попыталась поднять её, но не смогла – слишком тяжёлая. - Дай я, – дядя Вася осторожно подхватил собаку на руки. – Куда нести? – В третий подъезд. Квартира двадцать один. Когда они шли через двор, люди расступались. Молча. Рыжая бежала следом, не отставая ни на шаг. Хвост поджат, уши прижаты. – Да не бойся ты, – тихо сказала ей Нина Павловна. – Обеих заберу. У подъезда стояла группа бабушек. Те самые, что обычно на лавочке сидят и всех обсуждают. – Нин, ты чего это? – недовольно спросила одна. – Собак в квартиру тащишь? – Тащу, – коротко ответила Нина Павловна. – Да они ж блохастые! Грязные! Вонять будут! – Помою. – А соседи что скажут? – А что скажут? – вдруг выкрикнула Нина Павловна. Так громко, что даже сама испугалась. – Полгода эта собака тут на цепи сидела, слепая, голодная! И никто не заметил! Только вот эта рыжая, она заметила. А мы что? Мы мимо ходили! Голос её сорвался. Она замолчала, тяжело дыша. Бабушки стояли молча. Отводили глаза. – Я не знала, – пробормотала одна из них. – Серафима померла, а про собаку никто не сказал. - Вот именно – никто не сказал! – Нина Павловна вытерла глаза. – Никому не было дела. Она развернулась и пошла к подъезду. Дядя Вася – за ней. Рыжая – следом. В квартире Нина Павловна постелила на полу старое одеяло. Дядя Вася осторожно положил на него чёрную собаку. – Ну вот, – выдохнул он. – Тебе помочь чем? – Нет, спасибо. Я сама. Когда он ушёл, Нина Павловна закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Рыжая сидела рядом с чёрной собакой и смотрела на Нину Павловну. В глазах – благодарность. Такая явная, что сердце сжалось. – Ладно, – сказала Нина Павловна. – Давайте знакомиться. Я – Нина. А вас как звать? Рыжая тихонько гавкнула. – Рыжей будешь. А ты, – она посмотрела на чёрную собаку, – будешь Чернушкой. Договорились? Потом принесла тарелку с кашей и мясом. Поставила рядом с Чернушкой. Та понюхала, но есть не стала. Напугалась новой обстановки. – Давай, – Нина Павловна взяла небольшой кусочек мяса, поднесла к морде собаки. Чернушка осторожно взяла его из рук. Вот и умница, – прошептала Нина Павловна. – Ешь, ешь. Она кормила её по кусочку. Терпеливо. Не торопясь. Рыжая сидела рядом и смотрела. А потом вдруг положила голову на колени Нине Павловне. И та поняла. Поняла, что это – благодарность. Что рыжая доверяет ей. Вечером позвонила Люська. – Ну как там? Живы? – Живы, – устало ответила Нина Павловна. – Спят обе сейчас. – А ты что, не спишь? – Не могу. Думаю. – О чём? Нина Павловна помолчала. Потом тихо сказала: – О том, что мы, люди, иногда хуже животных. Собака – и та про другую не забыла. А мы мимо ходим. Каждый день мимо. И не видим. Не хотим видеть. – Нин, успокойся. – Не могу я успокоиться! – выкрикнула Нина Павловна. – Не могу! Потому что стыдно! Понимаешь? Стыдно! Перед этой собакой стыдно! Она бросила трубку. Села на пол рядом со спящими собаками. Обняла колени. И заплакала. Прошла неделя. Чернушка окрепла. Не сразу, конечно. Сначала только лежала, ела понемногу. Потом начала вставать. Шаткая, неуверенная, но вставала. Рыжая не отходила от неё ни на шаг. Нина Павловна смотрела на них и не могла налюбоваться. – Вот поводырь у тебя, Чернушка, – говорила она. – Лучше не найдёшь. Во дворе теперь все знали эту историю. Люська растрезвонила на весь район. – Ты слышала про Нину Павловну? – шептались бабушки на лавочке. – Собак приютила. Двух сразу! – Да-да, слышала. Говорят, одна слепая была, полгода на цепи просидела. – А вторая её кормила! Представляешь? – Не может быть! – Да говорю тебе! Люська сама видела! Когда Нина Павловна выходила гулять с собаками, люди останавливались. Смотрели. Кто-то улыбался. Кто-то качал головой. – Нин, ты молодец, – сказал как-то дядя Вася. – Настоящий человек. – Да какой я человек, – отмахнулась Нина Павловна. – Вот рыжая – настоящий человек. А я просто вовремя не прошла мимо. Однажды вечером в дверь постучали. Нина Павловна открыла – на пороге стояла молодая девушка. Незнакомая. - Здравствуйте, вы Нина Павловна? – Я. А вы кто? – Меня Аня зовут. Я слышала про ваших собак. Про то, как вы их спасли. И подумала... – девушка замялась, – может, вам помочь чем? Я