Мы разводились с женой, стали делить нажитое. И тут незадача. -Забирай этого! - сказала жена. -Вы с ним — два сапога пара! Так в нашем доме появился красавец какаду с кошачьим именем Маркиз, который был тут же переименован моей мамой в Кешу.
Этот попугай достался мне от первой жены при разделе совместно нажитого имущества, хоть таковым и не являлся, поскольку жил в её доме задолго до меня.
Всем Кеша был хорош, и только один недостаток не давал нам покоя: Кеша не говорил. Все наши усилия выдавить из попугая хоть слово терпели фиаско. Кеша молчал, как партизан на допросе. И только дед не одобрял этих наших попыток.
— Отвали от попугая! — ворчал он. — Вам что, поговорить больше не с кем?
Наверное, на этой почве они с дедом и сошлись. Деда попугай устраивал, как внимательный и молчаливый собеседник, а попугай любил, наклонив голову, слушать деда, когда тот что-то мастерил или садился вечером за стопочку.
В конце концов мы решили показать Кешу соседке, которая держала двух болтливых волнистых попугайчиков и слыла специалистом по обучению пернатых русскому языку. Стоит ли говорить, что Кеша произвёл на соседку неизгладимое впечатление.
Она была от него в полнейшем восторге! Долго ходила вокруг него кругами, всплёскивала руками, что-то приговаривая, а потом решила зачем-то погладить. Она протянула руку и коснулась пальцем головы мирно дремавшего попугая. Потревоженный Кеша открыл один глаз, недовольно покосился на незнакомую даму и вдруг ясно и чётко произнёс:
— Отвали от попугая!
Соседка потеряла сознание, а Кешу с этого момента прорвало. Получилось, как в том анекдоте про немого мальчика, который однажды за обедом вдруг сказал: «Суп пересолёный!», — а на вопрос: «Что ж ты молчал десять лет?!» — ответил: «До этого всё было нормально!»
Вот так и Кеша. Молчал-молчал и вдруг заговорил. Беда заключалась в том, что заговорил он голосом, интонациями, а самое главное, словарным запасом деда. Дед, весьма крепкий ещё старик, был на войне шофёром, вернулся без одной ноги и всю жизнь проработал плотником. За словом в карман никогда не лез и словарный запас имел весьма характерный для человека такого склада ума и образа жизни. Почему попугай выбрал именно деда объектом для подражания, остаётся загадкой, однако факт остаётся фактом — матерился Кеша именно как плотник, виртуозно и заливисто.
Соседку это шокировало, однако не вывело окончательно из себя. Она решила взять над Кешей шефство.
Обучить его хорошим манерам и правильному русскому языку. По собственной инициативе она чуть ли не каждый день приходила и проводила с ним занятия по какой-то специально освоенной импортной методике.
Деда это изрядно злило, однако он старался держать себя в руках. Только после ухода соседки что-то недовольно бубнил себе под нос.
Впрочем, несложно догадаться, что именно. В конце концов, видя что все её усилия не дают никакого хоть мало-мальского результата, соседка, на радость деда, свои занятия бросила.
А где-нибудь пару месяцев спустя, когда мы всей семьёй вечером пили чай, она заглянула на огонёк, справиться о Кешином здоровье. Кеша, сидевший с нами на кухне, увидев соседку, встрепенулся и вдруг произнёс:
— Берегите попугая! Кеша — птичка дорогая!
Это была фраза, которой соседка безуспешно пыталась научить Кешу в течение несколько месяцев. И даже то, что попугай сказал эту фразу интонациями деда, не могло омрачить радости педагога. Кажется, у неё даже слеза выступила от умиления. А попугай покосился на вспыхнувшую от своего успеха соседку и добавил тем же голосом деда:
— Лучше бы кота говорить научила, дура шизанутая…
Автор: Геннадий Пименов
Стоя на балконе, Наташа с жалостью смотрела на свою свекровь, которая сидела в темноте на скамейке у подъезда: позвать, не позвать? Если попытаться позвать, то Марья Матвеевна поднимет лицо и отрицательно покачает головой – мол, еще немного посижу. Свекровь выходила подышать свежим воздухом только тогда, когда скамейка была абсолютно свободной: ей были непонятны городские разговоры ее ровесниц – про ЖКХ, про дороговизну продуктов и прочее. Она всю жизнь прожила в деревне и вот уже два года вынуждена жить у сына с невесткой.
— Совсем мама сдала, — вздохнула Наташа, обращаясь к своему мужу. – Пора уже исполнить ее желание.
— Пока еще немного подождем, не все еще готово, чтобы ее переселить! – ответил муж.
...Два года назад у Марьи Матвеевна сгорел дом, один фундамент остался. Кроме дома, сгорело все – сарай с курятником и курами, небольшая тепличка. В это время она была на рынке и торговала огурчиками и помидорчиками со своего огорода. То ли проводка замкнула, то ли какой-то электроприбор Марья Матвеевна забыла выключить, но пламя разгорелось быстро, благодаря сильному ветру, и бедная женщина приехала уже на пепелище. Земляки еще долго с содроганием вспоминали, как она бегала по черному двору, измазанная сажей и кричала от горя. Жила она одна, кроме кур никто не пострадал, но дом для нее был основным богатством.
После того, как Марья Матвеевна перенесла инсульт, сын Ваня и сноха Наташа забрали ее к себе домой. Долгое время женщина лежала наполовину парализованная, но потом стала понемногу ходить.
— Мам, полежите еще немного, вам вредно так много ходить, — просила ее Наташа.
— Нет, сейчас я расхожусь, а потом поеду к себе в деревню, — отвечала свекровь.
Все решили тогда, что Марья Матвеевна тронулась умом. Может она не помнит, что случилось? Все домочадцы стали аккуратно у нее выведывать.
— Вы думаете, я сошла с ума? – с усмешкой спрашивала свекровь у Наташи. – Да нет же, я все помню, что дом сгорел, что в больнице я лежала. Я так думаю – поживу у соседки, у Полины, она тоже одинокая, я ей и по хозяйству помогу, и пенсию накоплю, буду опять строиться потихонечку. Я же знаю, что вы тоже живете небогато, и вот – внучка растет, а я ее комнату занимаю. Лишняя я здесь.
Никому не хотелось говорить, что ее соседка и подруга баба Полина совсем недавно умерла, и ее дом уже делит вся родня, угрожая подать друг на друга в суд. Все боялись второго инсульта. Полина была для нее самым близким человеком, и не только душевно, а еще и потому что ближе всего жила. А еще у Марьи Матвеевны была любимая младшая сестра Аня, но она жила на севере, климат совсем там суровый. И вот, два сына – Ваня и младший Дима, только Митька все время по морям, по волнам – он матрос-моторист, постоянно в рейсе.
Больше всего Марью Матвеевну тяготило то, что живет она в комнате внучки-студентки, которая даже не может подружек в свою комнату позвать. Почему-то ей казалось, что девочки обязательно должны собираться у кого-то дома.
— Бабуля, уже не то время, сейчас мы все общаемся через интернет! – объясняла внучка Люда бабушке.
— Ну что это за общение? – удивлялась бабушка. – Даже чаю вместе не попить.
Кроме того, что она стесняет внучку, Марья Матвеевна не хотела мешать сыну со снохой, она видела, как небогато они живут. Старалась не быть им обузой и помогать в уборке и в готовке, но так, как это делает сноха, у нее не получалось – и ходит бабушка с трудом, и левая рука плохо слушается. Когда узнала она про бабу Полину, то долго плакала, а потом заявила:
— Дети мои, не обижайтесь, но я твердо решила: устройте меня в дом для престарелых. Ванечка, у тебя есть доверенность, я тебе ее еще в больнице написала, ты можешь решать за меня все эти вопросы. Пожалуйста, я очень хочу, там хоть пообщаться будет с кем. А если дорого туда устроиться по деньгам, то продай мой участок. Может быть, и дешево он будет стоить, но хоть сколько-то!
Возмущению Наташи, Вани и Люды не было предела, но постепенно бабушка приучала их к этой мысли. Ваня, вроде бы, и занялся документами для дома престарелых, и сказал, что землю продал, но там такая канитель с устройством – бюрократия жуткая. Дал денег директору, но тот все равно артачится, ждет, когда очередь подойдет. Но вот уже сколько времени прошло, скоро осень, уже хочется переехать, детей и внучку в покое оставить.
Когда Марья Матвеевна после своей вечерней прогулки пришла домой, она заявила прямо с порога:
— Ваня, если ты в понедельник не повезешь меня в дом для престарелых, я как-нибудь поеду сама, так и знай! Я сама приду к директору, так и скажу: давайте мне койку, деньги вы уже получили, государство обязано меня обеспечить!
Все выходные Ваня где-то пропадал. Явился в воскресенье поздно вечером, о чем-то нервно пошептался с Наташей и сказал матери собираться – он обо всем договорился с директором дома для престарелых, завтра ей будет койка, и даже, вроде бы, своя комната.
Наутро выехали на старенькой Ваниной «Ладе». Марья Матвеевна никак не понимала – почему сын ведет машину по дороге к ее деревне, если надо ехать совсем в другую сторону.
— Мама, там дорогу перекопали, теперь только в объезд надо ехать! – ответил Ваня.
Ну ладно!
Вот уже знакомые соседние села и вот уже деревня, где раньше жила Марья Матвеевна. Старушка невольно зажмурилась – ей не хотелось видеть родные улочки и тот проданный участок, на котором она жила ещё два года назад... Зажмурившись, она почувствовала, что машина притормозила и въезжает в какие-то ворота. Пришлось открыть глаза. Машина въезжала на ее же участок с новым домом из красного кирпича, а у ворот стояла и улыбалась ее сестра – Аннушка. Казалось, что Марья Матвеевна теряет сознание, все в глазах поплыло.
Когда старушку привели в чувства, и она расцеловалась со своей сестрой, ей пришлось объяснить все, даже то, как она чуть не испортила весь сюрприз.
— Мама, никто землю продавать не собирался, а строить новый дом мы решили сразу! – объяснил ей Ваня. – Тебе ничего говорить не хотели, мы просто взяли кредит, да и Митька выслал хорошую сумму денег, здесь такое благоустройство было и строительство – ого-го! Теперь у тебя три комнаты, большая кухня с верандой, двухконтурный котел, душ, туалет. Точнее у тебя и у тети Ани – она уже полгода здесь, уехала с севера навсегда, внутренним ремонтом занималась, тоже ждала встречу с тобой, но терпела – все же сюрприз! Но если бы ты потерпела еще две недели, сарай был бы достроен полностью и с курятником, но ты же не хотела ждать! И Митька приехал бы через две недели, а ты взяла и все планы сбила!
Марья Матвеевна и плакала, и смеялась, обнимала поочередно сестру, сына, сноху, внучку и не знала, как кого отблагодарить. Ну кто же знал, что такой сюрприз готовится? Ну чего же они молчали – чуть второго инсульта не было от счастья! Какая же радость, когда есть такие родные люди!..
— Прости дурака, Ируська, милая…Что я наделал? Нет мне прощения! —Сашка сидел возле меня на коленях и просил прощения.
