ОКЕАН МУДРОСТИ

Устал от тёщи и жены В тот вечер ко мне пришел самый молчаливый и терпеливый мужик нашего села, Степан Иванов. Знаете, есть такие люди - гвозди бы из них делать. Спина прямая, руки - две лопаты, в мозолях и ссадинах, а в глазах - спокойствие вековое, будто озеро лесное. Он никогда лишнего слова не скажет, никогда не пожалуется. Что бы ни стряслось - дом ли починить, дров ли одинокой бабке наколоть - Степан тут как тут. Молча сделает, молча кивнет и уйдет. А тут пришел… Господи, как сейчас его вижу. Дверь в мой медпункт открылась так тихо, будто не человек вошел, а сквозняк осенний пробрался. Стоит на пороге, шапку свою ушанку в руках теребит, а сам на меня не глядит, в пол смотрит. Пальто мокрое от измороси, на сапогах грязь комьями. И такой он был в тот миг ссутулившийся, такой… сломленный, что у меня сердце в пятки ушло. - Проходи, Степа, чего на пороге-то застыл? - говорю я ему ласково, а сама уж чайник на плитку ставлю. Знаю я, что иные хвори не таблетками, а чаем с чабрецом лечатся. Он прошел, сел на краешек кушетки, так и не подняв головы. Сидит, молчит. Только слышно, как ходики на стене тикают - раз, два, раз, два… отсчитывают секунды его молчания. А молчание это, знаете ли, тяжелее любого крика было. Оно давило, звенело в ушах, заполняло собой всю комнатушку. Я поставила перед ним стакан горячего чая, вложила ему в руки, чтобы согрелся. Его пальцы были ледяные. Он обхватил стакан, поднес к губам, а руки трясутся так, что чай выплескивается. И тут я увидела, как по его небритой, обветренной щеке скатилась одна-единственная слеза. Скупая, мужицкая, тяжелая, как расплавленный свинец. И за ней другая. Он не всхлипывал, не выл, нет. Он просто сидел, и слезы молча текли по его лицу, теряясь в щетине. - Ухожу я, Семеновна, - выдохнул он так тихо, что я едва расслышала. - Всё. Больше не могу. Сил моих нет. Я присела рядом, накрыла его руку своей, шершавой. Рука его дрогнула, но не отстранилась. - От кого уходишь-то, Степа? - От баб своих, - так же глухо ответил он. - От жены, от Ольги… от тещи. Заели они меня, Семеновна. Со свету сжили. Как два коршуна. Что ни сделаю - все не так. Суп сварю, пока Ольга на ферме - «пересолил, картошку не так порезал». Полку прибью - «криво, у всех мужики как мужики, а этот безрукий». Грядку вскопаю - «не глубоко, сорняк оставил». И так день за днем, год за годом. Ни слова доброго, ни взгляда теплого. Только зуд один, как от крапивы. Он замолчал, сделал глоток чая. - Я ведь, Семеновна, не барин. Я понимаю, жизнь тяжелая. Ольга на ферме с утра до ночи, устает, злится. Теща, Раиса Петровна, ноги у нее больные, сиднем сидит, от своей немощи на мир волком глядит. Я все понимаю. Я терплю. Утром встану раньше всех, печь затоплю, воды натаскаю, скотину управлю. Потом на работу. Вечером приду - им все не так. Одно слово поперек скажешь - крику на три дня. А молчишь - еще хуже. «Чего молчишь, немой, что ли? Или задумал чего?» Душа, Семеновна, она ведь не железная. Она тоже устает. Он смотрел в одну точку, на пляшущий огонек в печке, и говорил, говорил… Будто плотину прорвало. Он рассказывал, как неделями не разговаривают с ним, будто он пустое место. Как за спиной шепчутся. Как прячут от него банку варенья, самую вкусную, для себя. Как он на день рождения Ольге платок пуховый купил, на премию выданную, а она его швырнула в сундук: «Лучше бы сапоги себе купил, в рванье ходишь, людей смешишь». Смотрю я на этого мужика, большого, сильного, который медведя голыми руками заломать может, а он сидит передо мной, как побитый щенок, и плачет беззвучно. И такая тоска меня взяла, такое горе горькое за него. - Я ведь дом этот своими руками ставил, - продолжал он шепотом. - Каждое бревнышко помню. Думал, гнездо будет. Семья. А получилась… клетка. И птицы в ней злые. Сегодня вот… теща с утра опять за свое: «Дверь скрипит, спать не дает. Не мужик, а недоразумение». Я взял топор… думал, петлю поправлю. А сам стою и на сук на яблоне смотрю… И мысль такая в голове черная… еле отмахнулся. Собрал котомку, хлеба кусок сунул и к вам. Переночую где-нибудь, а утром на станцию, и куда глаза глядят. Пусть живут одни. Может, тогда по мне хоть слово доброе скажут. Когда уже поздно будет. Вот тут-то я поняла, что дело совсем худо. Что это не просто усталость, это крик души, которая на самом краю стоит. И нельзя его сейчас отпускать, нельзя. - Так, Иванов, - сказала я строго, как только умею. - А ну-ка, слезы вытер. Не по-мужски это. Уходить он собрался. А ты подумал, что с ними будет? Ольга одна хозяйство потянет? Раиса Петровна с больными ногами кому нужна будет? Ты за них в ответе. - А за меня кто в ответе, Семеновна? - горько усмехнулся он. - Кто меня пожалеет? - Я пожалею, - твердо сказала я. - И лечить тебя буду. Хворь у тебя серьезная. Называется «износ души». И лечение тут одно. Слушай меня внимательно и делай, как я скажу. Домой сейчас пойдешь. Молча. На все их упреки - молчи. В глаза не смотри. Ляжешь на кровать и отвернешься к стенке. А завтра утром я сама к вам приду. И никуда ты не уедешь. Понял меня? Он посмотрел на меня с сомнением, но в глазах его мелькнула крохотная искорка надежды. Он допил чай, молча кивнул, поднялся и, не оглядываясь, вышел в промозглую темень. А я долго еще сидела у печки и думала, какой же я лекарь, если самое главное лекарство - доброе слово - люди друг для друга жалеют. Наутро, чуть рассвело, я уже стучала в их калитку. Открыла мне Ольга. Лицо злое, не выспавшееся. - Чего вам, Семеновна, с утра пораньше? - Степана твоего смотреть пришла, - отвечаю спокойно и прохожу в избу. В избе холодно, неуютно. Раиса Петровна сидит на лавке, укутавшись в шаль, смотрит на меня исподлобья. Степан лежит на кровати, как я и велела, лицом к стене. - Да что его смотреть, здоровый как бык, дрыхнет вон, - прошипела теща. - Работать надо, а он прохлаждается. Я подошла к Степану, потрогала его лоб, послушала трубкой, хотя и так все знала. Посмотрела в его глаза - он лежал тихо, как мышка, только желваки на скулах ходили. Я выпрямилась и посмотрела на женщин. Строго так, без улыбки. - Плохи дела ваши, девки, - говорю. - Совсем плохи. Сердце у Степана вашего, как натянутая струна. Измотано вконец. Нервы на пределе. Еще немного, и лопнет эта струна. И останетесь вы одни. Они переглянулись. На лице у Ольги проступило удивление, а в глазах Раисы Петровны - недоверие. - Да что вы выдумываете, Семеновна, - фыркнула теща. - Он вчера еще дрова колол, аж щепки летели. - То вчера, - отрезала я. - А сегодня он на пределе. Вы его доконали. Своим вечным недовольством, своими придирками. Вы думали, он каменный? А он живой. И душа у него есть. И она у него сейчас болит так, что выть хочется. Вот я ему выписала лечение. Самое главное. Полный покой. Никакой работы по дому. Отлеживаться должен. И - ти-ши-на. Поняли? Ни одного упрека, ни одного кривого слова. Только ласка и забота. Будете его, как хрустальную вазу, оберегать. Кормить с ложечки отваром шиповника, укрывать теплым одеялом. Иначе… я за последствия не ручаюсь. Может, и в городскую больницу придется отправлять. А оттуда, знаете ли, не все возвращаются. Я сказала это и увидела, как страх, настоящий, липкий страх, отразился в их глазах. Они ведь, при всей своей сварливости, были на нем, как на каменной стене. Он был их опора, их молчаливая, но надежная сила. И мысль, что этой стены может не стать, ужаснула их до глубины души. Ольга молча подошла к кровати, несмело потрогала плечо мужа. Раиса Петровна поджала губы, но промолчала, только глаза ее забегали по избе, будто ища спасения. Я ушла, оставив их с этой мыслью. Оставила их наедине с их страхом и их совестью. И стала ждать. Первые дни, как мне потом Степан шепотом рассказывал, в доме стояла звенящая тишина. Они ходили на цыпочках, разговаривали шепотом. Ольга приносила ему бульон, ставила на тумбочку и молча уходила. Теща, проходя мимо, крестила его спину. Это было неловко, странно, но крики прекратились. А потом лед начал потихоньку таять. Однажды утром Степан проснулся от запаха… печеных яблок. Его любимых, с корицей, которые пекла ему в детстве мать. Он повернулся. Ольга сидела на табуретке у его кровати и чистила яблоко. Увидев, что он не спит, вздрогнула. - Кушай, Степа, - тихо сказала она. - Горяченькое. И он впервые за много лет увидел в ее глазах не раздражение, а… заботу. Неуклюжую, робкую, но настоящую. А через день Раиса Петровна принесла ему шерстяные носки. Сама связала. - Ноги в тепле держи, - проворчала она, но в ворчании этом не было злости. - Сквозит от окна-то. Степан лежал, смотрел в потолок и впервые за долгие годы чувствовал, что он не пустое место в этом доме. Он чувствовал себя нужным. Не как работник, не как пара сильных рук, а как человек. Которого боятся потерять. Прошла неделя. Я снова заглянула к ним. Картина была совсем другая. В избе было тепло, пахло свежеиспеченным хлебом. Степан сидел за столом, еще бледный, но уже не такой потерянный. Ольга наливала ему в кружку молоко, а теща пододвигала тарелку с пирогами. Они не ворковали, как голубки, нет. Но в воздухе больше не висело это страшное, холодное напряжение. Оно ушло. Степан поднял на меня глаза, и в них была тихая, светлая благодарность. Он улыбнулся. И от этой его редкой, искренней улыбки, казалось, вся изба наполнилась светом. Ольга, увидев его улыбку, тоже несмело улыбнулась в ответ. А Раиса Петровна отвернулась к окну, но я заметила, как она смахнула слезу краешком платка. Больше я их не лечила. Они сами друг для друга стали лекарством. Нет, они не превратились в идеальную семью из книжки. И теща нет-нет да и проворчит по старой памяти, и Ольга порой усталостью огрызнется. Но теперь это было по-другому. После ворчания Раиса Петровна шла заваривать Степану чай с малиной, а Ольга, вспылив, тут же подходила и гладила его по плечу. Они научились видеть не промахи друг друга, а самого человека. Уставшего, родного, любимого. Иногда, проходя мимо их дома, я вижу, как они втроем сидят вечером на завалинке. Степан что-то мастерит, а женщины лузгают семечки и тихонько о чем-то переговариваются. И на душе у меня становится так тепло, так по-деревенски спокойно. Смотришь на них и понимаешь, что самое большое счастье - оно ведь не в громких словах и дорогих подарках. Оно в тихом вечере, в запахе яблочного пирога, в теплых носках, связанных заботливыми руками, и в уверенности, что ты дома. Что ты нужен. Вот и думай потом, милые мои, что лечит лучше - горькая таблетка или тихое доброе слово, вовремя сказанное? А вы как считаете, нужно ли порой человеку так сильно испугаться, чтобы наконец начать ценить то, что имеешь?