ветеринар. Могу Чернушку посмотреть. Бесплатно. Нина Павловна растерялась: – Бесплатно? – Да. Просто хочу помочь. Можно? – Проходите, – Нина Павловна отступила в сторону. Аня осмотрела Чернушку долго, тщательно. Потом выпрямилась: – Она старая. Больная. Зрение не вернуть. Но жить будет. Если правильно ухаживать. – А как правильно? Аня достала из сумки несколько упаковок лекарств: – Вот это – витамины. Это – для суставов. А это – мазь для лап. Я всё запишу, как давать. – Сколько я вам должна? – Ничего, – улыбнулась Аня. – Это вам подарок. От меня и от всех, кто узнал вашу историю. Нина Павловна почувствовала, как глаза защипало: – Спасибо. – Это вам спасибо, – Аня погладила Рыжую. Когда девушка ушла, Нина Павловна села на диван. Чернушка устроилась у её ног. Рыжая рядом. И Нина Павловна впервые за много лет чувствовала – она нужна. Кому-то очень нужна. И это было счастье. Автор: Ирина Чижова

Скорая привезла ее поздним вечером в канун Нового Года. Это было не традиционное поступление с улицы, а перевод из другой больницы. Но переводы происходят днем, а тут прикатили на ночь глядя, да еще без предварительного согласования. Бригада пояснила, что там, в той больнице, где она лежала, нет нейрохирургии, а у нас есть. Поэтому решили везти сюда, ведь тут, кроме изолированной черепно-мозговой, ничего не нашли, вот нашим нейрохирургам и разбираться. Все понятно. Пошли вторые сутки после госпитализации, она помирает, и тому стационару, куда она позавчера поступила, неохота вешать на себя летальность, показатели портить, вот ее и решили сбагрить пока не поздно. А когда смерть происходит в первые сутки, то вешают на скорую, и больнице за это не влетает. То, что она помирает, было ясно уже при первом взгляде. Лежала серая, с разбитым в кашу лицом, на каком-то грязном одеяле и дышала через раз. А когда в машине измерили давление, а там меньше восьмидесяти в систоле и брадикардия, сомнений и вовсе не осталось. Как обычно, вяло поругали скорую. Что же вы в таком состоянии везете больную с другого конца города и ничего во время транспортировки не предпринимаете? Хоть бы для понта банку какую прокапали, вы ж не таксисты. А у них стандартный ответ наготове, будто все они одну методичку читают. Мы собирались, говорят, готовы были и капать, и колоть, но так торопились, так спешили, что не успели. Им ведь действительно — только бы довезти. Таксисты и есть. Перед тем как умчаться в ночь на своей кибитке, они сообщили, что, по их данным, девушку случайно обнаружили ночью на дороге, по всему видно, что ее сбила машина, скорее всего грузовик, от удара она пролетела несколько метров, врезавшись головой в бордюр, а машина, конечно же, уехала, скорее всего не найдут, да и искать никто не будет, это ж ведь не кино. Доктор Мазурок. Мы ее принимали с доктором Мазурком. Он был комсоргом нашего отделения. Она толком уже не дышала, сразу на аппарат загремела. Как только ее эти деятели со скорой довезли без интубации — непонятно. Мазурок тогда стал у нее и лечащим врачом. Юрий Владимирович являл собой редчайший пример хорошего и грамотного доктора. В этом смысле Наташе — так ее звали, эту девушку, — повезло. А в остальном дела там были совсем кислые. Тяжелейший ушиб мозга, кома. Ни сознания, ни дыхания, ни движения. Нейрохирурги разводили руками, внутримозговых гематом там не оказалось, оперировать было нечего. Ее положили в первом блоке на шестую койку, вели консервативно, лечили, не халтурили, но без особых надежд. Хотя она была молодая, всего девятнадцать, мне тогдашнему ровесница, мы-то знали и видели, как и у молодых заканчиваются такие травмы. Если отек мозга не доконает, так кроме этого есть еще и пневмония, пролежни, сепсис. Шло время. Она не умирала, но и не улучшалась. Лежала горячая, как печка. При тяжелых травмах мозга температура шпарит из-за повреждения центральных структур, и такую температуру ничем не сбить. А еще к ней приходила мама. Вернее, не совсем к ней. Тогда в реанимацию не пускали. Все контакты были в холле у дверей отделения. Поэтому она не видела свою дочь, а лишь четко являлась к часу дня, беседовала с Мазурком и приносила передачи. Каждый