Познакомились мы на свадьбе у подруги. Он вошёл и я забыла, как дышать. Александр. Высокий, плечи расправлены, осанка - будто лыжную палку проглотил. Голос такой, что хочется слушать и подчиняться. В общем, мужчина с большими достоинствами. Какими именно, я скромно умолчу, но их было много.
А я его покорила косой. Косой пшеничного цвета по пояс. Тогда это была редкость страшная. Потому что в 90-е все женщины накручивали химическую завивку, чтобы кудрявыми быть. А я и так кудрявая, как баран, да ещё и волОс, как у козушки на мандушке - родители обделили, хоть плачь. Зато с косой я была девка огонь.
Вы спросите, где я её взяла? .
Работала я в Театре Драмы. Ну не актрисой, конечно, гриммером пастижером, но должность мне эта нравилась.
Перед каждым спектаклем я собирала артистов на сцену - приклеивала бакенбарды, усы, бородки, пришпандоривала накладные косы, делала из них персонажей по сценарию режиссёра. А сама ходила с пучком на макушке, похожим на гнездо ощипанной курицы.
И вот однажды напарница Анжела предложила мне такооое...
— Ир, ну сколько можно мучиться? Давай тебе из реквизита шиньон-косу подберём. В цвет твоих пшеничных кудрей.
Я сначала постеснялась. А потом думаю театр - он учит, что главное не правда, а вера в неё.
И мы подобрали. Ох и хороша я была! Коса до пояса, соломенная, тяжёлая - настоящая мужская погибель. Я с ней даже спать ложилась. Потому что без неё я была не я.
С тех пор я с косой не расставалась. Иду по улице, все оборачиваются. Мужчины шеи сворачивают. А я иду гордая, как пава, и думаю: "Никто не знает, что моя красота из реквизита драмтеатра.."
Александр тоже не знал.
Он меня встречал с работы, провожал до дома, дарил цветы. И всё просил:
— Ир, распусти волосы!
А я отмазывалась: "Спутаются, потом не расчешешь" , "Голова болит" , "Сыро на улице". Я врала как актриса. А что делать? Я ж из театра.
И вот пригласил он меня на турбазу с ночёвкой. Поехали большой компанией, парами. Весь день: рыбалка, волейбол, шашлыки. К вечеру Александр выпил лишнего, начал хвастаться перед друзьями моей косой:
— Смотрите, какая у меня женщина! Коса до пояса!
Я сердилась и ругала его, а он мне в шутку обещал косу отрезать,если я буду ворчать.
Мы поссорились. Он ушёл в домик и уснул. А я пришла поздно, уставшая, сняла косу, т.к шпильки уже голову свели. Положила косу на тумбочку и отключилась.
Утром он проснулся, увидел на тумбочке косу, увидел меня с маленьким мышинным хвостиком на макушке и всё понял. Не так, как было, а по-своему. Решил, что во сне спьяну отрезал мою родную красоту.
И тут я слышу:
— Прости дурака… Нет мне прощения! Ирка, что я наделал?!
Открываю глаза. Сидит Сашка на коленях. Весь испуганный, губы трясутся. А в руках он держит мою косу - держит так, будто это мёртвый котёнок, которого он случайно задавил ночью. Причитает, кается, чуть сам не плачет.
Мне было так смешно, что я чуть не лопнула. Но я сдержалась. Взяла у него косу, погладила по голове и говорю:
— Успокойся, Санечка. Коса- дело наживное. Ща!
Легким движением руки облезлый хвостик, превращается...превращается в косу. Раз - и я снова с косой по пояс.
Александр смотрит на меня, на косу, потом опять на меня. Глаза круглые, как тарелки. Рот открывает, закрывает. И наконец выдаёт:
— Так она… что? Отстёгивается?
— Отстёгивается, дорогой и пристегивается.
Я вижу, он решил, что поймал "белочку". И не вставая с колен, начал креститься и читать молитву:
—Господи Иисусе Христе, Сыне Божий помилуй мя, грешного.
А потом как заорет:
—Господи, больше капли в рот не возьму. Трезвенником до гроба буду, только избавь меня от этого наваждения!
Санёк сдержал свое обещание при мне - ни капли спиртного. А мы потом долго вспоминали эту историю и смеялись. Особенно, когда он Богу молился.😂
Дедушка сделал ДНК-тест, прежде чем оставить внука в доме
— Ты останешься здесь, если только будешь делать то, что я скажу, — не глядя на сына произнёс Андрей Сергеевич.
Ему трудно было это говорить, но другого выхода он не видел.
— Хорошо, пап, — покорно склонил голову Богдан.
Андрей и Оксана поженились по большой любви, жили дружно, вместе строили бизнес, только вот детей у них долго не было.
Сын Богдан появился на свет, когда супругам было по 38 лет.
Мать баловала мальчишку безмерно. Отец пытался быть строгим, но у него это плохо получалось.
Парень ожидаемо вырос капризным, самонадеянным и ленивым.
— Пойдёшь в нашу компанию сначала обычным менеджером, — сказал Андрей Сергеевич, когда Богдан с горем пополам (и благодаря родительским деньгам) окончил университет.
— Па, я так устал от этой учёбы, — заныл сынок. — Я пока отдохну. И вообще — зачем мне работать? У нас и так денег полно…
— Мы с мамой эти деньги своим горбом заработали. Неплохо бы и тебе узнать, как они достаются.
— Андрюш, ну что ты пристал к ребёнку, — бросилась на помощь сыну Оксана Алексеевна. — Пусть отдохнёт. Успеет ещё наработаться за свою жизнь.
Андрей Сергеевич только махнул рукой. Ему было очевидно, что Богдан работать не захочет никогда.
Парень действительно думал только о развлечениях.
Постоянно торчал на каких-то вечеринках, ездил с друзьями на отдых за границу, менял девушек.
Однажды разбил в аварии дорогую иномарку, подаренную родителями.
Сам остался жив, но от переживаний за него у Оксаны Алексеевны случился сердечный приступ.
Когда Богдану было 25 лет, мать ум ерла. Убитый горем отец не особо обращал внимание на сына, а тот пустился во все тяжкие.
— Что ж ты творишь? — обратился к Богдану отец, когда обнаружил, что тот опустошает счёт скончавшейся матери. — У тебя вообще что-то святое есть?
— А что такого-то? — возмущался сын. — Мать мне сама доступ к счёту дала ещё давно. Имею право.
А однажды Богдан привёл в их дом девушку, заявив, что она будет здесь жить.
22-летняя Элеонора сразу не понравилась хозяину дома.
— Ты, где её нашёл? — спросил он у сына.
— А что такое? Чего она тебе не нравится?
— Ты же знаешь, что мне нравится Настя. Образованная, спокойная, хозяйственная. Влюблена в тебя со школы. Она будет тебе прекрасной женой.
— О-о-о… — закатил глаза Богдан. — Она зануда и типичная отличница по жизни. Па, ты что не понимаешь, с ней жутко скучно?
— А с Элей твоей только весело. Типичная содержанка, надеющаяся своей внешностью захапать богатого мужика.
— Ты прямо вот всё знаешь! — возмутился сын. — Эля совсем не такая.
«Не такая» Эля умудрилась всего за месяц поссориться со всей прислугой и довести до белого каления Андрея Сергеевича.
А потом ещё устроила в доме грандиозную вечеринку, после которой разгром устраняли два дня.
Богдана это не смутило, он тоже любил повеселиться. Правда, делать это в доме отца раньше не рисковал.
— Так, сынок, или ты угомонишь свою красавицу, или покиньте мой дом, — твёрдо сказал отец.
— А что такого-то? Это и мой дом тоже. Я что, не могу гостей пригласить? — как обычно, возразил сын.
— Вот тут ты ошибаешься — дом записан только на меня. У тебя есть двухкомнатная квартира. Можешь там жить и устраивать всё, что хочешь.
— Да, пожалуй, я так и сделаю. А что там, кстати, с наследством матери? Я слышал, что она какой-то счёт на меня открывала? Может, и ещё что-то есть?
— Ах ты, ... ! — не сдержался Андрей Сергеевич. — Даже полгода со см ерти Оксаны не прошло, а ты уже деньги её требуешь. Пошёл вон!
Богдан и Эля съехали. Они жили на деньги, которые оставила сыну мать.
Бизнес и недвижимость давно уже были записаны на мужа именно для того, чтобы Богдан не смог пустить всё по ветру.
Отец и сын не общались три года. Андрей Сергеевич через свою службу безопасности узнавал новости о Богдане.
Тот продолжал вести разгульный образ жизни вместе со своей подругой.
Однажды отцу пришлось спасать сына от колонии, когда тот попался на наркотиках — Богдан тогда отделался условным сроком.
Наследник появился на пороге родного дома неожиданно. На руках он держал полугодовалого малыша.
Какой-то немытый, заросший, осунувшийся он боялся посмотреть отцу в глаза.
— Я вот… Мне некуда больше идти, — сказал Богдан. — Пустишь?
— Проходи, — Андрей Сергеевич посторонился. — Кто это? — спросил он, показывая глазами на ребёнка.
— Это мой сын Данил. Твой внук. Его мать сбежала с новым ухажером, — вздохнул Богдан.
Хозяин дома позвал домработницу и попросил её заняться ребёнком. Богдан рассказал, что все деньги они с Элей прогуляли, а квартиру пришлось продать, чтобы расплатиться с карточными долгами.
После чего любимая помахала ему ручкой. Теперь сын очень раскаивается и просит у отца прощения.
Вот тогда Андрей Сергеевич и заявил, что позволит сыну остаться, если тот будет беспрекословно выполнять все его указания.
— Во-первых, ты приведёшь себя в божеский вид и забудешь про на...котики, — сказал отец.
— Па, я же говорил тебе, что не употребляю. Мы тогда только попробовали сбыть, и нас сразу повязали, — ответил Богдан.
— Предположим. Во-вторых, ты работаешь со мной в нашей компании. И работаешь, а не просто присутствуешь.
Сын молча кивнул.
— И третье — ты женишься на Насте.
Богдан удивлённо посмотрел на отца.
— Да-да. Она тебя до сих пор любит. И я очень надеюсь, что согласится выйти за тебя замуж.
— Хорошо, пап.
Настя, которая после университета работала в компании Андрея Сергеевича, все эти годы поддерживала его.
Она действительно любила Богдана и недолго думала, когда тот, с подачи отца, наконец сделал ей предложение.
Девушку не напугало наличие у любимого сына — детей она обожала.
К слову, Андрей Сергеевич сделал экспертизу ДНК, прежде чем оставить Данила в доме насовсем — убедился, что это действительно его внук.
Сыграли скромную свадьбу. Богдан вел себя идеально — со рвением взялся за работу, вечера проводил дома с женой и Данилом, хорошо относился к Насте.
Правда, радости в его глазах особо не было.
Эта идиллия длилась три года. А потом Богдан стал себя странно вести. После работы пропадал на пару часов, возвращался домой то в отличном, то в очень плохом настроении.
Как-то задумчиво смотрел на Данила, а на вопросы Насти отшучивался.
— Андрей Сергеевич, мне страшно. С Богданом что-то происходит, — пожаловалась невестка свёкру. — Он временами как будто сам не свой.