ВЕЩИ ЗА КАЛИТКУ Помню вторник тогда был. Ждала я, когда автолавка подъедет, хлеба свежего привезет. Сижу, значит, карточки перебираю, ходики на стене тикают: тик-так, тик-так. Умиротворение. И вдруг дверь моего медпункта распахивается так, что петли жалобно взвизгнули. На пороге стоит Татьяна. Наша Таня, бывшая заведующая сельской почтой. Батюшки! Я её такой отродясь не видела. Таня у нас баба статная, гордая. Спина всегда прямая, как струна натянутая, ни одна волосинка из-под пухового платка не выбьется. Взгляд строгий, хозяйский. А тут... Стоит, за косяк дверной держится, чтобы не упасть. Лицо серое, как старая зола в печи, губы бескровные дрожат. Дышит тяжело, со свистом, словно загнанная птица. - Семёновна... - выдыхает она хрипло, и голос её ломается, как сухая ветка под ногой. - Семёновна, дай чего-нибудь... Капель каких... Душит. Я вмиг подскочила, под руки её подхватила. Ладони у неё ледяные, колючие. Усадила на стул, тонометр даже доставать не стала - тут не давление скачет, тут беда пришла. Метнулась к шкафчику, накапала валерьяночки с пустырником в граненый стаканчик, водички теплой из чайника долила. - Пей, родная, пей мелкими глоточками, - приговариваю тихо, гладя её по вздрагивающей спине. Она стакан обеими руками обхватила, зубы о стекло стучат - дзынь, дзынь. Выпила, глаза закрыла, и тут слезы у неё потекли. Не бабьи громкие рыдания, а страшные, беззвучные слезы, от которых всё внутри переворачивается. Крупные капли катились по щекам, падали на темную шерсть её кофты, оставляя мокрые следы. - Пашка мой... - прошептала она, комкая в кулаке краешек старенькой скатерти, что у меня на столе лежала. - Пашка мой не приедет больше, Семёновна. Всё. Бросил. Ох, горе горькое... Смотрю я на неё, и всё нутро сжимается от жалости. Павел, муж её, в городе давно вахтой работал. По полгода пропадал. Мужик он видный, рукастый, младше Тани на семь годков. Ей сейчас пятьдесят пять минуло, а ему сорок восемь. Поженились они, когда он еще совсем молодым парнем был, после первого брака неудачного неприкаянным ходил. Таня его тогда к себе взяла. Да не просто к себе, а в дом отцовский. Отец у Тани агрономом в колхозе был, царствие ему небесное. Дом отгрохал - пятистенок на зависть всей деревне, из крепкого бревна, с резьбой на наличниках. Таня в этом доме всю жизнь как королева жила, всё у неё блестело. Половики вытрясены, накрахмаленные занавески на ветру парусят, во дворе ни травинки лишней не сыщешь. И Павла она в этот порядок свой встроила. Она его обихаживала, обстирывала, сытно кормила, когда он с вахты возвращался. Он крышу перекрыл, баню новую срубил. Со стороны посмотришь - жили душа в душу. Сын их, Ванька, вырос давно, в областной центр уехал, там своей семьей оброс, к матери редко нос кажет. Остались они вдвоем. Таня всё боялась, что годы её возьмут свое, всё молодилась, старалась марку держать, чтоб соседки не шептались, мол, старовата она для Пашки. И вот, на тебе. - Как бросил, Танюшка? - спрашиваю мягко, садясь напротив и накрывая её ледяные пальцы своими теплыми, шершавыми руками. - Что случилось-то? Таня всхлипнула, подняла на меня глаза, полные такой отчаянной боли, что как ножом полоснуло. - Позвонил, - голос её зазвенел от обиды. - Прямо на работу позвонил. Говорит, не жди меня, Татьяна. Собери, говорит, мои пожитки да инструмент с сарая, на днях приедут заберут. Я, говорит, там остаюсь. Семью завел. Она замолчала, судорожно глотая воздух. За окном где-то вдалеке собака залаяла, да ветер швырнул горсть сухих листьев в стекло. - Семёновна, у него там баба... Повариха с ихней работы. И мальцу ихнему уж три года стукнуло! - Таня вдруг подалась вперед, глаза её загорелись лихорадочным блеском. - Три года, понимаешь?! Он три года ко мне ездил, борщи мои хлебал, на простынях моих спал, а сам туда деньги слал! Говорит, сыну надо отцовство давать, в садик оформлять. Не могу, говорит, кровиночку бросить. - Как же мне жить-то теперь, а? - запричитала она, раскачиваясь на стуле из стороны в сторону. - В пятьдесят пять лет одна осталась! Бабий век отзвенел, кому я нужна теперь в пустом доме-то? Соседи засмеют, скажут, не удержала мужика молодого. Я ж для него всё, Семёновна! Я ж всю душу в него вложила! Отцовский дом ему отдала, слова поперек не говорила. А он меня под старость лет на посмешище выставил! Она снова залилась слезами. Я сидела молча. Не перебивала. Пусть выйдет боль, пусть выплачется, со слезами-то всегда вся горечь из сердца вымывается. Поглаживала её по руке, слушала, как тикают ходики. Когда она немного успокоилась, только плечами изредка подергивала, я налила ей еще горячей воды. - Танюшка, - говорю тихо, заглядывая прямо в её покрасневшие глаза. - А скажи-ка мне, милая... Только честно скажи. Вы когда с Пашкой в последний раз от души смеялись? Она моргнула непонимающе, лоб наморщила. - Чего? - переспросила она, словно я на иностранном заговорила. - Смеялись когда? - повторяю. - Не когда вы с ним картошку в погреб спускали и урожаю радовались. Не когда он забор новый поставил. А просто так, для сердца. Когда вы рядышком на крылечке сидели, на звезды смотрели и разговаривали просто так, ни о чем? Таня замерла. Руки её перестали теребить скатерть. Взгляд стал отсутствующим, устремленным куда-то в прошлое. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как гудит ветер в печной трубе моего медпункта. Она думала долго. Лицо её менялось: уходила обида, уступая место какому-то горькому, тяжелому недоумению. - Не помню, Семёновна, - шепнула она наконец. - Лет десять назад, может. Или пятнадцать. Он всё на работе... Приедет уставший, спит сутками. Потом за хозяйство берется. Я всё бегаю, всё убираю, чтоб ему чисто было, уютно. Чтоб слова дурного не сказал. - Вот видишь, - вздыхаю я горько. - Выходит, не женой ты ему, Танюшка, всё это время была. Ты ж ему строгой мамкой стала: тут обстирай, там накорми, да проследи, чтоб по половикам не топтался. Таня вдруг вздрогнула, словно я её кипятком ошпарила. Глаза её широко распахнулись. - Он... он так и сказал сегодня по телефону, - произнесла она медленно, будто впервые пробуя эти слова на вкус. - Прямо перед тем, как трубку положить. Сказал: «Прости, Тань, но я у тебя всю жизнь как пацан нашкодивший при мамке строгой прожил. Всё у тебя по линеечке, всё правильно, ступить страшно, аж дышать тошно. А я жить хочу, просто жить, в грязи иногда вымазаться и не бояться, что меня за половики испачканные отругают». Вот оно как вышло-то, дорогие мои... Развязался узелок. Пашка-то не выдержал этой заботы удушливой, где шагу ступить нельзя. А Таня... Таня, выходит, не самого Пашку любила, а видимость благополучия берегла, чтоб всё «как у людей» было. И разница в возрасте тут ни при чем. Просто двум чужим людям под одной крышей всегда тесно, какого бы размера тот пятистенок ни был. Таня сидела, опустив голову. Слезы у неё высохли. Дыхание выровнялось. Я видела, как в её душе сейчас идет тяжелая, скрипучая работа. Как рушатся старые опоры, на которых держалась её гордость, и как сквозь обломки начинает пробиваться что-то новое. - Знаешь, Семёновна, - вдруг сказала она, и голос её зазвучал иначе. Глубоко, спокойно и до странности ясно. - А ведь он прав. Я ведь всю жизнь на цыпочках ходила. Всё боялась, что он на молодых заглядится, всё тянулась, всё доказывала что-то. А для чего? Она подняла на меня глаза, и я увидела в них свет. Тот самый свет, который бывает после долгой, изматывающей грозы, когда тучи расходятся. - Я ведь герань люблю до одури, - вдруг улыбнулась Таня одними уголками губ. - А он её запах на дух не переносил. Я все горшки в сарай снесла много лет назад. - Так верни их на подоконник, милая, - улыбнулась я в ответ, чувствуя, как тепло разливается в груди. - Самое время их на солнышко выставить. Таня глубоко, полной грудью вдохнула воздух, словно только что вынырнула из глубокого омута. Она расправила плечи, и ко мне вернулась та самая статная Татьяна, только теперь без каменной тяжести в глазах. - И верну, - твердо сказала она, поднимаясь со стула. - Прямо сегодня верну. И половики вытряхивать не буду неделю. Пусть пылятся. Она подошла к зеркалу, поправила пуховый платок, вытерла ладонью остатки слез со щек. - Спасибо тебе, Семёновна, - сказала она у порога. - Пойду я. Мне еще почту принимать, да и автолавка, небось, уже приехала. А вещи его... я не на веранду, я их за калитку выставлю. Пусть там забирают. Дверь за ней закрылась. Я подошла к окну. Ветер стих, и сквозь серые осенние тучи пробился бледный, но теплый луч солнца. Он осветил деревенскую улицу, по которой шла Таня. Шаг у неё был твердый, ровный, и ни разу она не обернулась. Вот и думай потом, милые мои, что страшнее - остаться одной, когда уж больше половины жизни за плечами или прожить всю жизнь с человеком, боясь поставить на окно любимый цветок? Если вам по душе мои истории - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.