день. Неизменно приветливая и в ровном настроении. Это бывает далеко не всегда, чтобы родственники приходили каждый день. Да. Многие не знают, но пациентов в реанимации навещают ежедневно не так уж часто, как представляется. Некоторых совсем редко. А некоторых и вовсе никогда. Я всегда безошибочно определял, как к тому или иному нашему больному относятся домашние, стоило мне открыть тумбочку, лишь по виду передач. Передачи, что приносила мама Наташи, были на загляденье. Все бутылочки и баночки разложены, упакованы, подписаны. Что давать на завтрак, что на обед, а что на ужин. И там, в каждой передаче, всякий раз лежал маленький пакет. Точнее, бумажный кулек. К нему черной аптечной резинкой был прикреплен листочек. Половинка страницы из тетради в клетку. И несколько слов ровным красивым почерком. «УВАЖАЕМЫЕ МЕДИКИ. БОЛЬШОЕ СПАСИБО ЗА ЗАБОТУ О МОЕЙ ДОЧЕРИ НАТАШЕ. ЭТО ВАМ К ЧАЮ» За все эти долгие дни и недели текст не менялся. В кульке были конфеты. «Мишки», «Белочки». Немного, грамм двести. Как раз на нашу сестринскую бригаду. Каждый день. Каждый день кулек с этой запиской. И на каждом дежурстве, к каждому вечернему чаепитию мы вытряхивали эти конфеты на блюдце. И я видел, как кто-нибудь из сестер нет-нет да и смахнет слезу. А ведь те, кто работают в реанимации, они далеко не сентиментальные люди. И чтобы их проняло, это надо постараться. Но у нее, у мамы этой Наташи, получилось. И дело вовсе не в конфетах. Она сделала так, что ее дочь перестала быть для нас просто пациентом. Наташа Сами того не замечая, мы стали чаще к ней подходить. Чаще перестилать. Чаще крутить, вертеть, переворачивая с боку на бок. Устраивали ей мытье головы, даже в ванной купали, двое поддерживали на простыне, а так как она не дышала, еще кто-нибудь один проводил вентиляцию с помощью специального мешка. За несколько месяцев комы у нее не появилось ни единого пролежня, и это при полном отсутствии санитаров. Все понимали, что шансов немного. И Мазурок каждый раз говорил матери, что вероятность положительного исхода невелика. Но та будто и не слышала, все так же являлась к часу дня для беседы, и кулек с запиской был в каждой передаче. Когда к концу третьего месяца она пошевелила пальцем, то матери говорить не стали, боясь обнадежить. Может, это какие-то остаточные рефлексы или судорога. Еще через неделю появились движения в правой кисти. Спустя три дня она стала приоткрывать глаза на окрик. А еще через неделю стала сопротивляться аппарату. Задышала сама. Но порой выход из комы после такой травмы — это еще ничего не значит. Можно начать дышать, даже ходить, но остаться при этом растением. На всю отмеренную жизнь. Сколько мы выпустили таких. Лежат, уставившись в потолок невидящими глазами. Я подтаскивал к ее койке стул, садился рядом, вкладывал руку в ладонь и приказывал: — Пожми руку! И чувствовал, как она своей теплой слабой кистью пытается сжать мои пальцы. Чтобы исключить бессознательное, говорил: — Пожми два раза! Замирая, ждал. И она пожимала. Раз. И через секунду другой. Сердце мое тут же ускоряло бег. Значит, не растение. Значит, есть надежда. Я не уходил сразу, сидел еще несколько минут и просто смотрел. В день, когда ее решили отключить от аппарата, у ее койки собралось все отделение, даже буфетчица и сестра-хозяйка. Мазурок сам вытащил ей трахеостомическую трубу и громко спросил: — Как зовут тебя? И она просипела: — Наташа! Кто-то из сотрудниц тут же заревел, размазывая слезы. — Как дела у тебя, Наташа? Та обвела всю нашу толпу мутным еще взглядом и вдруг произнесла: — Я беременна. Тут все дружно засмеялись, стали хлопать Мазурка по спине: — Ну, Юрка, ну молодец, хорошо лечишь, времени зря не теряешь! А тот смущенно махал рукой: — Да ну вас, придурки! А потом отправился в холл, где за дверями ждала ее мать. Сегодня для нее хорошие новости. Мы решили держать Наташу у себя подольше. Передержали лишних пару недель. Тех, кто так тяжело достался, не спешили переводить в отделение. Было уже лето, я дежурил по второму блоку, когда со стороны холла раздался звонок. Раньше там у нас были двери из толстого стекла, к Олимпиаде на них даже нарисовали красивую эмблему «Москва-80», но