— Я разберусь.
Отец не стал ходить вокруг да около:
— Ты что-то употребляешь? — напрямую спросил он у сына.
— Нет, пап. Я тебе уже говорил, что это не моё.
— Завтра же сдашь анализы.
— Но…
— Ты забыл, на каких условиях я тебе разрешил остаться?
Анализы оказались чистыми, а вот сотрудник службы безопасности, которому Андрей Сергеевич поручил проследить за сыном, рассказал кое-что интересное.
Богдан встречался с какой-то молодой женщиной. Они то обнимались и хохотали, то бурно ругались.
На фото Андрей Сергеевич с трудом, но всё же узнал… Элеонору. Та из блондинки превратилась в брюнетку, немного поправилась и выглядела уже не такой красавицей, но это точно была она.
— Зачем ты с ней встречался? — отец сунул под нос сыну планшет с фото.
— Она — мать моего сына, — вскинулся Богдан.
— И что? Она тебе жизнь едва не сломала. Именно с ней ты в разгул ударился. Женился бы на Насте — ничего этого не было бы!
— Она хочет видеть сына…
— Ты уверен, что именно этого она хочет? А может, ей опять деньги от тебя нужны?!
— Ну что ты говоришь, пап! Почему ты всегда думаешь только плохое?
— Я думаю так, как есть. И оказываюсь прав, — отрезал Андрей Сергеевич. — Пусть она к моему внуку и близко не подходит.
Иначе лишу её родительских прав. Давно надо было это сделать.
А через неделю после этого разговора Богдан исчез.
Домработница видела, как он с дорожной сумкой в руках садился в машину, за рулём которой была Эля. Телефон мужчины был отключён.
Андрей Сергеевич едва пережил это предательство со стороны сына — у него случился инфаркт.
Поправиться ему помогла всё та же Настя и внук.
Жена Богдана тоже была в шо ке от поступка мужа, но держалась ради Данила, который постоянно спрашивал по папу.
Прошло пять лет.
От Богдана не было никаких вестей, но его отец знал, что мужчина улетел с Элей в тёплую страну.
Какое-то количество денег у предателя было. Ведь семья полностью была на содержании отца и деда, а немаленькая зарплата Богдана копилась на его карте.
Но надолго их не хватит. Андрей Сергеевич ждал, что сын опять всё потратит, и снова придёт каяться. Не дождался.
На похороны отца Богдан не приехал, хотя служба безопасности ему сообщила о случившемся.
Он появился вместе с Элей через четыре месяца после похорон.
— Не мог раньше приехать, — застенчиво улыбнулся он Насте, обнимая Элю.
— Мы тебя и сейчас не ждали, — ответила жена, крепко держа за руку Данила.
— Я не сомневался. Думала тебе всё наследство достанется? — ухмыльнулся Богдан.
— Сынок, поднимись, пожалуйста, в свою комнату, — обратилась к Данилу Настя. — Нам с папой нужно поговорить. Я скоро к тебе приду.
Взрослые молча проводили взглядом поднимавшегося по лестнице мальчика.
— Ты просчитался, Богдан, — сказала Настя спокойным голосом. — Тебе ничего не полагается.
— Это мы ещё посмотрим, — вступила в разговор Эля. — Уж внуку, этот скупердяй что-то оставил. А мы вообще-то его родители.
— Точно, — поддакнул подруге Богдан.
— Тут вы оба ошибаетесь, — не глядя на Элю, произнесла Настя. — По закону, матерью Данила являюсь я.
Андрей Сергеевич был очень умным и предусмотрительным мужчиной.
Богдан и Эля переглянулись — такого поворота событий они не ожидали.
— Если ты не хочешь, чтобы я рассказала Данилу, кто его настоящая мать, сама поделишься наследством, — прищурилась Эля.
— Да я и так всё знаю! — вдруг крикнул со второго этажа Данил. — Настя — моя мама! А ты — никто! И ты тоже! — перевёл он взгляд на отца.
— В общем, все вопросы к юристам. Сами уйдёте, или охрану позвать? — спокойно сказала хозяйка дома.
И, не дождавшись ответа, повернулась и стала подниматься по лестнице к сыну.
Незваные гости ушли. К их огромному удивлению и разочарованию, позже выяснилось, что Настя не обманула.
Андрей Сергеевич действительно сделал так, что Настю и Богдана развели заочно, родителей лишил прав тоже заочно.
И теперь официальной матерью Данила была Настя. Всё наследство принадлежало только им.
— Отец всегда умел делать дела, ... — зло выругался Богдан.
— Прямо ничего сделать нельзя?! — возмущённо спросила Эля.
— Наверное, можно, но это влетит нам в копеечку. А денег у нас нет.
И не факт, что что-то получится. Отец деньги своим юристам не зря платил. Уж я-то знаю, — вздохнул Богдан.
Пока эти родственники на пороге дома Насти и Данила не появляются.
Автор: Светлана Мозгалева
Старуха Петровна уже было собралась помирать. А и вправду, что ей еще оставалось делать на этом белом свете?
Совершенно одна в своей трехкомнатной квартире, ни детей, ни внуков, даже живности никакой она за свои восемьдесят лет в своем доме не видела. Да и ни к чему ей эти кошечки-собачки, так, только грязь да продукты переводить!
Прожив на белом свете восемьдесят лет, Петровна так ни разу и не была замужем. Нет, мужчины в ее жизни были, да только не выдерживали они долго крутой нрав Петровны, сбегали, и месяца не проходило, что не могло не добавлять ей желчи.
С былыми подругами она уже лет тридцать, как рассорилась в пух и прах, с соседями не общалась, а когда приходилось общаться, не баловала их добрым словом, говорила все, что про них думала, не заморачиваясь на такт. Поэтому и соседи ее сторонились. Да и имени ее в подъезде уже никто не помнил, знали только, что она Петровна из сорок второй квартиры и все.
Может, не от простой жизни она такой стала? А что, мать родила ее в сорок первом году, отца уже мобилизовали, так он дочь свою и не увидел, погиб в сорок втором под Сталинградом. Мать растила одна, тяжелые, голодные военные (которые Петровна практически и не помнила) и послевоенные годы дали о себе знать.
Мать Петровны умерла, когда ей исполнилось только семнадцать. А дальше – одна по жизни, без помощи и без поддержки. Слава Богу, хоть жилье от отца - боевого офицера осталось. Вот и очерствело сердце Петровны, не было в нем ни для кого ни места, ни жалости.
На дворе был февраль. Сегодня с самого утра все небо было затянуто темно-серыми, кое-где с розовым отливом тучами.
- Да, сегодня точно метель будет, - пробормотала Петровна, мельком взглянув на затянутое тучами небо, - точно будет, смотри, какие тучи, надо бы до метели в магазин сходить, сахар-то совсем закончился, растяпа, не углядела, - поругала она сама себя и поплелась одеваться.
Выйдя из подъезда на оледеневшую улицу, она поежилась, под незамысловатое зимнее пальто моментально проник предательских морозный ветер. Но делать нечего, сахар сам себя не купит и домой не принесет. Да и так, еще кое чего из продуктов прикупить надо.
В магазине Петровна, впрочем, как и всегда, сцепилась с какой-то гражданкой, которая, как ей показалось, неаккуратно поставила тележку с продуктами, перегородив ей проход. Настроение немного улучшилось, от чего Петровна помимо запланированных продуктов положила в корзину немного шоколадных конфет, кусочек докторской колбасы и пластиковый бокс, в котором соблазнительно блестели шоколадной глазурью четыре заварные пирожные.
Возвращаясь, решила пойти не по обычной дороге, а через дворы, там, ей показалось, не так сильно дуло. Уже начали срываться первые снежинки, начиналась метель. Старуха прибавила шаг, чтобы поскорее оказаться в тепле своей уютной квартиры.
Она уже представляла, как будет пить ароматный чай с пирожным и смотреть в окно на падающий и кружащийся снег, когда на лавочке у подъезда заметила небольшую компанию: женщину, лет тридцати, и маленькую девочку, прижимающую к себе дрожащего от холода маленького щенка. Женщина явно была чем-то сильно расстроена.
- Нашли время гулять, ну что за безмозглые мамаши пошли? – пробурчала себе под нос Петровна, проходя мимо, но так, чтобы нерадивая мамаша обязательно услышала о себе ее мнение.
От этих слов женщина зарыдала в голос, а вслед за ней громко заплакала девочка. Петровне и идти бы своей дорогой, но что-то в этих рыданиях заставило ее каменное сердце дрогнуть.
- Ну, чего воешь, как будто кто-то помер? Женщина заплакала еще громче.
Оказалось, что неделю назад у нее действительно на стройке погиб муж. Свекровь ее ненавидела дикой ненавистью и терпела только ради хороших отношений с сыном. Ребенка она считала по неизвестным причинам нагулянным, о чем и сообщила невестке сразу после похорон.
И вот сегодня она их просто выставила из своего дома, не задумываясь, куда они пойдут, где будут жить, ведь денег после похорон не осталось, снять квартиру не на что. Мама Натальи, так звали молодую женщину, жила на Сахалине, сразу не доберешься, да и у нее здесь работа, у Ксюши, дочки, садик, на следующий год уже в школу надо идти, да и могила любимого мужа тоже тут.
Петровне, конечно, было жаль своих новых знакомых, но в ее сердце в настоящий момент велась беспощадная борьба между ее махровым эгоизмом и, практически, новым для нее чувством – чувством сострадания. В какой-то момент маленький дрожащий щенок слизал с лица девочки слезинку, как бы утешая ее, и это зрелище наконец пробило брешь в эгоизме старухи, она приняла решение:
- Так, не ревите обе, пошли сейчас ко мне, потом разберемся, нельзя дитю на таком морозе, - сказала Петровна и тут же пожалела о своем поспешном решении, но где – то в глубине души у нее появилось хоть и небольшое, но чувство гордости за свой благородный поступок, которого она сама от себя ну никак не ожидала.
В этот день, хоть Петровна и не подавала виду, ее все раздражало: и то, что в ее квартире чужие люди, и этот щенок, бегающий под ногами, поэтому, показав Наталье все, что нужно по хозяйству, старуха остаток дня практически провела в своей комнате.
Наутро Петровна проснулась от невероятно приятного запаха, витающего по всей квартире. Вспомнив, что у нее гости, расстроилась, уж очень это для нее необычная ситуация, но делать нечего, все же она сама их позвала, поэтому обязана проявить хоть толику гостеприимства.
- Варвара Петровна, я блинов напекла, садитесь пожалуйста завтракать, я уже накрыла и свежий чай заварила, - и Петровна расплылась в улыбке. Оказывается, как приятно, когда за тобой ухаживают. Да и блинов она не ела уже не один десяток лет - охота была возиться из-за пары-тройки для себя, булочка с маслом и с сыром – вот обычный завтрак Петровны.
Этот день прошел на удивление быстро. После завтрака Наталья поехала к свекрови, забрать кое-какие вещи, заодно и Ксюшины книжки и игрушки, а потом побежала в магазин прикупить продуктов, питание дочери требовало внимания и одной гречкой с молоком не обойтись.