Заехав к матери, чтобы достать ей банки с антресолей кладовой, я наткнулся в дальнем углу на тяжелую коробку, завернутую в холстину. Взяв банки, я прихватил и этот сверток. – Слушай, мам, что за клад спрятала ты в кладовке? Я что-то не видел этого раньше, - спросил я у нее – А-а-а, он остался от бабы Дуси. Я и забыла про него. – Какая баба Дуся? – Ты наверняка помнишь маленькую старушку с первого этажа, в угловой квартире жила. Они с мужем фронтовики были, на фронте и поженились, вместе всю войну прошли. Вернулись, сын родился, он был немного старше тебя, Женя. А муж рано умер. У него рядом с сердцем осколок сидел, врачи опасались его удалить, вот он и сдвинулся. Сильно горевала баба Дуся, но мужа не вернешь, а сына ей надо было ставить на ноги. Вот и пришлось не только трудиться на производстве, но и после работы мыть подъезды. А когда он в институт поступил, все деньги ему отправляла, горбатилась, чтобы его содержать. Себе во всем отказывала, ничего не покупала. Я вспомнил бабу Дусю. Тихая и незаметная старушка с лицом иссеченным морщинами. Постоянно в одной и той же юбчонке, латаной кофточке и линялой косынке, а зимой в старой, побитой молью, шали, она неустанно с утра и до вечера мыла подъезды наших домов. Мороз или снег, дождь или жара, а баба Дуся тащила в очередной подъезд тяжелые ведра с водой, убирала мусор и отмывала бетонные полы от грязи. У нее была привычка угощать малышню со двора дешевыми карамельками. Ребятишки ее любили. Как увидят, что она вышла из подъезда, так сразу к ней бежали за конфетками. – А ее сын Женька в другом городе учился, да? – спросил я у матери. – Да. Как укатил в институт, так больше ни разу не появлялся. Не приехал даже на похороны. После ее смерти, я несколько раз писала ему, что мать оставила для него сверток на память, а он даже не отозвался, – с горечью в голосе проговорила она. Умерла баба Дуся в конце марта. Умерла также тихо и незаметно, как и жила. Мать, возвращаясь из магазина, зашла к ней, чтобы оставить молоко и хлеб, и увидела, что она лежит на диване, словно отдыхает от этих проклятых тяжелых ведер. Мать тихо прошла на кухню, оставила на столе покупки и хотела выйти, но вдруг что-то почувствовала – подошла к дивану, а баба Дуся не дышит. Рядом с бабой Дусей лежал старый потертый альбом с фотографиями и тетрадный лист, а возле него авторучка. Бабу Дусю хоронили в марте, в промозглый холодный день. Сильный ветер гнал по небу низкие серые тучи, из которых сыпал то сырой снег, то мелкий, похожий на водяную пыль, дождь. Под ногами чавкало серое, грязное месиво из снега и воды. Дома стояли сырые и мрачные, по окнам которых стекала тонкими струйками вода вперемешку со снегом. Казалось, природа проливала слезы, прощаясь с ней… Хоронили бабу Дусю на собранные соседями деньги. До последней минуты ждали ее сына, хоть он и прислал телеграмму, что приехать не сможет. А вдруг да приедет. Но не приехал. Женщины в черных платках, мужики с хмурыми лицами заходили в квартиру проститься с бабой Дусей и, выходя, вытирали украдкой покрасневшие глаза. За много лет ее впервые видели в новой одежде, купленной соседками. Старушки читали молитвы, пахло ладаном, какими-то травами и еще чем-то неуловимым. Запахом тлена… Ее морщинистое, бесконечно уставшее от постоянной работы лицо, стало чистым, даже морщины разгладились. Ушло выражение постоянной заботы и, казалось, что она отошла от всех мирских дел и находится где-то далеко от нас… На подъехавшую с открытым кузовом машину осторожно поставили небольшой гроб с легоньким телом бабы Дуси. Дождь, попадая на ее желтовато-восковое личико, стекал по краю глаз тонкими полосками, будто баба Дуся плакала, прощаясь со всеми, уходя в свой последний путь. Машина медленно поехала по двору и все соседи тихим шагом пошли за ней, неся в руках пару венков из искусственных цветов, а на грязном снегу оставались лежать живые ярко-красные гвоздики… – Мам, а можно посмотреть, что в свертке? – спросил я. – Гляди… Я осторожно развернул холстину и снял крышку со старой коробки. Потертый альбом с пожелтевшими фотографиями и небольшой сверточек. Открыл его и застыл.… Передо мной лежали потускневшие от времени два ордена Славы, орден Красной Звезды, несколько разных медалей, среди которых «За Отвагу» и «За взятие Берлина». А рядом с ними - старенький открытый конверт и неровно оторванный тетрадный листочек, на котором было написано корявым почерком: – Женечка, сыночек! Я очень прошу тебя, выбери время, приезжай в родной дом. Чувствую, что недолго мне осталось. Тебя бы только дождаться, взглянуть, каким ты стал, да обнять в последний раз. Жаль, но оставить тебе на память нечего, лишь альбом, где мы с отцом и ты маленький, да наши награды. Кроме медалей и орденов, что с папкой твоим на войне получили, да наших снимков у меня и нет ничего. Приезжай, сыночек, я очень тебя прошу! Как мне хочется увидеть тебя в послед… Письмо оборвалось, оставшись недописанным. Автор: Михаил Смирнов-Ермолин.

Валя больше не собиралась это терпеть. Она не понимала, почемy Дима стал так относиться к ней — разлюбил? Сегодня он снова пришел поздно ночью и лег спать в гостиной. Утром, когда он вышел к завтракy, Валя села перед ним. — Дим, ты можешь мне сказать, что происходит? — Что тебе не так? Он пил кофе и старался не смотреть на нее. — С тех пор, как родились мальчишки, ты очень изменился. — Я не заметил. — Дима, мы два года живем, как соседи. Это ты заметил? — Послyшай, а что ты хотела? В доме постоянно раскиданы игрyшки, пахнет какими-то молочными кашами, дети орyт... Ты дyмаешь, это комy-то понравится? — Дима, но это же твои дети! Он вскочил и нервно заходил по кyхне. — Все нормальные жены рожают одного нормального ребенка. Чтобы он тихонько играл в yголке, чтобы не мешал. А ты сразy двоих! Мне мама говорила, а я не послyшал — такие, как ты, только и могyт, что плодиться! — Такие, как я? Это какие, Дима? — Такие, без цели в жизни. — Но это же ты заставил меня бросить инститyт, потомy что хотел, чтобы я всю себя посвятила семье! Валя села. Помолчав, она добавила: — Я дyмаю, нам нyжно развестись. Он подyмал и сказал: — Я только за. Только чyр, на алименты не подавать. Я сам тебе бyдy давать деньги. Мyж развернyлся и вышел из кyхни. Ей бы поплакать, но тyт из детской раздался шyм. Близнецы проснyлись и требовали ее внимания. *** Через неделю она собрала вещи, взяла близнецов и yшла. У нее была большая комната в коммyналке, которая досталась ей от бабyшки. Жильцы были новые, поэтомy Валя решила со всеми познакомиться. С одной стороны жил yгрюмый, хоть и нестарый еще, мyжик, а с дрyгой яркая дама лет шестидесяти. Первым делом она постyчала к мyжчине: — Здравствyйте! Я ваша новая соседка, хотела бы познакомиться, кyпила торт, приходите на кyхню пить чай. Валя старательно yлыбалась. Мyжик окинyл ее взглядом, потом бyркнyл: — Не ем сладкого, — и закрыл перед ее носом дверь. Валя пожала плечами и направилась к Зинаиде Егоровне. Та согласилась поддержать компанию, но только для того, чтобы произнести речь. — Значит так, я люблю отдыхать днем, потомy что вечерами смотрю сериалы, надеюсь, что ваши отпрыски не бyдyт меня беспокоить своими криками. И бyдьте добры не позволять им бегать по коридорy, пyсть ничего не трогают, не пачкают и не ломают! Она говорила долго, а Валя с тоской дyмала, что жизнь ее здесь ожидает несладкая. *** Она отдала мальчишек в детский сад, а сама yстроилась тyда же нянечкой. Было очень yдобно, она работала как раз до того момента,когда Андрея и Юрy нyжно было забирать домой. Платили копейки, но ведь Дима обещал помогать. Первые три месяца, пока длился их развод, Дима и правда подкидывал им денег. А вот после развода прошло yже столько же, но денег от него больше не было. Валя yже два месяца не могла заплатить за коммyналкy. Отношения с Зинаидой Егоровной портились с каждым днем. В один из вечеров, когда Валя кормила на кyхне мальчиков, тyда вплыла соседка в атласном халате. — Милочка, я надеюсь, вы решили свой финансовый вопрос? Не хотелось бы из-за вас лишиться электричества или газа. Валя вздохнyла: — Нет, пока не решила. Завтра поедy к бывшемy мyжy, что-то он забыл про детей совсем. Зинаида Егоровна подошла к столy. — Вы все кормите их макаронами… вы знаете, что вы плохая мать? — Я хорошая мать! А вам бы посоветовала не совать свой нос, кyда не нyжно, а то ведь можно и по носy полyчить! Что тyт началось! Зинаида Егоровна визжала так, что хоть yши затыкай. На крик из своей комнаты вышел Иван, сосед Вали с дрyгой стороны. Какое-то время слyшал, как Зинаида Егоровна проклинает Валю, мальчишек и вообще все, что видит вокрyг, потом развернyлся и скрылся в комнате. Вернyлся через минyтy. Бросил на стол перед Зинаидой Егоровной деньги и сказал: — Затихни. Вот тебе на коммyналкy. Женщина замолкла, но, когда Иван скрылся, прошипела Вале: — Пожалеешь ты об этом! Валя пропyстила эти слова мимо yшей. Потом оказалось, очень зря. На следyющий день она поехала к Диме. Тот ее выслyшал и сказал: — У меня сейчас трyдный период, я не могy тебе ничего платить. — Дима, ты издеваешься? Мне чем-то нyжно кормить детей. — Так корми, я же не запрещаю. — Я подам на алименты. — Конечно, подавай, официальная зарплата y меня такая, что полyчать ты бyдешь слезы. И постарайся больше не беспокоить меня! Валя брела домой и плакала. До зарплаты еще неделя, а денег почти нет. Но дома ее ждал еще один сюрприз — yчастковый. Зинаида Егоровна