стекла быстро разнесли каталками, оказалось, что они хоть и толстые, но бьются в мелкую крошку. Поэтому установили обычные деревянные двери, покрасили их белым и приладили звонок. За дверью стояла мама Наташи. — Ой, Леша! Как хорошо, что вы сегодня дежурите! — Она знала всех нас по именам, выучила за все те месяцы. — Наташа сегодня хотела зайти, сказать спасибо. Нас в пятницу выписывают. Домой идем. Я сейчас только поднимусь за ней в отделение, мы минут через десять будем, ладно? Почему-то я страшно разволновался. Просто места себе не находил. Наверное, потому что не видел Наташу с того дня, как ее отправили долечиваться в нейрохирургию. А еще потому, что наши больные очень редко приходят сказать спасибо. Мы почти никого их не видим после перевода. А когда случайно встречаемся в коридорах отделений, то не узнаем друг друга. Я сбегал в гараж, судорожно перекурил и принялся ждать. Закатное солнце сквозь окна било в глаза, и, когда они показались в дверях, у меня не получилось сразу разглядеть ее лицо, только силуэт, хотя тут же отметил, что она идет сама, легко и без поддержки. Потом, когда рассмотрел, то в первое мгновение даже дыхание перехватило. Как-то из-за всего сразу. А девочкой она оказалась очень красивой, ладной, стройной. В розовых брючках и полосатой футболке. Нет, я бы никогда ее не узнал. Когда она у нас лежала, отекшая, опухшая, с ободранным об асфальт лицом, там даже возраст трудно было разобрать. Она первой протянула руку и пожала мне пальцы. Сильнее, чем тогда, при первых проблесках сознания. И так же, как тогда, у меня тут же заколотилось сердце и пересохло во рту, хотя это было обычное приветствие. Я их усадил в кресла, а сам остался стоять. Разговор поначалу не клеился, выскакивали первые, какие-то неловкие слова, к тому же я стеснялся глаза на нее поднять. Ведь мы чего только с ней не делали за это время, а тут такая! Она вдруг спросила: — Много со мной было возни? И я почему-то соврал: — Да нет, ерунда! Чуть позже, когда мы уже расслабились, разговорились, я заставил ее развязать косынку и полюбовался шрамом от трахеостомы, неплохо мы с Мазурком сделали, а то бывает. Заметил, что плохо еще слушаются пальцы левой руки. — Я, как только вижу своего инструктора по ЛФК, вернее, ее красные брюки в конце коридора, — с легкой улыбкой сообщила мне Наташа, — сразу пытаюсь удрать куда-нибудь, забиться, спрятаться, так больно эту руку разрабатывать. Мы еще немного поговорили. Под конец я настолько осмелел, что спросил: — Слушай, а почему ты, когда очнулась, сказала, что беременна? Тут они обе переглянулись и засмеялись. — Неужели так сказала? Я подтвердил. — Мы живем напротив роддома. И я часто смотрю, как там под окнами орут новоиспеченные папаши, как приезжают наряженные машины, как забирают мам с детьми, — стала объяснять она. — И часто думала, настанет ли такой день, когда я буду лежать в этом роддоме и смотреть уже оттуда на окна нашей квартиры. И когда очнулась после какого-то странного тяжелого сна без снов и увидела вокруг людей в белых халатах, то, видимо, подумала, что пришел этот самый момент. За все время разговора мать почти ничего не говорила. Не отрываясь, она смотрела на свою дочь и улыбалась. Уже надо было прощаться, я решил их проводить по лестнице до выхода на первый этаж. Пока мы преодолевали эти три десятка ступенек, я вдруг почувствовал, что не узнал что-то очень важное. И тут понял, что именно. В дверях придержал мать за руку и спросил: — Вы кем работаете? — Медсестрой! — ответила она. — Я всю жизнь медсестрой работаю. Раньше в больнице, сейчас в поликлинике. Вот оно что. Она знала, от кого тут все зависит. Понимала цену лишней секунды внимания. И я сказал: — Спасибо вам большое! Она взглянула удивленно, ничего не ответила и поспешила за дочерью, та уже подходила к лифту. Розовые брючки и футболка в полоску. Больше я их никогда не видел. Утром я ехал домой, и впервые за долгое время настроение было просто отличным. Настолько, что даже подумал — может, не такая уж страшная ошибка, эта моя нынешняя работа. Да и в институт поступлю, мне бы только физику сдать. Все еще будет. Все не напрасно. Моторов Алексей