Пока Наташа занималась делами, Петровна с Ксюшей познакомились поближе, и старуха должна была признаться себе, что Ксюша очень спокойная, рассудительная для своих лет и очень воспитанная девочка. Когда приехали игрушки, Ксюша перезнакомила Петровну с каждой, а потом читала ей сказки.
Такого внимания к своей персоне Петровна не испытывала, наверное, лет двадцать пять, с тех пор как ушла на пенсию и превратилась практически в затворницу. Даже щенок не раздражал, просто крутился рядышком с Ксюшей, а один раз даже залез на колени к Петровне, и ей очень понравились новые ощущения.
Жизнь Петровны круто изменилась, она даже передумала помирать, а зачем, когда есть кто-то рядом, кто скрасит твои одинокие серые будни?
Наташа честно искала съемное жилье, но ее скромные доходы не позволяли принять те варианты, которые на данный момент предлагались. А Петровна иногда, лежа в постели, представляла, что это ее настоящая семья и мечтала, чтобы это не заканчивалось никогда.
Две недели пролетели для всех незаметно. Наташа постепенно привыкла к этой пожилой и властной женщине, впрочем, с которой сразу нашла общий язык. И, видя свое не очень хорошее положение, однажды решилась поговорить с Варварой Петровной:
- Варвара Петровна, мне очень неудобно начинать этот разговор, но у меня никак не получается снять подходящее жилье. Очень дорого для меня получается. И Вас дальше стеснять не хочу, а то получается, что мы оккупанты какие-то. Может, Вы согласились бы сдавать, ну до тех пор, пока не подвернется подходящий вариант жилья, нам с Ксюшей комнату? А то бесплатно у Вас жить мне уже очень стыдно.
От неожиданности Петровна присела на диван, к ее горлу стала подступать обида и она уже приготовилась высказать этой женщине все, что она думает по этому поводу – придумала, тоже, деньги! Но впервые в жизни вовремя остановилась. Перед ее глазами пронеслась ее прошлая, одинокая жизнь, и контрастом эти две недели, которые она прожила, окруженная вниманием и заботой. Нет, прошлой жизни она больше не хочет, лучше смерть.
- Детка, ты думаешь, что это я вас спасла? – спросила Петровна, задумчиво глядя в одну точку, - нет это вы меня спасли, да разве я жила все это время, нет, так, просто занимала чужое место на этой земле, а вы с Ксюшей и своей Булькой мне глаза открыли, на то, что такое настоящая жизнь. Вы уж не бросайте меня, не знаю, как теперь одной в четырех стенах оставаться, какие деньги, детка, живите и не надо искать никакое жилье. Я знаю, я не сахар, но я вам обещаю, что стану лучше, хоть и старуха уже.
Наташа расплакалась от благодарности, старуха ее обняла, прижала ее голову к своей груди:
- Ну ничего, ничего, доченька, все будет у тебя хорошо, вот увидишь, не надо плакать.
Тут в комнату влетела счастливая Ксюша, а за ней с радостным лаем Булька:
- Бабушка, бабушка, смотри я нас нарисовала! – И протянула Петровне альбомный лист, на котором наивной детской рукой изображены, очень условно, две женщины и девочка, держащиеся за руки, и маленькая собачка, а внизу подписано: Бабушка, Мама, Я, Булька.
Петровна взяла трясущейся рукой альбомный лист, на который тут же закапали слезы. Это впервые за многие-многие годы плакала Варвара Петровна, и это были слезы радости, облегчения и надежды на новую жизнь...
Перевела старика через дорогу у больницы. Через неделю меня нашел его сын, который изменил мою жизнь
Я всего лишь перевела старика через дорогу. Просто взяла под локоть и помогла дойти до сквера. Через неделю его сын нашёл меня и сказал: 'Вы не знаете, что вы для нас сделали'. И изменил мою жизнь.
В тот день всё шло как обычно. Ноябрьская серость, мокрый асфальт, лужи с ледяной коркой по краям. Я вышла из метро и поёжилась - забыла перчатки дома, пришлось греть руки дыханием. Очередь в поликлинике была длинной, человек двадцать. Я просидела почти час, листая ленту в телефоне. Врач - молодая женщина с уставшими глазами - что-то говорила о витаминах группы D и о том, что нужно больше гулять. Я кивала механически, думая о своём. О том, что завтра снова в офис, к телефону, к вечным отчётам. О том, что начальник опять будет недоволен чем-нибудь. О том, что зарплаты едва хватает на аренду и еду.
Жизнь моя была ровной, как линия на кардиограмме здорового, но очень скучного человека. Тридцать два года, съёмная однушка на окраине, должность секретаря в небольшой строительной фирме. Ни взлётов, ни падений. Просто ровная линия. Иногда по вечерам я смотрела в потолок и думала: и это всё? Ради этого я училась, мечтала, строила планы?
Я вышла из поликлиники и остановилась на крыльце. Дорога перед входом всегда была оживлённой - четыре полосы, бесконечный поток машин. Светофор далеко, не все до него доходят. Многие перебегают прямо здесь, рискуя попасть под колёса. Я и сама так делала не раз.
Я уже собиралась нырнуть в поток, когда заметила его.
Старик стоял у самого края тротуара, обеими руками вцепившись в трость. Высокий, сухощавый, в старом, но чистом пальто с потёртым бархатным воротником и клетчатом шарфе, аккуратно повязанном вокруг шеи. Белая бородка клинышком, очки в тонкой оправе на цепочке. Он смотрел на дорогу и не двигался. Машины шли плотным потоком - час пик, все спешили. Я видела, как он делает крошечный шаг вперёд и тут же отступает обратно.
Никто не останавливался. Люди обтекали его, как вода обтекает камень. Кто-то говорил по телефону, кто-то тащил сумки, кто-то просто спешил. Я тоже могла пройти мимо. Честно говоря, первая мысль была именно такой: 'Сейчас не до этого, мне ещё в магазин за ужином'.
Но я остановилась.
- Вам помочь?
Он повернул голову медленно, будто не верил, что обращаются именно к нему. Глаза у него были светлые, выцветшие до прозрачности, как вода в старом пруду. Но живые. Он посмотрел на меня с каким-то странным вниманием, будто проверял - действительно ли я предлагаю помощь или просто от вежливости, чтобы тут же исчезнуть.
- Если вас не затруднит, - сказал он наконец. Голос был тихий, с лёгкой хрипотцой, но очень правильный, интеллигентный, с теми старомодными интонациями, которые теперь услышишь только у очень пожилых профессоров. - Я, знаете ли, после процедур. Ноги не слушаются. А дорога эта... Я уж полчаса стою. Никто не останавливается.
- Конечно, - я взяла его под локоть. Рукав пальто был шершавым и пах табаком.
Он опирался на трость - тяжёлую, тёмного дерева, с костяным набалдашником в виде головы собаки. Я такие только в старых фильмах видела. Мы медленно двинулись через дорогу. Машины притормаживали, кто-то даже посигналил нетерпеливо, но я не обращала внимания. Шаг за шагом. Старик тяжело дышал - каждый шаг давался ему с трудом. Но он шёл, упрямо, молча. Только трость ритмично стучала по асфальту.
На середине дороги он вдруг заговорил.
- Я врач, - сказал он неожиданно. - Был. Хирург. Пятьдесят лет в операционной. А теперь вот... Даже дорогу перейти не могу. Унизительно.
- Ничего унизительного, - ответила я. - Все стареют. Даже хирурги.
Он хмыкнул.
- Вы философ, Марина.
- Скорее, реалист.
На другой стороне мы остановились. Дальше был сквер - голые ноябрьские деревья, мокрые дорожки, пустые лавочки. Старик отпустил мой локоть и перевёл дух. Потом посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность пополам с удивлением.
- Дальше я сам. Тут уж недалеко. Вы идите, у вас свои дела. Спасибо, милая.
- Вы точно дойдёте?
- Дойду. Теперь дойду.
Он поправил шарф и медленно двинулся по аллее. Я постояла, посмотрела ему вслед. Трость ритмично стучала по асфальту. Клетчатый шарф мелькнул за голыми кустами. Что-то в этом старике было... Необычное. Какое-то достоинство, которое не теряется даже тогда, когда ноги отказывают. Я развернулась и пошла к метро. Через пять минут я уже забыла об этой встрече.
Прошла неделя. Дни ползли одинаково, как капли из протекающего крана. Утром - метро, работа, звонки, кофе из автомата. Вечером - усталость, сериал, сон. В пятницу я снова оказалась у поликлиники - нужно было забрать какую-то дурацкую справку, без которой бухгалтерия не закрывала больничный. Вышла из дверей, сунула бумажку в сумку и уже собиралась привычно нырнуть к метро, как услышала:
- Марина?
Я обернулась. Передо мной стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в дорогом тёмно-синем пиджаке, но без галстука - рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу. Короткая стрижка, лёгкая небритость, массивные часы на левом запястье. Он смотрел на меня с каким-то странным выражением - одновременно напряжённо и радостно, будто нашёл то, что долго искал.
- Вы Марина? - повторил он.
- Да... А вы? - я нахмурилась, пытаясь вспомнить, где могла его видеть. Лицо было незнакомым.
- Меня зовут Борис. Я сын Вениамина Львовича. Того старика, которого вы перевели через дорогу. Неделю назад.
Я нахмурилась. Ах да. Тот старик с тростью. Клетчатый шарф. Я даже имени его не запомнила - Вениамин Львович. Надо же.
- Вы меня искали? - спросила я, всё ещё не понимая.
- Да. - Он чуть смутился. - Отец рассказал о вас. Всю неделю только о вас и говорит. Я вас четвёртый день здесь жду. Прихожу с утра и жду.
Четвёртый день. У поликлиники. Ради меня.
- Я не совсем понимаю, - сказала я.
Борис чуть улыбнулся. Улыбка у него была открытая, сразу располагающая.
- Пойдёмте, я вас кофе угощу. И всё объясню. Это не займёт много времени. Обещаю.
Мы зашли в кафе напротив поликлиники. Маленькое, уютное, с запахом корицы и старого дерева. Борис заказал два капучино и сел напротив. Я заметила, что он нервничает - крутит ложечку, то кладёт, то снова берёт. Это было неожиданно: такой солидный, уверенный с виду мужчина - и волнуется.
- Мой отец, - начал он, помешивая кофе, - год назад перенёс инсульт. Выкарабкался. Организм справился. Но знаете, бывает так, что тело восстанавливается, а душа - нет. Он перестал выходить из дома. Совсем. Сидел в четырёх стенах, смотрел в окно. Я нанимал сиделок - он их выгонял. Привозил врачей - он отказывался разговаривать. Говорил, что мир стал чужим. Что люди - злые. Что ему незачем больше жить.
Борис замолчал, покрутил ложечку.
- В тот день он впервые за полгода сам оделся и вышел. Сам. Без сиделки, без меня. Просто взял трость - и пошёл. В поликлинику, за какой-то справкой. Я даже не знал, что он ушёл. А обратно - не смог. Дорога. Машины. Он испугался. Думал, что упадёт прямо там, на переходе. И тут вы.
Он поднял на меня глаза.