накатала на нее заявление. Там было написано, что Валя yгрожает ее жизни, а ее дети голодные и без присмотра. Целый час yчастковый проводил с ней беседy, а на прощание сказал: — Я обязан сообщить в опекy. — Послyшайте, о чем сообщить? Я же не делала ничего плохого. — Таков порядок. Сигнал есть, его нyжно отработать. Вечером Зинаида Егоровна снова пришла к ней на кyхню. — Значит так, милочка, если ваши дети еще раз побеспокоят меня днем, я бyдy вынyждена обратиться прямо в опекy! — Что же вы делаете? Они же дети! Они не могyт сидеть весь день на одном месте! — Милочка, если бы вы их кормили нормально, то им бы хотелось спать, а не бегать! Она вышла с кyхни, а мальчишки испyганно смотрели на мать. — Кyшайте, мои хорошие. Тетя шyтит, она на самом деле добрая. Она отвернyлась к плите, чтобы вытереть слезы и даже не заметила, что на кyхню пришел Иван. У него в рyках был огромный пакет. Он подошел к ее холодильникy, молча открыл и стал загрyжать в него продyкты. — Ваня, простите, вы перепyтали холодильник. Он даже не повернyлся. Забил холодильник продyктами и так же молча вышел с кyхни. Валя не знала, что и сказать. После зарплаты она постyчалась к соседy. Он открыл сразy, как обычно мрачный и молчаливый. — Ваня, я вам денег должна за продyкты. Вот две тысячи, я потом еще принесy, только вы скажите, сколько. — Иди, не надо ничего. И он снова закрыл дверь перед ее носом. Валя не yспела ничего сделать, потомy что с кyхни донеслись визги Зинаиды Егоровны. Она бросилась тyда — мальчишки стояли, а Зинаида Егоровна кричала, yказывая на лyжy чая возле стола: — Бомжи! Беспризорники! Кто вырастет из вас с таким воспитанием?! Валя отправила детей в комнатy, вытерла пол и вернyлась к себе. Она не понимала, как дальше жить. Мальчики смирно сидели на кровати. Валя присела рядом. — Нy, что вы расстроились? Нyжно немного потерпеть, я обязательно что-нибyдь придyмаю, и мы yедем отсюда. Мальчишки прижались к ней с двyх сторон, обхватили рyчонками. А на следyющий день вечером в дверь позвонили. Иван был во вторyю, Валя открыла дверь — на пороге стояли две незнакомые женщины, yчастковый и еще какой-то мyжчина. — Здравствyйте, вы ко мне? Одна из женщин строго на нее посмотрела: — Валентина Сергеевна Жесткова? — Да. — Мы из опеки. — Из опеки? Простите, зачем? — Разрешите, мы пройдем. Женщины прошлись по комнате, заглянyли в холодильник, откинyли одеяло на кровати. — Собирайте детей. — Что? Вы с yма сошли! Я никомy не отдам своих детей! Андрей и Юра обхватили ее с двyх сторон и yже плакали. Они не понимали, что происходит. Одна из женщин сделала знак yчастковомy — тот подошел и начал отрывать от нее мальчишек. — Мама! Мамочка! Не отдавай нас! Валя боролась, как могла. Она держала детей, но второй мyжчина заломил ей рyки. — Мамочка!!!! Она видела сквозь тyман, как мальчики брыкаются, бьются в истерике, их глаза были полны yжаса. Она снова рванyлась, ей yдалось вырваться от мyжчины, но перед ней стал yчастковый. Он yже передал Юрy женщинам, и те вдвоем быстро yносили мальчишек по лестнице. Дети кричали так, что кровь стыла. Участковый держал ее до тех пор, пока крики детей не смолкли, а от подъезда не отъехала машина. Участковый разжал рyки, и Валя рyхнyла на пол. Она выла, как раненый зверь. Через пять минyт в комнате никого, кроме нее, не осталось. Валя поднялась, осмотрелась. На глаза попался большой топор. Был y бабyшки, когда еще здесь было печное отопление, потом почемy-то его никто не выкинyл. Валя встала, взяла топор. Взвесила на рyке, слегка yлыбнyлась, правда, yлыбка была больше похожа на оскал. Она вышла из комнаты и направилась к двери Зинаиды Егоровны. Когда дверь была выломана, а визжащая Зинаида забилась чyть ли не под кровать, кто-то схватил Валю, выкрyтил топор из рyк. — Дyра! Что творишь? Комy хyже делаешь? Это был Ваня. Валя выдохнyла: — Мне теперь все равно… мне без разницы вообще… Ваня yтащил ее к себе, yложил на диван, дал какyю-то таблеткy. Валя покорно выпила. Она знала, что как только Ваня отвернется, она yбежит. Она знала, кyда побежит — к мостy. Но голова вдрyг стала тяжелой, глаза никак не хотели открываться. Валя yснyла — Иван не пожалел снотворного. Он вышел из комнаты и направился к Зинаиде Егоровне. Та сидела растрепанная за столом и пила валерьянкy. — Довольна? — Ох, Ваня… Я же не дyмала, что так все… Я дyмала попyгают, она и съедет... — Съедет? Вот что, завтра чтоб все свои письма сходила забрала. И моли Бога, чтобы все обошлось, а то ведь я могy и не yследить за Валей. Тогда каюк тебе. Зинаида Егоровна мелко закивала головой. Целый месяц Валя собирала справки, характеристики, сдавала какие-то анализы на алкоголь. Она даже не дyмала, что бyдет это все делать — опyстила рyки, решив, что все бесполезно, ничего не поможет. Но Иван, все такой же мрачный, yгрюмый, не давал ей оставаться одной ни на минyтy и все время подталкивал ее. Когда стало понятно, что детей, возможно, вернyт, Валя как бyдто проснyлась. — Ваня… Ведь это все благодаря тебе... И тyт он впервые yлыбнyлся. Грyстно так. — У меня тоже были дети… Но я не смог им помочь, их нет yже пять лет. А твоим помочь можно… В ночь перед тем, как комиссия должна была принять решение, Валя ночевала на диване в комнате Ивана, как обычно в последнее время, но не могла yснyть. Иван, похоже, тоже. — Ваня… не спишь? Расскажи, что слyчилось с твоими… детьми. Иван помолчал, а потом начал говорить монотонным, невыразительным голосом. — Была y меня семья… Жена, двое мальчишек. А я не ценил, дyмал, есть они и ладно. После зарплаты поддавал с мyжиками, дома покрикивал, бывало. А потом вдрyг раз, и жена yшла вместе детьми. В частный дом, что от предков ей остался. Я месяц ждал, гордеца из себя строил, потом вдрyг понял: не могy без них. Поехал к ним, хотел все сказать, но… не yспел. Приехал, а дом этой ночью сгорел. Вместе с жильцами. Проводка замкнyла. Он замолчал. Потом продолжил: — Я пить начал, дрался частенько. Покалечил малость одних, посадили меня на три года. Вышел, квартирy продал, чтобы yщерб этим компенсировать, в этy комнатy вернyлся. На завод меня взяли обратно. Валя встала и подсела к Иванy, взяла его за рyкy, но он вздохнyл и рyкy вытащил. — Спи давай. Завтра на комиссии чтоб как огyрчик была! *** — Жесткова! — Да, это я. — Вот докyменты, следите лyчше за своей жизнью, чтобы такого больше не повторялось. Валя тyпо смотрела на бyмаги. Женщина, которая вынесла их, вдрyг yлыбнyлась: — Что стоите? Езжайте забираете своих… У Вали подкосились ноги. Ваня придерживал ее под рyкy, когда они стояли в какой-то комнате ожидания. — Мама! Мамочка! Юра и Андрюшка повисли на ней. Они все плакали, даже Иван отвернyлся и смахнyл какyю-то соринкy с глаз. — Нy, все, хватит рыдать, домой поехали. *** Жизнь постепенно налаживалась. Зинаида Егоровна не выходила из своей комнаты. Валя с помощью Ивана полyчила работy техника на том же заводе, и теперь могла не считать, хватит ли ей хлеба… Конечно, полyчала она не миллионы, но, если по-разyмномy, то на все хватало. Одно ее беспокоило — Ваня стал совсем yгрюмым. А однажды она слyчайно yронила его кyрткy с вешалки, из кармана выпал телефон и засветился. А на заставке она — Валя. Она yлыбнyлась, взяла телефон и, подyмав, пошла к немy в комнатy. Ваня лежал на диване и смотрел в потолок. Он как бyдто испyгался, yвидев ее. А Валя присела рядом: — Знаешь, Иван, я всегда боялась сказать что-то лишнее. И очень многое не yспела сказать тем людям, которые были рядом. Кто-то yшел, комy-то эти слова yже не нyжны. Самое страшное — жалеть о том, что ты должен был сказать, и не yспел… — О чем ты? — Просто, если ты не можешь, может быть, я попробyю. Мне страшно, что ты бyдешь смеяться надо мной, но я попробyю. Ваня… женись на мне, а? Ваня долго на нее смотрел. Потом взял ее лицо в рyки и сказал: — Я не yмею красиво говорить. Просто знай, что я все для вас с мальчишками сделаю. Автор: Ирина Мер

Немедленно откройте! — раздалось за дверью. — Мы знаем, что вы там! — Там, — подтвердила Яга, неохотно открывая дверь. — Чего надоть? Кто такие? — Недельщик я, — толстый краснощёкий человек оттолкнул Бабу-Ягу и прошёл в избу. За ним семенил маленький лысый человечек в очках и с кипой бумаг. Недельщик осмотрел избу и повернулся к Яге. — Почто налоги не платишь, старая? — А за что мне их платить? — удивилась она. — Закон такой, — ответил Недельщик, прохаживаясь. — Грибы и ягоды в лесу собираешь? — Собираю, — кивнула Яга. — А лес чей? Государственный. Сбором грибов ты наносишь лесу невосполнимый урон, который… — Как это невосполнимый? — перебила Яга. — Грибы-то обратно вырастут. Недельщик хмуро посмотрел на лысого человечка, и тот протянул ему бумагу. — Действительно, — протянул он, пробежав взглядом по листу. — А это вот что у тебя? Печка? Дровами топишь, верно? — Нет, — ответила Яга. — Волшебная она. Сама по себе горит. — Дым идёт? — Идёт. — Ну вот! — радостно воскликнул Недельщик. — Дым наносит урон окружающей среде. На решение этой проблемы нужно золото. Плати налог за использование спецустройства без Государственного разрешения. — Не буду, — фыркнула Яга. — Поколдую и не будет дыма. За что платить? Недельщик повернулся к лысому, тот пожал плечами. — Ладно, старая. А вот изба твоя. Налог за неё платишь? — За что? — изумилась Яга. — Я ж её сама наколдовала! — За обслуживание, конечно, — снисходительно улыбнулся Недельщик. — Крыша не течёт? Не течёт. Грызуны есть? Нет. А чья это заслуга? Государственная. Ибо Государство о тебе заботится и не забывает. А ты налоги не платишь! Стыдно! Баба-Яга захохотала. — Насмешили, — проговорила она, вытирая слезу. — Крыша не течёт, потому что мне её Леший каждый год перестилает. А грызунов Кот истребляет. Недельщик снова повернулся к лысому, и тот с улыбкой выдал несколько бумаг. — Значит, говоришь, Леший незаконной трудовой деятельностью занимается? А налоги не платит. Разберёмся. Яга выругалась. — А что же насчёт коммунальных платежей, старая? — продолжил Недельщик. — Ни разу не оплачивала ни за свет, ни за воду. — Вода в ручье течёт, — возмутилась Яга. — А ручей тут без Государственного участия образовался! — Мы это проверим. — Да и свет, знаешь ли, тоже не Государственная заслуга! Солнце задолго до вас всех светить начало! — Глупости какие, — засмеялся Недельщик. — Раз не хочешь платить, ограничим доступ. Не будет тебе Солнце светить больше. Он просмотрел бумаги и протянул одну из них Яге. — Это за всё остальное. Плати, или мы имущество опишем в счёт Государства. Недельщик подошёл к Коту, спящему в кресле, и поднял его за шкирку. — Вот это что? Кот? Вот его и опишем. Тем более, что у него нет разрешения на истребление грызунов. — Сволота! — закричал Баюн. — Пусти! — И нужно выяснить, — продолжал Недельщик, — куда он шкурки девает? Почему не сдаёт Государству? Только он договорил, как превратился в мышь, а лысый человечек в крысу. — Надоел, — Яга отряхнула ладони. — Баюн. Баюн! Как поймаешь, целиком не жри. Шкурки оставь. Я их Государству сдам. Роман Седов

На похороны бабушки я приехать не смог, просто не успел. Появился на поминках уже к вечеру, когда большинство родственников разошлись по домам. Посидели с мамой и младшим братом, помянули. Много всего хорошего вспомнили. Мама рассказывала, как я мелкий у бабушки выпрашивал собаку. Мама не разрешала, а я уверенный, что маму надо слушаться, сообразил, что раз бабушка – это мамина мама, то если она разрешит, мама её послушается и разрешит тоже. Ходил за бабушкой целыми днями и клянчил себе собаку. Я вспоминал, как бабушка всегда целовала меня в макушку на прощанье, даже когда я просто на тренировку шёл или в школу. Как потом, когда я на голову выше неё вырос, мне приходилось ради этого прощального поцелуя нагибаться. Бабушка ещё смеялась, что табуретку с собой носить надо, специально чтоб до моей макушки в любой момент дотянуться. Брат вспомнил какие вкусные оладушки пекла нам бабушка на завтрак и как предупреждала о хулиганах. Очень она за нас переживала. На кладбище я поехал с утра вместе с братом, потому что вечером опять поезд и домой. Гриша шёл впереди, но могилу бабули я нашёл бы и без него. Кладбище у нас старое: ржавеющие ограды, гнилые скамейки и серые памятники среди жухлой травы и блёклых пластмассовых цветочков. Яркие новенькие венки, прислонённые к деревянному кресту издалека видно. -Вот те раз! – Гриша остановился на тропинке между двумя оградками, не дойдя до бабушкиной могилы пару метров, - Ты глянь! -Что? Что там? – я выглянул из-за его плеча. Сначала увидел бабушкину фотографию среди цветов, потом заметил какое-то движение. На могиле под венком с сиреневыми цветочками кто-то шевелился и пищал. Я подтолкнул брата и подошёл поближе, присел на корточки. Гриша засмеялся, а я поднял на руки грязного тощего щенка неизвестной породы. Малыш едва стоял на лапах и жалобно поскуливал. -Хей, ты откуда тут? – спросил у щенка и аккуратно погладил его между ушей. Щенок пискнул и ткнулся носом мне в ладонь, лизнул. Слёзы подступили к горлу, а братец продолжал ржать: -Выпросил всё-таки подарочек! Вот тебе и собака, всё как заказывал! Щенок возился у меня на руках и пытался залезть повыше. Рубашка уже вся была в глине, но мне было всё равно. Я прикрыл его полой куртки, но там ему не сиделось. Щенок настырно лез вверх. -Лишайный наверно. – сказал Гриша и снова засмеялся, - Дай хоть посмотреть… -Сам ты лишайный! – ответил я как в детстве. Брат усмехнулся, а я поднял щенка на ладони и повертел, осмотрел со всех сторон в поисках ран или болячек. Щенок на вид был вполне здоровый только тощий очень, он извернулся в руках и вдруг лизнул меня в макушку. Гриша смеяться перестал. Мы дружно смотрели на непонятно откуда взявшегося щенка. -Ты ведь помнишь, да? – спросил Гриша. Я кивнул. Вчера только об этом говорили. -Таких совпадений не бывает! Я поднял щенка повыше, Гриша медленно подошёл с опаской поглядывая на собаку, подставил голову, как бабушке для её фирменного прощального поцелуя. Щенок пискнул и лизнул его в макушку. Минут пять мы с братом просто смотрели друг на друга, пытаясь осмыслить произошедшее. Бабушка послала мне подарок с того света? Или всё это случайное совпадение? Ответа я не знаю. Засиживаться не стали, мой новый такой долгожданный питомец устроился под курткой и уснул, а мне до отъезда ещё нужно было выяснить, можно ли провозить в поезде животных и хоть переноску какую-нибудь купить и еды побольше. Буду откармливать свой подарок... Автор: Елена Чиркова

— Лена, когда уже с Лешей заведете детей? Молодость пройдет, и не заметишь. «Тактичные» родственники, любопытные соседи, «заботливые» друзья — все считали, что имеют полное право задавать этот вопрос. И Лена всегда в ответ беззаботно улыбалась и отшучивалась: «Ой, еще успею», «Еще столько всего сделать нужно», «Может быть когда-нибудь». И никто не замечал боль в ее глазах, спрятанную глубоко внутри... Долгое лечение, три прерванные беременности, два ЭКО. Но семья Лавреновых не сдавалась и верила, что однажды Бог пошлет им долгожданного ребенка. В квартире 147 всегда царило счастье. С тех самых пор, как молодожены смогли приобрести себе в новостройке небольшую, но трехкомнатную квартиру. Лена с Лешей сами делали ремонт, с любовью обставляя и создавая себе уютное гнездо. Конечно, злые языки были всегда, но, если не брать их в расчет, люди склонялись к мысли, что семья Лавреновых хорошая. Самим же Лене с Лешей было все равно, что о них думают люди. С той самой встречи пять лет назад, когда весенним утром Алексей на машине окатил девушку водой из лужи с ног до головы. А Лена, вместо того, чтобы рассердиться, громко смеялась, смотря на растерянного парня, выскочившего из машины помочь. А уже через пару месяцев появилась семья Лавреновых. По вечерам они смотрели вместе фильмы, гуляли, ходили в театр, а по утрам пили кофе, и Леша уходил на работу. Лена работала на дому, а потому, после ухода мужа на работу, еще долго сидела у окна и смотрела на прохожих. Она понимала, что сама себе травит душу, но глазами все равно выискивала детей, которых родители вели в сад. В разных цветных комбинезончиках они прыгали по лужам или обходили стороной, шли с мамами за руку или, покачиваясь, пытались пройти по бордюру. Они смеялись, разговаривали, капризничали, зевали, а у Лены сердце замирало каждый раз при мысли, что это счастье ей недоступно. Леша все понимал. Он искренне любил жену и пытался помочь, он и сам мечтал, что по их квартире когда-нибудь начнут топать маленькие детские ножки. Но пока не получалось, и вердикты врачей оставались неутешительными... Лавренов решил проблему, как смог. Два года назад он принес в дом щенка, и жизнь их стала немного полнее. Верный, добрый и неунывающий ретривер Шон стал их спасеньем, он не давал им грустить и всем своим видом внушал надежду. Пушистый хвост метался по квартире, приносил поводок и требовал от всех быть счастливыми. А иногда, когда никто не видел, слизывал соленые слезы у Лены с лица. Собаки понимают больше людей и гораздо больше, чем показывают. Шон знал, что Лене с Лешей не хватает чего-то для счастья, и его задача — это что-то раздобыть. На обеденной прогулке Шон резко дернул поводок и убежал глубоко в парк. — Шон! — Лена побежала за ним, но догнать не смогла. Она заглядывала под кусты, обошла весь парк несколько раз, но все впустую. А где-то через час Шон пришел сам. — Где ты был? Зачем ты убежал? — спрашивала Лена, обнимая пушистого друга, — Ты же мог потеряться. И на следующий день Шон снова убежал, и вернулся ровно через час. — Шон, так нельзя! Тебя может сбить машина, тебя могу украсть, — выговаривала ему девушка, вытаскивая маленькие веточки и репейник из шерсти питомца. На третий день Шон взял с собой мячик. И, хоть Лена была настороже, пес снова умудрился сбежать. Обходя парк по третьему кругу, Лена услышала детский смех за поворотом и решила подойти. За высоким кованым забором музыкальной школы стоял мальчик в голубом комбинезоне и синей шапочке, невысокий, улыбчивый, и он бросал через забор мячик. А Шон, ее пушистый беглец, ловил это мячик и просовывал мальчику через забор. — Привет, — с улыбкой сказала Лена. — Здррравствуйте, — ответил мальчик, старательно произнося букву «Р». — Это ваша собака? — Да, это Шон. — Он ко мне уже третий день приходит играть, — сказал малыш, снова бросая мячик. — Теперь мы с ним дрррузья. — А как тебя зовут? — Никита. Мне уже четыре года. — Как ты взрослый! — улыбнулась она, — А меня Лена зовут. А почему ты здесь один? — Я здесь в хорре пою. И жду маму. И ровно час они простояли у забора, разговаривая и бросая мячик. А потом Никиту позвали, и, попрощавшись, он убежал к дверям музыкальной школы... Теперь каждый день Лена с Шоном приходили к музыкальной школе, чтобы один час поболтать и поиграть с мальчиком, пока он ждал маму. Кроме выходных. И по выходным Лена тосковала, и даже обычно жизнерадостный Шон в эти дни вел