- Вы не просто помогли ему перейти дорогу. Вы вернули ему веру. Понимаете? Он пришёл домой, и я его не узнал. Он улыбался. За ужином говорил о вас. Сказал: 'Сынок, мир ещё не кончился. Есть люди, которые останавливаются. Просто так. Без денег, без просьб'. Он эту неделю только о вас и говорит. 'Девушка с серыми глазами и добрым голосом'. Он ваш голос запомнил. И глаза.
Я смотрела на него и не знала, что сказать. У меня в горле что-то сжалось. Я - обычный секретарь. Уставшая, вечно спешащая. Я в тот день даже не хотела останавливаться. Просто остановилась. Почти случайно.
- Я хочу вас отблагодарить, - продолжил Борис. - И это не просто слова. Я владею небольшой сетью медицинских клиник. Три филиала в разных районах города. Я ищу человека на должность административного управляющего в один из них. Мне нужен не просто сотрудник. Мне нужен человек, который умеет не только работать, но и чувствовать. Понимать пациентов. Слышать их. И мне кажется, я его нашёл.
Я открыла рот. Закрыла. Потом выдавила:
- Вы серьёзно?
- Абсолютно. Обучение - за мой счёт. Зарплата - в три раза выше, чем вы сейчас получаете. Перспективы роста. Вы прошли главное собеседование неделю назад. Вы остановились.
В голове у меня всё смешалось. Я - обычный секретарь. Без медицинского образования. Без опыта управления. А он предлагает мне должность, о которой я и мечтать не могла. Это казалось розыгрышем. Скрытой камерой. Сном.
- Я не справлюсь, - сказала я. - У меня нет опыта. Я никогда...
- Справитесь, - перебил он мягко. - У вас есть то, чему не научат ни в одном институте. Человечность. Умение видеть людей. Остальному научим. У меня хорошая команда, они вас поддержат. Главное - вы прошли самый важный тест. Тест на человечность.
Я молчала. Крутила в пальцах салфетку. За окном шёл дождь. Люди спешили по своим делам. И где-то там, в сквере, возможно, сейчас гулял Вениамин Львович - старик с тростью, который просто хотел получить справку.
- Я могу подумать? - спросила я.
- Конечно. Но не затягивайте. Должность ждать не будет. И ещё... Я не говорил этого отцу. Он не знает, что я вас искал. Сделайте ему сюрприз. Когда согласитесь - приходите к нам. Он будет рад.
Он оставил визитку. Белый прямоугольник с золотым тиснением: 'Борис Вениаминович, генеральный директор'. Я сунула её в карман, не глядя.
Дома я долго сидела на кухне и смотрела на эту визитку. Потом залезла в интернет. Клиники существовали. Отзывы - отличные. Борис - реальный человек, не мошенник, не аферист. Всё подтверждалось. Это был не розыгрыш.
Я позвонила маме. Рассказала. Она долго молчала. Потом сказала: 'Дочка, это судьба. Не упусти. Ты всю жизнь ждала шанса. Вот он'.
Ночью я не спала. Думала. Взвешивала. Страх боролся с надеждой. Утром я набрала номер.
- Я согласна.
Через месяц я вышла на новую работу. Первое время было страшно. Новые обязанности, новые люди, новая ответственность. Я путалась в медицинских терминах, забывала имена сотрудников, боялась принимать решения. Борис держался рядом, но не давил. Он был строгим начальником, но справедливым. Иногда, проходя мимо моего кабинета, он заглядывал и спрашивал: 'Как дела, Марина?' - и в его голосе звучала та же нота, что и в тот день в кафе.
Я закончила курсы медицинского менеджмента. Начала разбираться в протоколах, в документообороте, в тонкостях работы с пациентами. Через три месяца Борис сказал, что доволен. Через полгода повысил мне зарплату.
А в мае я впервые пришла в гости к Вениамину Львовичу. Борис пригласил меня на семейный ужин. Старик жил в просторной квартире с видом на парк. Много книг, старые фотографии на стенах, запах трубочного табака. В прихожей, у вешалки, стояла та самая трость с набалдашником-собакой.
Вениамин Львович сидел в кресле у окна. Увидел меня - и его лицо осветилось, будто солнце выглянуло из-за туч.
- Марина, - сказал он. - Та самая.
- Та самая, - подтвердила я.
- А Борька-то, оказывается, не промах, - хитро прищурился он. - Нашёл-таки вас.
- Нашёл, - подтвердил Борис, появляясь в дверях гостиной.
Мы пили чай с домашним пирогом. Вениамин Львович рассказывал о своей хирургической практике, о том, как в шестидесятых годах оперировали без лазеров и компьютеров, как однажды он сделал сложнейшую операцию при свете керосиновой лампы, потому что в больнице отключили электричество. Я слушала, открыв рот. Борис сидел рядом и улыбался.
Когда я уже уходила, Вениамин Львович взял меня за руку.
- Спасибо, милая, - сказал он. - За то, что остановились. За то, что не прошли мимо. Вы даже не представляете, что для меня сделали.
- Представляю, - ответила я. - Вы тоже сделали для меня очень много.
Вечером, спускаясь по лестнице, я думала о том, как странно устроена жизнь. Один маленький поступок. Три минуты. И всё изменилось. Работа, достаток, уверенность в завтрашнем дне. А главное - ощущение, что я на своём месте. Что я делаю что-то важное. Что я кому-то нужна.
На улице я остановилась у дороги. Той самой. Четыре полосы, поток машин. Я вспомнила, как стояла здесь полгода назад и думала о завтрашнем отчёте. Теперь всё было иначе. Теперь у меня была работа, которую я любила. Начальник, который верил в меня. И старик с тростью, который называл меня 'милая'.
Я перешла дорогу - теперь уже одна, быстрым шагом. На той стороне остановилась и обернулась. На крыльце поликлиники стояла женщина в сером пальто и растерянно смотрела на поток машин. Рядом с ней топтался пожилой мужчина с палочкой. Я подошла.
- Вам помочь?
Женщина обернулась. Молодая совсем, лет двадцати пяти. В глазах - та же растерянность, что была у меня полгода назад, когда я увидела старика с тростью.
- Ой, я не знаю... - замялась она. - Тут дедушка говорит, что ему на ту сторону надо, а я сама опаздываю на приём к врачу, но и бросить его не могу. Понимаете?
- Понимаю, - ответила я. - Идите. Я провожу.
Она благодарно кивнула и убежала. А я взяла пожилого мужчину под локоть - почти так же, как когда-то Вениамина Львовича. У него была лёгкая палочка, не такая солидная, как та трость с набалдашником. И шарф был не клетчатый, а серый, вязаный. Но взгляд - такой же. Немного испуганный, немного гордый.
- Спасибо, дочка, - сказал он, когда мы дошли до сквера.
- Не за что, - ответила я.
И пошла по своим делам. Но уже знала - этот маленький жест не исчезнет в пустоте. Может быть, у этого старика тоже есть сын. Может быть, его жизнь тоже изменится. А может, и нет. Но я больше никогда не пройду мимо.
Потому что теперь я знаю: иногда достаточно трёх минут, чтобы всё изменилось. Иногда достаточно просто остановиться.
Вечером я сидела у себя в квартире - уже не в съёмной однушке, а в небольшой, но своей, которую смогла позволить себе благодаря новой работе. На столе стояла фотография: мы с Вениамином Львовичем в сквере, он с тростью, я рядом. Борис сфотографировал нас на телефон месяц назад. Старик тогда сказал: 'Вот, теперь вы у меня в альбоме, Марина. На почётном месте'. И засмеялся.
Я смотрела на фото и думала о том, как причудливо сплетаются судьбы. Один человек решил выйти из дома в серый ноябрьский день. Другой - остановился, хотя спешил. И вот уже две жизни изменились до неузнаваемости.
А за окном снова был ноябрь. Снова мокрый асфальт. Снова люди спешили, обтекая друг друга, как вода обтекает камни. Но теперь я знала: иногда можно и нужно остановиться. Потому что именно в этот момент, возможно, начинается самое главное.
ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ДОМА
Жили у нас, у самого леса, Иван Матвеич с Катериной. Крепкая пара, сорок пять лет душа в душу жили. Дом у них знатный, рубленый, еще отцом Матвеича поставленный. Ставни резные, крылечко высокое. Я к ним часто заглядывала - то давление Катерине померить, то Матвеичу спину мазью растереть, когда радикулит прихватит. Возраст-то, он ведь никого не щадит. Семьдесят пятый годок обоим пошел.
Смотрю я на них, бывало, и думаю: сколько же труда в этих людях заложено. Но с каждым годом всё тяжелее им давалось хозяйство. Зимы у нас долгие, суровые. Дров наносись, печь истопи, за водой к колодцу по снегу, три раза на дню сходи. А силы уже не те. Катерина всё чаще за поясницу держалась, а Матвеич, рубя дрова, после каждого полена на топор опирался, дышал тяжело, с хрипцой.
Дочка их, Оленька, давно уж упорхнула из родительского гнезда. Выучилась, да и осела в краевом центре. Женщина она хорошая, заботливая, родителей любит страшно. Построила там с мужем дом большой, просторный, кирпичный. Всё там есть: и тепло само идет, и вода по трубам бежит, никуда с ведрами по морозу бегать не надо.
И вот взялась Оленька родителей к себе звать. Приедет, бывало, в Заречье, сядет за стол, руки Катерины в свои возьмет и плачет.
- Мамочка, папочка, ну сколько можно здесь жилы рвать? - голос дрожит, по щекам слезы катятся. - Вы же старенькие уже. Не дай Бог, упадете, заболеете, а я далеко! Переезжайте ко мне. Дом продадим, деньги вам на книжку положим, будете на старости лет в тепле и уюте жить. Никаких дров, никаких огородов. Отдохните вы уже!
Матвеич сначала и слушать не хотел. Хмурился, уходил в сарай, курил там махорку свою, хотя я ему строго-настрого запрещала. Катерина только вздыхала, краешком платка слезы смахивая. Понимаете... Старикам с родной земли уходить - всё равно что дерево с корнями из земли рвать. Больно это, ох как больно.
Но время шло, и как-то в феврале прихватило Матвеича сильно. Слег с пневмонией. Я к ним каждый день бегала, лечила, отпаивала. Катерина тогда с лица спала, одни глаза от страха остались. И вот сидим мы с ней на кухне, ходики на стене тикают, за окном вьюга воет, а она мне шепчет:
- Семёновна, а ведь Оля-то права. Не сдюжим мы больше. Случись что со мной - кто Матвеичу кружку воды подаст? Надо соглашаться. Ради него надо.
Так и решили. Оленька, как узнала, обрадовалась, захлопотала. Покупатель нашелся на удивление быстро. Человек солидный, из районной администрации, Аркадий Ильич. Искал он себе именно такой дом - чтобы лес рядом, речка, тишина. Приехал, посмотрел. Двор крепкий, крыша не течет, банька стоит. Цену дал хорошую, справедливую. Ударили по рукам. Оленька бумаги все выправила, оставалось только договор подписать да деньги получить.