себя непривычно тихо. Девушка так привязалась к мальчику, что у нее созрел план, как проводить с Никитой больше времени. — Нужно познакомиться с его мамой! — сказала она Шону, — Мы будем приглашать их в гости, и сами будем к ним ходить. Шон согласно гавкнул. — Я уверена, что мы с его мамой найдем общий язык, Никита такой милый мальчик, значит, и мама у него милая. Мы обязательно подружимся. Шон план одобрил и завилял хвостом. На следующей встрече Лена расспросила Никиту: — Никита, а можно познакомиться с твоей мамой? — Она еще за мной не пришла. — А когда придет, ты нас познакомишь? — Конечно, — с улыбкой ответил Никита. — Только я не знаю, когда она придет. Может, завтра, а может, через месяц... — Это как? — поразилась Лена. — Ну, наша воспитательница, Нина Васильевна, говорит, что, если хорошо себя вести и верить, то мама за нами обязательно придет. Это ведь правда? — Конечно, правда, — растерянно подтвердила Лена. — Поэтому я всегда стараюсь себя вести хорошо. Я не дерусь и складываю за собой игрушки, и кашу ем, — гордо рассказывал Никита. — А еще я сам постель заправляю. — Ты настоящий молодец! — Я знаю. Поэтому мама меня скоро заберет. Она у меня будет самая добрая и красивая! — Конечно, Никита, ты самый замечательный мальчик. И мама у тебя будет самая замечательная. Лена еле сдержалась, чтоб не разрыдаться, добежала до дома и только там дала волю слезам. Простое и бесхитростное «я жду маму» выворачивало ее душу наизнанку. Они с Лешей никогда даже не поднимали тему усыновления, все хотели «своего» ребенка. А милый четырехлетний Никита разве не свой? Разве повернется у кого-то язык назвать мальчика, который ждет и верит, чужим. У Лены — нет. Едва успокоившись, она уже набирала номер: — Здравствуйте, можете соединить меня с директором детского дома? История Никиты оказалась печальной и, к сожалению, не редкой. Его родители погибли в аварии два года назад, других родственников не нашлось, и малыш оказался в детском доме. С другими такими же детьми он посещал футбольную секцию вечером и музыкальную школу в обед. Об остальном Никита рассказывал ей и сам — как он любит рисовать, и как попросит у Деда Мороза большую пожарную машину с мигалками и выдвижной лестницей, а когда вырастет, станет пожарным или продавцом мороженого, чтобы все лето есть мороженое. Он даже рассказал про строгую «Маррфу Аррркадьевну», которая заставляет его есть сырники, потому что «творрог полезен для ррроста». Никита уже стал своим ребенком, Лена привязалась к нему настолько, что ни разу не пропускала с ним встречи. Ведь она знала, Никита будет ждать у кованых ворот, ждать ее и Шона. И маму... Для себя Лена все решила, осталось только поговорить с Лешей. — Милый, — после ужина она решила начать разговор, — Мы с тобой никогда не говорили об этом, но что ты думаешь об усыновлении? — О чем? — обескураженно переспросил муж. — Об усыновлении. — Родная, мы же решили взять перерыв. Пусть все идет своим чередом. — Но Леш... — Лен! Мы не сдаемся, мы и дальше будем пробовать. Но взять себе чужого ребенка? Мы же своего хотели. — Чужих детей не бывает, — глухо ответила Лена и встала из-за стола. Больше они не проронили ни слова в этот вечер. А на следующий день Лена заболела. — Леш, ты не мог бы сегодня в обед погулять с Шоном, — сказала она, гундося и кашляя. — Конечно, милая, отдыхай, — быстро согласился муж, хватая поводок, — мы зайдем в аптеку и возьмем тебе что-то от простуды. Шон, пойдем! А Лена ждала. Она очень не хотела пропускать встречу с Никитой, но где-то внутри понимала — сегодня пойти должен Леша. С прогулки они вернулись через час. Довольный Шон и задумчивый Леша. Весь день он хмурил брови, отвечал невпопад и постоянно шевелил губами, словно разговаривал сам с собой. А Лена смотрела на него и ждала. На следующий день Леша снова не пошел на работу, кому-то звонил, переносил встречи. — Ты чего? — удивилась Лена. — Я сегодня сам схожу с Шоном, ты отдыхай пока и выздоравливай. Шон, мяч не забудь! Лена боялась поверить собственным мыслям, но в груди разгоралось что-то теплое, яркое, от чего хотелось одновременно плакать и смеяться. Это была надежда. И вечером муж сам начал разговор: — Я познакомился с Никитой. — сказал он, глядя в тарелку. — Хороший мальчик, правильный. — И что ты думаешь? — Лен, я не знаю, — вздохнул Леша, — у него не самая лучшая жизнь, мы точно справимся? Точно сможем ему стать хорошими родителями? — Конечно, справимся! — вскочила Лена, не сдержав слез, и бросилась обнимать мужа, — Вместе мы справимся! У него будет дом, и семья, и мы будем любить его больше всех на свете! И до самого утра они не могли наговориться, обсуждая Никиту и их новые общие планы. — Ты представляешь, он футбол любит! Я обязательно свожу его на настоящий матч. — И пожарную машину нужно будет взять на новый год! — И ремонт нужно сделать, чтоб у Никиты была своя спальня! На следующий день они пошли на встречу вместе, и уже встретились с Никитой не через забор, а во дворе музыкальной школы. И воспитательница разрешила им вместе погулять в парке. Лена волновалась, как никогда в своей жизни, потому что сегодня она должна была задать Никите самый важный вопрос: — Никита, скажи... Можешь сразу не отвечать, просто подумай об этом. Как ты смотришь на то, чтобы переехать к нам? К нам домой жить. Никита замолчал и долго смотрел на Лену, потом на Лешу. Потом тихо спросил. — И ты будешь моей мамой? — Да. — А ты будешь моим папой? — Да. — А я буду вашим сыном? — Конечно. Прошли несколько секунд, которые Лене показались вечностью... И Никита бросился к ней в объятья, плача о счастья: — Мама! Папа! Я вас дождался! Конечно, в тот же день Никита не переехал. Еще много времени прошло, прежде чем все документы были собраны. Но Лена и Леша все равно проводили с Никитой все свое время: они ходили на тренировки по футболу, в музыкальную школу, гуляли в парке и даже забирали его на выходные. И к моменту, когда малыш с маленьким чемоданом наконец переступил порог их квартиры, его комната была готова. — Это моя комната? — неверяще спросил мальчик. Просторная светлая комната с кроватью, шкафом, собственным столом и целой стеной для скалолазания потрясала воображение. Все здесь было сделано своими руками, даже кровать муж делал сам, иногда ночью, чтобы успеть к приезду Никиты. — Да, — ответил Леша, — тебе нравится? Если не нравится, мы можем все переделать. — Это самая лучшая комната на свете! — закричал Никита и быстро запрыгнул к папе на руки. А тот в ответ крепко обнимал малыша, зажмурившись, чтобы никто не заметил, как увлажнились его глаза. С появлением Никиты жизнь Лавреновых изменилась. Она наконец-то стала полной, счастливой, наполненной детским смехом и радостью. Но это оказались не все сюрпризы... Спустя пару недель им позвонили из детского дома: — Простите, мы о таком сразу предупреждаем, но Анюта живет в доме малютки, и у нас не было о ней информации. — Подождите, какая Анюта? — не поняла Лена. — Анюта Соколова, сестра Никиты. Ей было всего пару месяцев, когда произошла авария, поэтому она живет в доме малютки. Я недавно наткнулась на эти бумаги и решила вам позвонить. На всякий случай... — голос директрисы затих. — У меня есть сестра? — тихо спросил Никита. Лена молчала, мысли метались, как сумасшедшие, и она никак не могла собраться. — Значит, нам пора найти дом побольше, — широко улыбнулся муж, все еще крепко обнимая сына, — детям нужен простор. Верно, Никит? И мы с тобой вместе будем строить во дворе детскую площадку. — Уррра! — закричал малыш. А спустя несколько месяцев вся большая семья Лавреновых в новом доме готовилась встречать Новый год. Анюта с мамой вешали игрушки на высокую пушистую елку, а Никита с папой распутывали длинную гирлянду. Во дворе улыбался накануне слепленный снеговик с кривыми руками-ветками, а на столе стояла вазочка с домашним печеньем. А в центре всего лежал Шон. Он смотрел на свою семью, виляя хвостом и вдыхая сладкие и манящие ароматы. Он точно знал, что кто-то из маленьких людей обязательно угостит его печеньем. Ведь теперь они наконец счастливы, они наконец стали семьей. А значит, Шон все сделал правильно.

И ОНИ «ТАМ» ХОТЯТ, ЧТОБЫ Я ЭТО ЗАБЫЛ? Я не застал времени той страшной войны. Но я не забыл и не забуду рассказы о том, как мою бабушку, чуть не изнасиловал венгерский солдат. А вступившемуся за маму моему будущему отцу, он прикладом разбил голову так, что отец до конца своей жизни плохо слышал на левое ухо. Я не забыл и не забуду, как у моей мамы, четырехлетней девочки, немцы брали кровь для своих раненых, и только ценой неимоверных усилий бабушки, маму удалось спрятать и не допустить отправки её в детский концлагерь. Я не забыл и не забуду, как плакала бабушка, вспоминая своего умершего от ран мужа. Я не забыл и не забуду, как собирались в нашем дворе ветераны, звеня медалями. Пили за Победу и старые деды рыдали под песни Клавдии Шульженко. Я ЭТО НЕ ЗАБУДУ И ДЕТЯМ, И ВНУКАМ СВОИ ЗАПОВЕДАЮ. Эта фотография была сделана спустя четыре года после Победы. Но к Великой Отечественной войне этот снимок имеет непосредственное отношение. На ней запечатлены воспитанники детского дома в селе Малая Лепетиха (Великолепетихский район Херсонской области). Родители этих мальчиков и девочек погибли на войне. А некоторые из этих детишек были еще и узниками фашистских концлагерей. Взрослые на фотокарточке — воспитатели, заменившие родителей, делившие со своими и горе, и радость.

НЕБА ГЛОТОК. Так в жизни устроено, что в человека все закладывается в раннем детстве: уважение к пожилым людям, почитание родителей, доброта по отношению к младшим по возрасту, любовь к Родине, само собой. Но... Если почитание, уважение и доброта не вызывают вопросов, то любовь к Родине - это у каждого человека что-то своё, особенное. У одних это - Москва, Кремль, Красная площадь, у других - тайга, небо или Енисей-батюшка, а у третьих... У третьих - это сугубо личное, сокровенное, ни с чем не сравнимое чувство. Простой вид из окна в далёком детстве с видом на школьный стадион. Узоры на ковре в спальне у кровати, разглядывая которые, ты засыпал сладким сном. Мягкие ладони мамы или колючие щеки отца от "щетины". И много ещё чего... ... В конце 80-х прошлого века приехал я на свою малую Родину, в небольшой сибирский городок, в котором я вырос, приехал не один, а со своими детьми, восьми и десяти лет. Ну, бабушка-дедушка, само собой, пироги и прочие вкусняшки, а потом... А потом я вдруг, ни с того, ни с сего, повел своих детишек по "злачным местам" моего детства: посетили мы городской парк с его качелями, на которых когда-то качался я; завел я их на стадион, прошлись мы по зелёному газону, рассказал я им с кем и когда я тут играл в футбол, поставил сынишку в ворота, в которых когда-то стоял я; завел их на крыльцо школы, в которой учился, купили мы серы и семечек на маленьком базарчике моего детства у вечных бабулек. А затем я привел своих деток в те самые бараки, в которых я жил как раз в их теперешнем возрасте или чуть постарше. Провел их по нашим подворотням, угостил кислыми ранетками с яблони-дички под окном нашей комнаты, залезли мы даже на крышу сарая, с которого зимой прыгали мы с пацанами в сугроб. А потом постучался я... Постучался я в своё детство! Да-да, постучался я в детство, друзья! Иначе и не скажешь, так как маленькая комнатенка в бараке живёт в моем сердце до сих пор. Вот в эту комнатенку я и постучался! Открыла нам дверь миловидная седая женщина и рухнуло мое сердце куда-то в бездну, когда я, волнуясь и сбиваясь, начал объяснять ей цель нашего визита, дескать, хочу показать своим чадам мое детство, простите великодушно. Надо отдать ей должное - улыбнулась она понимающе и... И ступил я на порог своего детства со своими собственными детьми! Ухало сердце, стучали виски, пелена заслонила весь белый свет, дрожали руки, дрожали ноги, я даже немного растерялся. Тарахтел телевизор, причем, стоял он на том же самом месте, где когда-то и наш "Рубин-106". Кровать была расположена в том же самом углу, что и наша, напротив нее был маленький диванчик, как и мой когда-то, посредине стоял круглый стол, все, как у нас, Боже мой! Я что-то объяснял ребятишкам, женщина кивала, улыбаясь, спасибо ей за понимание, я показал, где стояла наша этажерка с книгами, где висел абажур и вдруг... Я замер... На малюсенькой кухоньке, над столом висел ковер-гобелен и на нем были изображены три котенка, лакающих молока прямо с пола из опрокинутой кринки! Я не поверил своим глазам! Такого просто не может быть! Не может быть потому, что так не бывает! Потому что! Точно такой же коврик-гобелен висел тогда на этом самом месте! Тысячу лет тому назад смотрел я на этих котят! Накатились слезы, их надо было прятать от детей, хозяйка предложила попить чаю, какой чай, я чуть ли не рыдал, неуклюже извинился, вышли мы на улицу, руки у меня трясутся, в глазах пелена, защемило сердце, хоть вой, еле-еле я успокоился. Но это было еще не все! Подвёл я дочку с сыном к колодцу, расположенному тут же, между домами. Этот колодец когда-то копал я сам, своими собственными руками! Целую вечность тому назад! Вернее, копали взрослые жители, мужики, а меня родители отрядили им в помощники, так как сами были на работе и я ведром, с другими такими же помощниками, таскал целый день густую глиняную жижу, сливал ее в канаву за огородами - вот такой был вклад нашей семьи в общее дело. Ну, чё... Подошли мы к колодцу... Все, как тогда, ничего не изменилось: цепь, ведро, ворот. Набрал я воды из колодца и напоил прямо из ведра ледяной водой своих ребятишек, шут с ней, с ангиной, сегодня можно все, день сегодня такой, пейте от пуза, ребята! И сам я сделал символический "неба глоток", о котором поется в известной песне, хлебнул так, что аж зубы заломило! Но он того стоил, друзья, этот живой глоток синего неба из моего далёкого детства! ... Почти сорок лет прошло с того дня. И дети мои уже выросли, подарили мне внуков. И барака того уже нет, увы, сгорел, говорят, в одну непрекрасную ночь по неизвестным причинам, слава Богу, обошлось без жертв, и огороды те бурьяном заросли, сгнили заборы, а... А колодец стоит! На том же самом месте и ничего ему за это время не сделалось! И я иногда нет-нет, да и прихожу к нему в гости. Стоим мы, толкуем с ним, как со старым другом: о прошлом говорим, о настоящем, о будущем, вспоминаем былых обитателей этих бараков... ... Дядю Илью вспоминаем - добрее человека я не встречал в жизни! - крутил он нам - абсолютно чужим и посторонним для него ребятишкам! - вечерами диафильмы, набивалось нас человек двадцать в его комнатушке!.. ... Дядю Васю Тапкина, настоящего былинного чудака, потешного и безобидного, пересаживавшего помидоры из лунки в лунку по два раза на дню... ... Бабку Чугуниху, знавшую перепетии и подробности жизни всех семей во всех квартирах, а своего личного счастья она в жизни так и не встретила... ... Неугомонного соседа-алкаша Мусоргского, гонявшего свою семью во время пьянок, ох, и незавидное было у Вальки с Галькой, рыжих сестер-двойняшек, детство... ... Такого же вояку Кузькина, носящегося в трусах с топором каждый праздник вокруг дома в любое время года, без разницы, что Новый год, что Пасха, прости, Господи. Нам есть, что вспомнить. И мы помним! И будем помнить! Будем помнить до тех пор, пока ещё смотрит на нас сверху синее-синее небо нашего детства... ... ... ... Автор: Александр Волков

Растерянно, не мигая, смотрела Маша на мужа, пытливо заглядывая в его чёрные глубокие глаза, и с трудом понимала, что всё происходящее не сон. – До чего же он красив, – вдруг подумалось некстати, – ни годы, ни беда не испортили его. Мельком взглянула на себя в зеркало – располневшая, постаревшая, голова вся седая. Вздрогнула и завыла в голос: «Васенька, что же ты наделал! Что натворил!» Рот закрыла рукой, испугавшись собственного ора и, медленно, без сил, опустилась по стенке на пол. – Как же жить теперь, бесстыдник? Как людям в глаза смотреть? Засмеют ведь! Ой, позорище… муж жене ребёнка нагулял, – усмехнулась презрительно, и опять в крик, – пёс блудливый! Кобель похотливый! Господи, и за что мне всё это? За что? Понимала, сколь бесполезен крик, но сердце разрывалось от жгучей обиды и яростного гнева, и знала, что притихли за стеной соседи, подслушивая, но что уж теперь – кричи–не кричи – не скроешь, не утаишь. Вон он – ребёнок, изредка выглядывая, прячется за спиной отца. Орала, ревела, только ногами не топала, захлёбываясь от унижения, и не могла заставить себя взглянуть на безвинного дитя. – Вася, что же ты творишь? Как же мы теперь жить будем? За что ты со мной так? Я ж своё уже отработала, дочь вырастила. Мечтала на старости лет отдохнуть, для себя пожить, а ты мне ребёнка приблудного подсовываешь! Смотрите, какой молодец выискался – отец он, понимаешь ли!!! Кобель ты, а не отец! Да видеть я ни его, ни тебя не хочу! – уже не кричала – визжала, словно сбитая на дороге собака, – пока я дом берегла, ты в своей Москве развлекался… Да пошёл ты прочь с глаз моих долой! … Ирод проклятый!» Василий молчал, зная, пока Маша не выплеснет всё своё наболевшее, её не остановить, и говорить что-либо бесполезно. Такой склочный характер имела жена. Маленький и худенький, смугленький, словно цыганёнок, трогательно-беспомощный в страхе, что нагнала своим рёвом незнакомая тётка, мальчонка лет пяти испуганно прижимался к Василию, крепко обняв его за ноги. Трогательно, как младенчик, зажал большие пальцы в кулачке, губки закусил, глаз поднять не смеет и только нервно вздрагивают длинные пушистые ресницы. Ему страшно. – С цыганкой жил, что ли? – накричавшись, мельком, но всё-таки с интересом взглянула на ребёнка. – Нет, с молдаванкой. – А, – протянула, махнув рукой, – всё едино. Жены тебе, что ли, было мало? Усмехнувшись, покачал головой: «Не мало, Маша, не мало: её вообще у меня не было, а то, что тебе было надо, я высылал регулярно». – Не передёргивай, не для себя, для детей, для семьи старалась, – закричала в ответ и осеклась, понимая, что произнесла полнейшую чушь. В чём было её старание? Выгнала на долгие годы на свою беду мужа на заработки… Да, она работала, но в своём доме жила, и ни разу поинтересовалась, как и чем живёт муж на чужбине. – И я, Маша, старался…, как мог… Навалилась смертельная усталость, хотелось лечь, закрыть глаза и забыть всё, но вдруг вспомнила, что в холодильнике пусто. Схватила сумочку, сунула босые ноги в резиновые сапоги и, на ходу надевая пальто, побежала в магазин. Надо было подумать, остыть, смириться в конце концов. В ней боролись разные чувства, но она уже понимала, что примет мужа, а значит и его ребёнка. Кляла Василия, обзывала бранными словами, и постоянно повторяла: «Что же ты наделал!» Остановилась, запыхавшись, оглянулась во все стороны – красота на улице несказанная. Тихо, умиротворённо текла земная жизнь. В ярком свете уличных фонарей, медленно кружась, робко танцевали первые снежинки и мягким лёгким пухом застилали землю, а воздух был чист и неподвижен. Словно в белом бисере стояли деревья, скамейки и всё вокруг. Боясь разрушить красоту, осторожно присела на край лавочки и как стёклышки в калейдоскопе, завертелись в голове воспоминания, что постоянно прерывались навязчивым вопросом: «За что мне, Господи, за что мне всё это?» И поднимала она взор к небу, словно хотела услышать ответ, но лишь задорно перемигивались далёкие таинственные звёзды и Маше казалось, что они, переливаясь, злорадствуют и насмехаются над ней. – За что? – в очередной раз спросила, – Мы же так хорошо жили… И вновь осеклась, а что хорошего было в их жизни за последние двенадцать лет? Почти «три войны» по сроку, провели они в разлуке… Двенадцать лет каждый жил своей жизнью, и с каждым годом между ними всё меньше оставалось общего. О разводе не думали и не говорили, казалось, что их всё устраивает. Встречались редко. Нельзя сказать, что они совсем отвыкли друг от друга – каждый из них твёрдо продолжал верить, что у них по-прежнему семья, да только от семьи остался один лишь остов, в виде штампа в паспорте и прописки. Жила семья, не видя глаз, не слыша смеха. Не пили кофе по утрам и не смотрели вечерами фильмы. Не встречали рассвет и не провожали закаты. Забыли нежность рук друг друга, запах тела, всё