Деревня наша, ясное дело, загудела. Все только и говорили, что Савельевы уезжают. Я к ним заглянула накануне сделки. Захожу в избу, а там... батюшки мои. Пустота. Половики свернуты, посуда в коробки сложена, со стен фотографии сняты, только светлые квадраты на обоях остались. И пахнет в доме не свежим хлебом, как обычно, а какой-то дорожной пылью и тоской. Катерина молчит, только губы поджимает. Матвеич вообще в угол смотрит. Измерила я им давление - высокое у обоих. Дала капли, посидела рядом молча. Слова тут не нужны были.
А на следующее утро, в день, когда Аркадий Ильич должен был с бумагами приехать, проснулся Матвеич до рассвета. Это уж мне потом Катерина рассказывала, со слезами на глазах.
Вышел он во двор. Туман над землей стелется, роса холодная, серебристая. Тишина такая, что слышно, как лист с яблони падает. И пошел Матвеич прощаться со своей жизнью.
Подошел к забору. Провел шершавой ладонью по доскам. Вспомнил, как в девяносто восьмом, после урагана страшного, половину забора повалило. Как он эти доски тесал, как Катерина ему квас холодный выносила в кувшине запотевшем. Гвозди там старые, заржавевшие, а держат намертво - его руками вбиты.
Ступил на тропинку к огороду. А там яблоня старая, Антоновка. Ствол у нее узловатый, кора потрескалась, словно морщины на лице старика. Положил Матвеич руки на ствол, прижался лбом к коре. Эту яблоню он сажал, когда Катерина Оленькой беременная ходила. Тоненький прутик был, а вон какое дерево вымахало. Сколько раз они под ней в тенечке отдыхали, сколько варенья наварили...
Заглянул в сарай. Там полумрак, пахнет сухим сеном и машинным маслом. На стене висят инструменты. Рубанок, который еще от деда достался, пила, коса-литовка. В углу верстак стоит, где он Оленьке первую деревянную лошадку вырезал. А вон на косяке зарубки - рост дочкин мерили каждый год. От самого низа, когда она еще под стол пешком ходила, и до самой макушки, когда невестой стала.
Ходил Матвеич по двору, и с каждым шагом словно пудовая гиря на грудь ложилась. Пытался он себя уговорить: «Всё правильно делаем. Старые мы. Ольге спокойнее будет. Тепло там, светло...» А душа внутри криком кричит. Ведь он не бревна продает и не землю. Он память свою продает. Молодость свою, радости, горести, всю жизнь, до капельки, в этот двор вложенную.
Вернулся он в дом, когда солнце уже высоко поднялось. На крыльце остановился, взялся за ручку дверную. Металл холодный, а под пальцами привычная вмятинка - сколько раз он за нее брался за сорок лет? Сотни тысяч раз.
В избе за столом уже сидели. Аркадий Ильич, вежливый такой, костюм чистенький, улыбается сочувственно. Перед ним бумаги разложены ровной стопочкой, ручка золотистая поблескивает. Катерина сидит напротив, руки на коленях сложила, спина прямая-прямая, словно аршин проглотила. Лицо белое, ни кровинки.
Матвеич снял кепку, прошел к столу. Тяжело так сел на табурет. Аркадий Ильич подвинул к нему бумаги:
- Вот здесь, Иван Матвеевич, распишитесь. И вот здесь. А потом поедем в район всё оформим. Деньги я вам сразу на счет переведу, как договаривались.
Матвеич посмотрел на бумаги. Потом перевел взгляд на Катерину. На ее руки, испещренные морщинками, на которых обручальное кольцо давно уже сидело свободно. Посмотрел на окно, где на подоконнике цвела красная герань - единственное, что Катерина не стала в коробку прятать.
Тишина в избе стояла такая, что было слышно, как муха об стекло бьется.
Матвеич медленно отодвинул от себя листы. Положил свои большие, узловатые руки на стол. И произнес, тихо, но так твердо, что аж стаканы в серванте звякнули:
- Не продаём.
Аркадий Ильич даже моргнул от неожиданности.
- Как не продаете? Иван Матвеевич, мы же договорились... Если в цене дело, так я могу немного накинуть, мне место уж больно нравится.
Но Матвеич только головой покачал.
- Не в деньгах дело, мил человек. Прости Христа ради, что время твое отняли. Но не продается этот дом.
Он снова посмотрел на жену. Ожидал, наверное, упреков, слез. Но Катерина вдруг как-то вся обмякла, плечи опустились, а по щекам потекли тихие, светлые слезы. Она посмотрела на него своими выцветшими, но такими родными глазами и ответила:
- Я знала, Ванечка. Я с самого утра знала.
Аркадий Ильич оказался человеком понятливым. Не стал ругаться, не стал права качать. Собрал бумаги в папку, вздохнул только:
- Эх, завидую я вам, старики. У меня вот такого места нет.
Попрощался вежливо и уехал.
Оленька, когда узнала, плакала в трубку навзрыд. Обижалась, кричала, что они эгоисты, что о ней не думают. Но Матвеич был непреклонен. Успокоится, говорил, поймет. Обещал, что наймут соседского Петьку дрова колоть, а воду будут насосом качать. Оленька потом остыла, конечно. Сама приехала через неделю, вещи из коробок доставать помогала. Поняла, видно, что живыми родителей в землю не закопаешь.
Помню, вечером шла я с вызова. Сумерки уже спускались на Заречье. Солнце садилось за огородами, небо окрасилось в розовый и сиреневый. Пахло вечерней свежестью, дымком от бань, да где-то вдалеке коровы мычали, с пастбища возвращаясь.
Смотрю - сидят мои Савельевы на своем высоком крылечке. Рядом сидят, плечо к плечу. Матвеич курит самокрутку, щурится на закат, а Катерина просто смотрит вдаль, положив свою руку поверх его ладони. И столько в этой картине было покоя, столько тихой, выстраданной радости, что у меня самой ком в горле встал.
Они почти не разговаривали. Да и зачем слова, когда всё главное сказано? Когда каждый вздох, каждый скрип доски под ногами говорит о том, что ты дома. Что ты - на своем месте.
И вот иду я домой и думаю... Счастье ведь, родные мои, не всегда в легком быте прячется. Счастье - это когда твоей душе есть за что зацепиться в этом мире. Когда есть место, где каждая пылинка тебя знает и любит.
А вы как считаете, милые мои? Стоило ли Матвеичу с Катериной ради памяти отказываться от легкой старости? Или правду дочка говорила, и нужно было уезжать?
Hиколaй подoшёл к выкрaшенной в бeлый цвет двери бoльничнoй пaлaты и негромко постучался: он пришел навестить жену с дочкой перед завтрашней выпиcкой.
Ася сидела на кровати и кoрмила.
— Дай-ка я гляну, как она ест, – Николаю не терпелось проверить, — что если жадно хватает, значит, практичная в жизни будет, хваткая. Ну, а если нехотя, то жди фифу.
Николай работал на oбoрoнном заводе и гордился своей рабочей динacтией, потому что на этом заводе работал его отец с дядькой, а теперь они с братом. Поэтому фифу в трудовой семье иметь было не с руки.
Ребенок ел жaднo, с нетерпением, и Николай остался доволен.
— Тихо ты, а то дочку разбудишь. – Ася кивнула в сторону кроватки в форме кювета, и Николай с изумлением обнаружил там ещё одного младенца.
— Ась, это как? Это кто? – Растерянный и удивлённый Николай выглядел так смешно, что Ася прыснула, но тут же строго взглянула на него.
— Как это кто? Твоя дочь, копия твоей мамочки, также поджимает губки, если чем недовольна, или складывает их бантиком, когда ей приятно.
Он взглянул в кювет. Девочка спала и тихонько посапывала. Он спросил жену:
— А тогда кого ты кормишь?
— Это Ванечка, правда, он хорошенький? – Асино лицо осветилось улыбкой, – мы его тут подкармливаем.
— Как подкармливаете? А мать его где? – Николай не понимал, почему на руках у жены был этот чужой мальчик, и не просто был, а как у себя… Николай недовольно глянул в сторону младенца: ведёт себя, как ни в чём не бывало. – И жена тоже…
— Нет у него матери, то есть есть, но она бросила ребенка. Коль, представляешь, он родился точь-в-точь в ночь на Крещение, когда и наша дочунька родилась, – Ася радостно щебетала, тетёхая мальчугана, который почмокивал довольно, продолжая cocать грyдь, – его нашли через несколько часов наутро.
— Как выбрocила? – У Николая пoxoлодело в грyди, – ты чего выдумываешь? Как это можно: ребенка выбросить в… – Николай запнулся, потому что не мог выговорить даже, куда был выброшен этот малыш.
— А вот так, студентка одна родила в общeжитии по-тихому, ну, это университетское, на Герцена которое, и выкинyла. Мы, разные мамашки, у кого молоко есть, третий день его подкармливаем, – Ася счастливо смотрела на малыша на своих руках, и у Николая что-то ёкнуло в грyди.
— И что с ним будет? – зачем-то спросил он у жены, понимая, что ждёт этого трехдневного мальчугана, который является, по сути, круглым сиротой.
— Коль, а Коль, мы вот тут с мамашками поговорили, лучше бы, чтоб его усыновили прямо сейчас. Ты же сына хотел… – Ася с мольбой смотрела на мужа. Николай знал этот умоляющий взгляд жены: когда она так смотрела, он просто ну ни в чём не мог ей отказать. Но тут… это тебе не мягкая мебель, на которую по Асиным уговорам потратили все её отпускные, это живой человек.
— Ась, ты это брось, – Николай опасливо глянул на жену.
Ася опустила голову к малышу, словно его собирались отнимать у неё силой. Плечи её задрожали.
— Ася, ну, не надо, ну, не плачь, его кто-нибудь точно усыновит, – стал уговаривать жену Николай, но та прижималась к младенцу, словно к какому сокровищу, которое отними у неё, и она yмрeт.
— Ты… – Ася всхлипнула, – ты не понимаешь… ты не знаешь… – и Ася опять уткнулась в малыша.
— Ну да, вот такой я, черствый, – бормотал растерянный Николай, потому что жена применяла к нему сегодня уже второй неотрaзимый приём.
— Ты не знаешь… Врaч сказал, – Ася замолчала и вся напряглась.
Остальные слова она произносила в младенца, не поднимая головы, – мой лeчaщий врaч, он сказал, что у меня больше не будет детей. – Ася проговорила всё это каким-то стёртым голосом и заревела.
— Ты не плачь, успокойся, Асенька, ну, ну, не плачь, родная моя, – Николай совсем растерялся, не зная, как успокоить жену. Детей больше не будет… Что теперь делать?… И вспомнил вдруг. – Не реви, а то молоко пропадёт.
Ася тут же замолчала.
— Да положи ты его куда-нибудь, – не выдержал Николай, показывая на младенца, за которым пряталась от него жена.
— Одна уже положила, – резко ответила Ася, и Николай испугался: агрессивная Ася была страшнее вoлчицы, и лучше её до такого состояния не доводить. Ася гнeвно глянула на мужа: – У всех есть право иметь свою семью, и у этого малыша есть такое право.
— А вдруг он бoлeть будет, и, потом, неизвестно, какое у него гeнeтичecкое нacледство, – Николаю хотелось найти какой-нибудь аргумент, чтобы объяснить своей Асеньке всю нелепость её предложения.
— Коля, но он выжил, несмотря на мороз, такой сильный, почти тридцать градусов в ту ночь было, ты же помнишь. Он несколько часов гoлeнький в мycoрoпрoводе пробыл, значит, Бог хочет, чтобы малыш жил, и не оставит его, – Колю передёрнуло от картины: мycoрнaя трyба и бecпoмoщный мaлыш в нeй.
— Мда, ну и история, – Николай не знал, что делать. Столько новостей свалилось на него за этот час, что голова шла кругом: детей больше у них не будет. Кто их знает, этих врaчeй, но раз так сказали, значит, что теперь делать? Николай вздохнул и посмотрел в кювет… и подкидыш вот, – начал было думать он, но Ася продолжала что-то говорить, и Николай уставился на жену.
— Коленька, это же промысл Божий, что он попал именно в наш рoддoм, – начала опять Ася.
— Ась, успокойся, надо всё хорошенечко обдумать, мы девять месяцев дочку ждали…
Ася перебила мужа:
— Не дочку ты ждал, ты сам что говорил? Забыл! Ты всем хвастался, что сынулю ждёшь…
— Ладно тебе, – пошёл он на попятный, – я ещё к одному ребёнку не привык, а ты мне сразу второго предлагаешь, – Николай обрадовался найденному аргументу.
— Будешь привыкать сразу к двум, – логика жены была, как всегда, неотразима, – родился он в тот же день, что и наша девочка – двойнятами можно записать.
— Ась, ну, и как мы объясним родным? – не сдавался Николай.
— А им-то чего? Двойная радость будет. Сразу и внучка, и внук. Всем угодим дедкам-бабкам, и твоим и моим, – Ася вздёрнула носик, и Николай ободрился. Он любил, когда Ася так делала, потому что это означало её уверенность. – Его все Ванечкой тут зовут. И мы его так назовём, ладно?
— Почему? – спросил Николай, чувствуя себя по-идиoтски.
— Почему так назвали? Иван, не помнящий родства, знаешь, кто это? Ну, так вот этот малыш без корней оказался. Не по своей вине, конечно, – Ася спешила говорить, потому что видела, как Николай напряжен. – А мы как дочку назвать хотели?
— Анечкой, – расплылся в улыбке счастливый отец, – как маму мою, то есть, бабушку.
— Вот, Аня и Ваня – от имени одного святого производные.
— Как это, от одного? – смысл Асиных слов доходил до Николая какими-то кусками: его мoзг сегодня превратился в бытовой ПК, оперативной памяти которого не хватало для полноценной работы.
— Иван – это рyccкое имя, а произошло от византийского имени Иоанн. – Анна и Иоанн, Коль, ну как Евгения и Евгений, ты понимаешь, да? Понимаешь, что неспроста это. Это же благодать в квадрате.
— В каком квадрате? – опешил Николай.
— Ну, в переводе с eврeйского Анна и Иоанн – это благодать Божия, – объяснила Ася.
— Благодать…
— Коля, да он же на тебя похож! У него твой разрез глаз, и они такие же небесно-голубые, как у тебя, когда ты счастлив!
— Кроватка уже куплена, – Николай запоздало стал говорить о том, что ждёт Асю дома, и тут же замолчал, потому что… Николай автоматически глянул на младенца, а тот, словно понимая, о чем говорят, распахнул свои глаза навстречу. Николай на минуту даже зaмeр под этим внезапным взглядом.
— Ваня и Аня… Ну, я тогда пошёл, – Николай потоптался возле кровати жены, посмотрел на кювет, в котором посапывала спящая дочка.
— Куда ты? Тебе же сегодня не надо на работу, – Ася встревожилась: она хорошо выучила график мужа.
— Как куда? Документы же нужно еще оформлять на него, – он кивнул в сторону младенца, – так просто ведь его нам не отдадут. Кроватку вот тоже нужно.
— Коля! Коленька! – Ася вскочила, положила аккуратно сверток с малышом на свою кровать и бросилась на мужа, – ты знаешь кто? – Николай знал, что будет дальше, и счастливая блаженная улыбка, как приклеенная, застыла на его лице, – ты самый-самый-самый! Самый-самый-самый мой, самый-самый-самый лучший муж и папка!
— Ну, ладно тебе, ладно, я пошёл, – Николай засмущался, – ты это брось, а то вдруг кто зайдет медсестра какая-нибудь там, – но Асю было не остановить: она расцеловывала своего Колю, своего доброго Колю, своего ненаглядного Колю, на которого похожи два их малыша, а значит, они тоже вырастут добрыми…
Автор: Cветланa 3aхaрченко
Деревенские жители Надежда и Иван прожили в Петрово всю жизнь, если не считать их учёбу в городе и службу Ивана в армии. Когда-то деревня была большой, населённой, работали и медицинский пункт, и магазин, и школа. Тогда была и приличная колхозная ферма, труженики выдавали молока государству сверх нормы, и по праздникам ребятишек возил колхозный автобус в областной цирк или взрослых в драматический театр на новую постановку.
В Москву ездили тоже часто, хоть и на один день, но бывали все желающие и на Красной площади, и в музеях, и в магазинах. А теперь, когда исполнилось Наде и Ване по семьдесят пять лет, тихо стало в деревне.
- Не с кем и посидеть, как бывало, - вздыхал Иван, - свой юбилей отмечали только с родными…
Уехали многие из деревни ещё в годы перестройки, оставив свои дома дачникам или вовсе пропадать. Иван и Надежда вырастили сына и дочь, и те тоже давно жили в городе своими семьями, и лишь навещали отца и мать чаще летом.
Но и детям Ивана Фёдору и Нине уже было немало лет, они тоже стали бабушками и дедами, дочь уже вышла на пенсию, а сын ещё работал на заводе, и тоже мечтал об отдыхе. Радовали Ивана и Надю внуки, которые в своё время гостили в деревне у них всё лето, но теперь уже и они завели семьи и привозили к прабабушке и прадеду показать своих детей…
- Мам, пап, а не хватит ли вам горбатится на земле? – спросила как-то родителей дочь Нина, - мы тут с Федей говорили о вас. И болеете без конца. Ведь здоровье не железное. Жалко нам вас. Нам уже столько овощей не надо. Яблок и ягод слишком много – не успеваем съедать. Берегли бы вы себя, чтобы прожить подольше…
Иван и Надежда кивали, соглашались, мол, да, надо бы беречь себя, но как? Не видели они другой своей жизни, а тем более в каменном городе, где ни дела, ни воздуха, ни спокойствия.
- У нас в городе новое оборудование установили в больнице, - хвастал сын Фёдор родителям, - в кардиологии, теперь как в столице лечат. Надо бы вам поближе к докторам. Можно было бы продать дом, пока он крепкий и купить вам квартиру в городе неподалёку от нас.
- Верно, - кивнул Иван, - так бы вам было удобнее. Но не нам. Нам там делать нечего. Быстрее помрём только. И не поможет ваше оборудование.
- Зачем ты так? – шептала Надежда, - им и так хватает с нами забот, а ты так категорично…
- А как им ещё объяснять, что мы свою родину не бросим, и что тут наша жизнь прошла, их детство, и детство их детей, и как можно всё продать да ещё и уехать? Это всё равно, что предать.
Надя соглашалась, но и детей ей было жалко. Такие разговоры затевались, когда старики болели и приходилось Фёдору возить их в больницу. У Ивана была больная спина и руки, а Надежда за год до юбилея перенесла инсульт, правда, небольшой, но все испугались за неё.
На юбилее дети снова стали говорить и переезде в город, и Иван, так испугавшийся инсульта жены, вдруг сказал:
- Ну, давайте попробуем, вдруг найдётся хороший хозяин нашему дому, тогда и переедем к вам в город на доживание…
Дело завертелось. Дочка опубликовала объявление о продаже дома во всех красочных подробностях, и велела родителям быть наготове принимать потенциальных покупателей.
Много говорили старики о продаже дома долгими вечерами. Уже наступила глубокая осень, урожай был собран, и им даже не верилось, что они согласились на продажу.
- Ты думаешь, что в городе я до ста лет проживу? – спросила мужа Надя, - а ты сколько жить собираешься? Затеяли мы эту котовасию с продажей, а не верится мне, что дом продастся. Кому надо жить в крохотной деревне? Мы привыкшие, а людям молодым разве такое нужно?
- Да погоди ты оплакивать наш дом. Может, и не приедет никто, - ответил Иван. Но через неделю Нина позвонила:
- Встречайте первого покупателя. Молодой мужчина, состоятельный, едет к вам завтра.
Всю ночь старики не могли уснуть. Они ворочались, вздыхали, и встали рано утром с головной болью.
Действительно в назначенный час подъехал к дому большой джип, и вышел из него молодой парень, озираясь.
О[ПW1] н поздоровался и со вздохом оглядел внешний вид дома.
- Мда, давненько ремонта у вас не было…Домик-то совсем не новый…
- Так мы и не говорили, что новый. Верно, всю жизнь тут прожили, - начал было Иван, но покупатель его прервал:
- Показывайте сначала участок. С домом и так всё понятно, тут кардинально надо всё менять и перестраивать.
Иван и Надежда поспешили проводить парня в сад, указывая на сараи, двор для скота и большой запас дров.
- Ну, сараи сносить надо, двор тоже. Он ни к чему. А в саду будет зона отдыха. Старый больно сад-то. И столько яблонь уж точно не требуется… - рассуждал вслух парень, - мда, работы порядочно. Но найму бригаду и вырубят всё за пару дней, потом сожжём.
Иван и Надежда переглянулись со страхом, а парень уже пошёл в дом, спешно осматривая чистенькие комнаты и большую русскую печку.
- Всё понятно, решайте… Дом за ту цену, что назначена, я брать, конечно, не буду. Но с дочкой вашей обговорим скидку, если что – звоните ей. Тут ещё и связь плохо ловит. Глухомань.
Парень кивнул, сел в машину и быстро уехал, оставив хозяев в недоумении.
- Ты слышала? Двор он сносить будет! – нервно заговорил Иван.
- И сад вырубать. Столько яблонь ему не надо… Боже ты мой… Ванечка, что же это делается?
Иван, видя бледность жены поспешил увести её в дом и уложить в постель. После лекарства Надя задремала, а он сел рядом и вздыхая стал шептать ей словно сказку:
- Ничего, не будем мы такому лиходею ничего продавать. Ишь ты какой шустрый: всё вырубить, снести, сжечь. А вот фигу ты мою видел? Отстоим наш дом, Надюша, только в добрые заботливые руки. И никак больше.
Надежда улыбнулась и вскоре заснула. А на следующий день приехали другие покупатели. Это была пара лет сорока, спортивные, подтянутые, и с крупной собакой. Они оказались заводчиками и не скрывали своих намерений устроить на участке все удобства для своих питомцев.
- Отлично, - восхитились они, - мы никому не станем мешать, а наши собаки будут бегать на воле! Какой большой сад!
Молодая женщина махнула рукой в сторону яблоневого сада и огорода, и собака побежала туда, прыгая по грядкам, и оставляя на них большие следы.