забыли. Отчуждённость, недосказанность росла, а вместе с нею растерянность: понимали, что так жить нельзя, понимали да не решались, что-либо изменить. Вот судьба, возможно, их жалея, и подкинула им сюрприз. – Мы же так хорошо жили… А хорошо они жили прежде, до того самого дня, как Вася остался без работы. В былые времена Маша гордилась мужем – не только красив, высок и строен, но ещё и главный инженер на заводе. Городок у них небольшой, жизнь каждого на виду, и она старалась быть соответствовать и быть лучше других, но – тщеславная – не могла смириться, что её уважаемый муж стал безработным. Подливали масло в огонь языкатые недобрые соседки. – Ну твой-то работу нашёл, или дома на диване полёживает? – спрашивали, бывало, с ехидцей. О, каким гневом раздражалась она дома! Кричала, как торговка на базаре! Плакала, прибедняясь, что скоро и есть дома будет нечего. Жаловалась, что одной ей не вытянуть две семьи. Дочь к тому времени замуж вышла, ребёночка ждала. Как не помочь, тем более молодые ещё студенты. Много и часто скандалила, подолгу не разговаривала и даже спать с мужем перестала, пренебрежительно бросив как-то, подушку на диван в гостиной. И куда вся прежняя любовь подевалась? Вася вроде и не обижался, зная взрывной и слишком нетерпимый характер жены, но всё больше молчал и замыкался в себе… – Ожидал же он тогда работу на лесопилке, – вдруг ясно вспомнила Маша. Васю уважали и ценили, как работника, за порядочность, ответственность, опыт, а главное – он не пил, как основная масса районных мужиков... Да, наворочала она дел… Заехал как-то вечером к ним домой хозяин лесопилки, дело у него к мужу было, как раз по работе, а она Васю уж давно в Москву спровадила. Оставшись одна быстро поняла, как тяжело без мужчины. Нестарая ведь ещё – в самом соку, и… молодому гостю начала «глазки строить». Кровь вскипела от стыда, прогоняя холод, жаром стыда залило от макушки до пят… Долгое время он, таясь, приезжал. Молодой, самоуверенный, и весь пропахший древесиной. Как же Маше нравились эти таинственные свидания! В своих развлечениях про Васю не только не думала не вспоминала, заполняя пустоту дешёвыми суррогатными отношениями, но ещё и обвиняла в том, что он оставил её, красивую и молодую, одну. С годами, постарев, она забыла об этом. Незначительные и в целом унизительные приключения канули в прошлое, не оставив, казалось бы, и следа. Да нет, вот всплыли и больно ударили. Когда закрыли завод, и Вася остался без работы, переживал он крепко. Всегда первый, всегда правый, независимый, уверенный в себе и вдруг «никто». Для него завод был родным домом, и без работы он не мыслил жизни. Но вот случилось такое и растерянность, чувство вины, стыда в первое время выбили почву из-под ног. Постоянные скандалы только усугубляли ситуацию. Невероятным казалось ему, откуда у жены вдруг появилось столько злобы и нетерпимости к нему. Вроде в любви жили, часто, смеясь, повторяли: «В печали и радости, в богатстве и бедности…» Маша день начинала и заканчивала рассказами о высоких столичных заработках, кто и где сколько получает, и что приобрела та или иная семья… «Допилила» и настал час, когда Вася с радостью уехал за полторы тысячи километров в Москву. Устроился электромонтажником. Устанавливал и настраивал электрооборудование на огромных торговых площадях, высотных зданиях, складах и хранилищах. Работы в столице много, желающих её получить ещё больше. Приезжий рабочий нетребовательный, на всё согласен, лишь бы заработать. Трудится народ, не ропщет и каждую копеечку экономит. Продукты покупает просроченные за полцены – очень выгодно, в лучшем случае – торговая марка «Красная цена». Пельмени «Тураковские», лапша «Ролтон» и «Доширак» … Живут бригадой в одной двушке-хрущёвке по четыре человека в комнате. Неудобно, зато дёшево. И всё, что заработает спешит домой отправить. А говорят – мужик обмельчал... И Маша повторяла это… Огрубел Вася. Лицо обветренное, в глубоких морщинах; руки жёсткие, мозолистые. Мужик мужиком. Работяга, одним словом, а Маше всё равно – лишь бы деньги присылал. Время летело всё быстрее и не успевала она отсчитывать года. Внук подрастал. Дочка развелась и как бы они жили, если бы не Васины заработки. Но казалось ей тогда, что прошла любовь, пропало уважение. Мужа считала неудачником, и даже радовалась его редким приездам, тайно мечтая о других. Не долгие разлуки и длинные расстояния разделили их и растоптали любовь, а глупость, взращённая на нетерпимости, алчности, эгоизме, что поработила её, и превратила в вечно недовольную скандальную бабу. Сейчас, вспоминая, поняла она это как никогда, и увидела себя в столь неприглядном свете, что взвыла воем животным: «Какая же я дура! Первая трудность и тотчас забыла, как обещали друг другу: «В печали и радости, в богатстве и бедности…» Что за вожжа мне тогда под хвост ударила?» И побежала со всех ног в магазин, испугавшись, что Вася не дождётся её и уедет. И уедет уже навсегда! До чего же в этот час ей стало страшно его потерять! Неожиданно пришло понимание, что нет у неё и никогда не было никого ближе и роднее, кроме мужа, и оставь он её сейчас – жизнь потеряет всякий смысл. За свою жизнь и глупые поступки винился сейчас и Василий. Сидел, не раздевшись, на кухне, вспоминал и укорял себя, что не выдержал скандалов и истерик жены, не дождался работы на лесопилке, не сумел успокоить и «поставить вздорную жену на место». «Сбежал, как последний трус, в Москву, – горестно вздыхал он, – поплыл по течению, опустившись и растеряв себя на стройках. От темна до темна работа, сон в метро под стук колёс… Одно слово: «Бомж» – только с работой. За что такого любить? Какие уж такие великие деньги он ей высылал». Запустил пятерню себе в волосы, застонав: «Ну и дурак!» Вспомнил Настю. Встретил её на пятом году одинокой жизни. Потянулся к доброй душе, отогрелся сердцем и узнал, что такое подлинная любовь. Вот она полюбила его по-настоящему – ничего не требовала и не просила, но как бы хорошо ему с ней не было, сердце его всё равно оставалось дома, что за полторы тысячи километров. И жила в нём пусть скандальная и вечно недовольная, глубоко отдалившаяся и почти потерянная, но всё-таки родная жена. «Тряпка, слабак, – бичевал себя, – что же я наделал!» Настя была молода, смешлива и хороша собой. Девушки из Молдовы изящны, грациозны, ярко и чарующе красивы, а ещё темпераментны и горячи. Полюбила он Василия пылко, бескорыстно. «Ребёночка от тебя рожу, – говорила, любуясь им, – мальчик у нас получится замечательный». И родила Мишку, а после погибла… Глупо так – отступилась на высоте… Она ведь рядом с Васей на стройке трудилась. Горевал он тогда крепко – щемящей безысходной тоской сковало сердце от потери, за столь раннюю нелепую смерть. Не хватало ему Настиного тепла. Не хватало любви её, радости, что несла она своим смехом задорным, никогда не унывая, и нестерпимо было жаль мальчонку. Вначале его тётка растила, а у неё у самой трое без особого присмотра. После отдали какой-то малограмотной бабке. «Негоже так, – сумел, наконец-то, принять решение, – при живом отце единственный сын будет мытариться у бедных родственников». Забрал Мишутку и поехал домой навстречу новым скандалам, но с твёрдым намерением никогда больше не оставлять сына, чтобы там Маша не сказала. Не согласна – уедет. Но не знал он и не догадывался, что Маша, напротив, не как женщина, а как мать, оценила поступок мужа: «С повинной головой вернулся, а дитятко не бросил». Пока взрослые пытались разобраться в своём прошлом и принять настоящее, Миша, вконец измученный, не раздеваясь, уснул в коридоре на коврике, подложив под голову вязаную шапочку. Свернулся калачиком, словно маленький щеночек, и крепко спал. Ахнула, вернувшись, Маша: «Что ж ты, отец, ребёнка на полу бросил?» Скинула сапоги с босых, окоченевших ног, протянула Василию пакеты с едой, и нежно взяла спящего мальчика на руки. – Лёгонький-то какой, худенький, – сжалось сердце, – ещё не пожил, а уже сиротка. А на Васю-то как похож! Как похож – прям одно лицо… Силой правильной мысли, задушила она колючую ревность и бережно, стараясь не разбудить малыша, сняла с него куртку, сапожки, уложила, заботливо накрыла. И долго сидела рядышком на полу на коленях, разглядывая ребёнка её мужа, но абсолютно чужого ей. «Вот ведь как жизнь закрутила, – сокрушалась, – от чего начали к тому и вернулись. Снова сидим у разбитого корыта, только теперь оба без работы да в придачу с малышом. Выгнала, неумная, мужа из дома на заработки и получила… приработок…». До чего же она устала! Устала от одиночества и пустоты, бессонных ночей и тяжёлых мыслей, устала от любопытства и осуждения соседей. Проводила мужа, обрадовалась свободе, а оказалась в неволе, и с каждым прожитым днём врозь, эта неволя её всё больше пленила. До чего же она устала сегодня! Да и промёрзла, казалось, до костей. Вася сел рядом и потёр ладонью ей спину, несмело обнял. Вздрогнула и побежали мурашки от давно забытого прикосновения к телу крепких сильных мужских рук, а ещё – родных, но давным-давно забытых. Они молчали, скрывая друг от друга слёзы. Слёзы покаяния и примирения, понимая, что виноваты оба. И каждый думал об одном и том же: кроватка нужна, игрушки, одежда и… вся жизнь теперь пойдёт совсем по-иному. Удивительно, но не было панического страха – они с этих пор не каждый сам по себе – они вместе, каждый день рядом и всё у них будет хорошо. «Ёлку надо будет поставить, подарки купить… Врачу обязательно показать, – волновалась Маша, – кто его там лечил и… плевать хотела, кто и что подумает. Пусть в своих семьях разбираются». Она уже прекрасно понимала, что оставит мальчика в семье и только ему она должна быть благодарна, что муж вернулся домой. Верно в народе говорят, что ни делается – всё к лучшему. Горько усмехнулась и в голос запричитала: «Что же мы с тобой натворили, Вася? Что наделали? Какими же дураками оба были! Второго ребёнка родить боялись, перестройки испугались, а люди в войну рожали. Зачем ты в Москву поехал, скажи зачем? Зачем меня глупую слушал? Столько лет жизни мы потеряли!» Прислонилась к плечу, он крепче обнял её. Плакала навзрыд Маша и разбудила ребёнка. Малыш спросонья не понимает, где он и что происходит. С одного на другого испуганный настороженный взгляд переводит, а глазёнки тёмные, блестящие. Остановился на Маше, смотрит, кажется, прямо в самую душу заглядывает, и вдруг спрашивает: «Ты теперь будешь моей мамой, да?» Она часто и быстро закивала головой, мол, да. Сказать не могла, горло сжало от волнения. Миша перевёл взгляд на отца, ища поддержки. «Да, сынок, теперь это твоя мама навсегда», – подтвердил он. Мальчонка сосредоточенно сдвинув бровки, вновь, уж спокойней, взглянул на Машу и потянулся рукой к её лицу. Улыбнулся и ладошкой вытер на маминых глазах слёзы. Автор: Людмила Колбасова