- Сколько же у вас собак? – спросил Иван.
- Четыре пока, - улыбнулся хозяин псины, - ну, а огород нам ни к чему, мы и на собаках зарабатываем. Что с домом?
Пара прошлась по дому, обсуждала перестройку двора под гараж и склад для хранения кормов для животных. А затем мило попрощалась и уехала в город.
Старики были растеряны.
- Вот теперь как деревню используют…- прошептал дед, - затопчут собаки, загадят наш сад… Видите ли, им огород не нужен. Работать не хотят. Используют собак для наживы. Да…
В этот раз Надежда успокаивала мужа.
- Нет, не пустим сюда никаких собак. Что ты, Ваня! Столько трудов, чтобы землю облагородить! Да наши грядки что пух! Каждый камушек выбран, каждая травинка… Не дадим на поругание… Не думай даже.
Позвонила Нина. Иван взял трубку и рассказал о новом визите. Надежда не слышала, что отвечала дочь, но муж сказал кратко:
- А что, нормальных покупателей у тебя нет? Ты хоть фильтруй их нам, а то тут мать уже снова слегла.
Следующую неделю никого не было. Супруги даже чуть отдохнули от шока, и занимались обычными делами по хозяйству. А потом снова встречали покупателей их дома. Это была пара пенсионеров из ближайшего города.
- Мы жить тут не собираемся, - улыбалась милая женщина, - нам как дачу бы… Красота у вас! Даже в это холодное время. Тут дышится хорошо, а мы любители читать, писать картины, бродить по лесам…
- У нас и сад большой. И огород хорошо обработанный, - решилась сказать Надежда, - урожай будете хороший снимать.
- Да нам оно не надо, что вы. Мы же будем наездами, может на недельку, на другую, и летом, чтобы не заготавливать дрова. А так – мы же путешествуем ещё. И к морю летом обязательно. На лечебные грязи…
Старики замолчали, а гости, довольные осмотром, уехали.
- Кажется, этим всё понравилось, - сказал Иван.
- Вот только зачем им покупать дом? Ездили бы в санатории, или снимали бы дом на месяцок в любой деревне, ведь жить тут всё равно не станут, - не понимала Надя.
- На грязи ездят к морю. А чем им наша грязь не нравится? – произнёс Иван. Супруги начали хохотать, и не могли остановиться.
Тут в дом вошла их дочь Нина. Она уставилась на родителей.
- Вы что, с ума тут сходите? А я встретила покупателей по пути, они вроде согласны. Ну, что вы думаете-то? Теперь вам они подходят? Просто не угодишь, какие вы щепетильные продавцы.
- Проходи, доченька, садись, обедать будем, - засуетилась мать, обнимая Нину.
- Да никакие мы не продавцы, - выдохнул Иван, - и больше помогать нам не надо.
- Что это значит, папа? – не поняла Нина.
- А то, что ничего мы никому продавать не будем. Передумали!
- Как передумали? Вы же были согласны? – спросила дочь, - что случилось?
Старики наперебой стали выговаривать Нине, что не могут они доверить дом недобрым людям, которые не любят землю, сад, природу, а особенно лодырям, тем, что не хотят поклониться земле, и вырастить свою ягоду…
- Так я и думала, что это ни к чему не приведёт. И прав был Федька, что не стал ввязываться в эту торговлю. А ну вас! – засмеялась Нина, - вас не изменить, и живите, как хотите. Только не сажайте уж так много всего. Умоляю.
Так и закончились торги дома. Иван и Надя успокоились, и со смехом вспоминали эту попытку продажи.
- А скажи, если бы хорошие люди попались, продал бы ты наш дом? – как-то спросила Надя мужа.
Иван не сразу ответил, а потом отрицательно помотал головой, махал рукой:
- Хватит уже об этом. Я так понял, что если продадим, то ты долго не проживёшь на белом свете, даже около врачей и больницы.
- Да ты первый бы помер от горя! – бралась спорить Надя, - нельзя нам уже никуда, мой дорогой. Никуда от своей земли и крыши.
А потом их ждало появление Фёдора и Нины. Дети в один голос обещали в следующее лето сделать ремонт, и решение их было твёрдым: оставить дом в семье.
- Нас много вместе с внуками и правнуками. Дом и самим пригодится. Так что будем помогать, как и раньше, а вы живите до ста лет, мам, пап, - сказала Нина.
Фёдор тоже обнял отца и тихо спросил:
- Ну, как мать-то? Успокоилась? Чуть не угробили мы вас этой продажей. Не надо было и начинать. Уж простите.
- Ничего, сынок, зато проверили нашу связь с родиной, - улыбнулся отец, - тут мы жили, тут нам и помирать. А иначе и быть не может…
И пошла жизнь по-прежнему: тихо, спокойно, с заботами и домашними хлопотами. Господь отвёл старикам ещё много лет, как бы они не кряхтели и не болели. Верно ведь говорят: старое дерево долго скрипит…
А Иван каждый свой день рождения говорил:
- Хранит нас наш дом-то, а, Надя?
Елена Шаламонова
Молодая коллега спросила между делом: а ты помнишь своего первого пациента? — мы в этот момент стояли у окна, пили кофе, смена только началась. Спросила легко, как спрашивают из любопытства, без особого умысла. А я помню. До сих пор помню этого милого мальчонку
Я ответила сразу — не задумываясь. Имя, время года, как всё было. Она удивилась: так подробно помнишь? Двадцать лет прошло.
Двадцать лет. Да, помню. Подробно — и не только его.
Первый — это всегда особо. Не потому что он лучший или самый сложный. Просто — первый. Всё тогда было иначе: руки не такие уверенные, голос чуть громче, чем нужно, внутри — что-то между восторгом и страхом одновременно. Я тогда ещё не знала, как это делается по-настоящему — не по учебнику, а вот так, в живом моменте. Училась прямо в нём.
Мальчик родился быстро — на удивление спокойно для первых родов. Закричал сразу, громко, почти возмущённо — как будто его оторвали от чего-то важного. Я держала его — буквально несколько секунд, пока передавала — и запомнила это ощущение. Тяжесть, теплота, живое.
Потом отдала. Пошла дальше — дел было много, смена шла.
Но он остался. Где-то внутри — остался.
После него были тысячи. Я не считала — просто знаю, что много. За двадцать лет много чего накапливается.
И вот что странно: я думала, что с годами память будет слабеть. Что одно будет накрывать другое, что детали сотрутся, что останется общее — работа, годы, профессия. Без лиц, без имён.
Не получилось так.
Память устроена иначе — я это поняла не сразу. Она не хранит всё подряд. Она выбирает. Сама, без моего участия — откладывает одно и отпускает другое. По какому принципу — я до сих пор не знаю. Не всегда это самые тяжёлые случаи. Не всегда самые радостные. Иногда — самые тихие. Самые обычные. Которые ничем не выделялись — а вот остались.
Есть женщина — я помню её уже лет пятнадцать. Ничего особенного не было: обычные роды, обычная выписка. Но она, уходя, обернулась у двери и сказала — не мне конкретно, скорее в пространство: спасибо, что вы здесь есть.
Не «спасибо за помощь», не «спасибо за работу». Просто — за то, что есть.
Я тогда кивнула и пошла по своим делам. А фраза осталась. До сих пор.
Есть мужчина — муж одной из пациенток, немолодой, молчаливый. Ждал у входа несколько часов. Когда я вышла сообщить, что всё хорошо — он не спросил ничего. Просто закрыл глаза на секунду. Вот и всё. Больше ничего. Но я помню это закрытое на секунду лицо — помню точно, в деталях.
Почему именно они — не знаю. Память выбрала — и всё.
Молодая коллега спросила: не тяжело — носить всё это в себе. Столько людей, столько историй.
Я подумала.
Нет, говорю. Не тяжело. Это не груз — это что-то другое. Скорее — слои. Каждый человек, которого помню, добавил что-то. Не отнял — добавил. Понимание какое-то, или ощущение, или просто — знание, что вот так тоже бывает.
Она посмотрела на меня — немного скептически, как смотрят молодые на то, во что ещё не верят, но вежливо слушают.
Я не стала убеждать. Это из тех вещей, которые понимаешь только через годы. Не потому что молодые хуже — просто у них ещё нет этих слоёв. Они появятся.
Есть люди, которых я помню — и не знаю их имён. Лицо помню, момент помню, а имя — нет, не сохранилось. Это тоже интересно: память берёт не имя, берёт что-то другое. Как человек стоял. Как держал руки. Как смотрел — в момент, когда думал, что никто не смотрит.
Есть люди, чьи имена помню — а лица уже нет. Осталось только имя и что-то рядом с ним — запах, звук, время суток.
Память — она не архив. Она живая. Она сама решает, что оставить и в каком виде.
Я думаю иногда: они помнят меня?
Наверное, кто-то — нет. Я была частью большого, страшного, радостного дня — и растворилась в нём. Это нормально. Я не обижаюсь.
Кто-то, может, помнит — не меня конкретно, а руки. Или голос. Или то, что кто-то сказал: не держитесь, здесь можно. Не важно, помнят ли, что это была я.
А кто-то, может, помнит точно — имя, лицо, фразу. Я не знаю. Мы не встречаемся потом. Они уходят — и живут дальше, и я не знаю как. Это часть работы: ты присутствуешь в самом важном моменте — и потом исчезаешь из их жизни полностью. Это немного странно, если думать об этом долго.
Я стараюсь не думать долго.
Молодая коллега помолчала после моего ответа. Потом спросила:
— А тебе не грустно — что не знаешь, как у них сложилось?
Я подумала честно.
Иногда — да. Есть случаи, после которых хотелось бы знать. Особенно сложные, особенно тихие — те, где что-то осталось незакрытым. Хотелось бы — позвонить через год и спросить: ну как вы там. Всё хорошо?
Но это не моя часть истории. Моя часть — вот здесь, в этих стенах, в этом моменте. Что будет дальше — их.
Я научилась с этим жить. Не сразу — но научилась.
Первый мальчонка — я думаю о нём иногда. Ему сейчас лет двадцать с чем-то. Живёт где-то, учится или работает, не знает, что какая-то акушерка в роддоме помнит его первые секунды лучше, чем он сам — он их, понятно, не помнит совсем.
Я желаю ему хорошего. Просто так. Как желают хорошего человеку, которого не знаешь — но почему-то помнишь.
Это, наверное, и есть то, что остаётся от двадцати лет работы. Не усталость — хотя и она тоже. Не опыт — хотя и он.
Люди. Которые остались внутри — тихо, без спроса, навсегда.
Я не жалею об этом.
Фильтр
загрузка
Показать ещёДополнительная колонка
О группе
"ЛЮДИ ПЕРЕСТАЮТ МЫСЛИТЬ, КОГДА ПЕРЕСТАЮТ ЧИТАТЬ"
Приглашаем всех в группу!!!
Вас ждут интересные посты, много новой информации, притчи, рассказы, изречения святых отцов и многое другое...
Поддержите лайками и репостами.
- Москва
Скрыть информацию
Фото из альбомов
Музыка4
6:34
Правая колонка