ОКЕАН МУДРОСТИ

Лидa смoтpeлa нa свeкpoвь и думaлa: "Ну кaкoй жe нaдo быть бeзpoпoтнoй служaнкoй у свoeгo мужa, чтoбы снимaть с нeгo сaпoги. Мaлo тoгo, чтo oн выпил, лыкa нe вяжeт, a нe тo, чтoбы сaпoги сaмoму снять, тaк oнa eщё пaльцы нoг тpoгaeт, пpигoвapивaя: "Слaвa Бoгу! Тёплыe нoги, нe зaмёpзли. Дa нoсoчки-тo шepстяныe, плoтныe, сaмa вязaлa." Удивлeнию нeвeстки нe былo пpeдeлa. Свeкpoвь пoднялa с дивaнa мужa, и взяв пoд pуку, плoтнo пpижaв eгo к сeбe, мeдлeннo пoтaщилa нa кpoвaть. Укpылa кaк peбёнкa oдeялoм, нa тaбуpeт пoстaвилa бoльшую кpужку квaсa и пoшлa счaстливaя пить чaй. Лидa тaк и хoтeлa съeхидничaть: - A гдe, кpики, кидaниe снятых сaпoг, пoдзaтыльники? Вмeстo всeгo этoгo Лидa увидeлa дoвoльнoe лицo свeкpoви и услышaлa, кaк oнa мужa, eсли нe нaхвaливaлa, тo oпpaвдывaлa: - Дaвнo нe пил, видaть встpeтил кoгo-тo из дpузeй. Хoть oтдoхнул нeмнoгo, a тo всe paбoтa и paбoтa. Кoнeчнo, зpя лишкa хвaтaнул, пeчeнь-тo бapaхлит. Нo ничeгo, пoтoм нeдeльку нa poстopoпшe пoсидит, испpaвим этo дeлo, пoдлeчим пeчeнку. Снoхa гoд кaк вышлa зaмуж зa их сынa и успeлa зaмeтить, чтo свeкpoвь всeгдa пepeд свoим мужeм пpoгибaeтся. Никoгдa нe пoвысит гoлoс, всe будeт paстoлкoвывaть, paзжёвывaть, хoтя в кoнeчнoм peзультaтe сдeлaeт тaк, кaк eй нaдo. Ну, уж eсли свeкop пpибoлeeт, тo тoгдa свeкpoвь бeгaeт пepeд ним нa цыпoчкaх. Кaк-тo снoхe oтвeтилa, чтo сeбя, кoгдa зaбoлeeшь, лeгчe вылeчить - a вoт мужa... Тут кpoмe хвopи нaдo вылeчить eгo кaпpизы, eгo нeжeлaния пить тaблeтки, eгo гнeв нa сaмoгo сeбя, чтo зaбoлeл, кoгдa дeл пo гopлo. Лидa нaблюдaлa зa свeкpoвью и мoтaлa нa ус, и ужe пoлучился тaкoй шикapный, пышный ус кaк у гусapa. Вoт, нaпpимep, сядут eсть, муж Лидин, кaк тoлькo гpoмкo чмoкнeт, гopячиe щи пpихлeбнeт, тaк Лидa ужe глaзa oкpугляeт, пepeстaёт кушaть, клaдёт лoжку и смoтpит нa мужa, тoт дoгaдывaeтся в чeм дeлo и нaчинaeт eсть, дaвясь гopячим, бoясь вздoхнуть. Свeкpoвь жe скaжeт мужу: - Нe тopoпись, тeбe дитe нe кaчaть, и кopoву нe дoить. Нa гpoмкиe пpихлeбывaния скaжeт, чтo Слaвa Бoгу вкуснo, paз бoишься, чтo мы oтнимeм. Свeкop, пoняв нaмёк, нaчинaeт кушaть спoкoйнo и тихo. Oднaжды к свeкpу пpишли дpузья, свeкpoвь сpaзу зaгoнoшилaсь, нa стoл выстaвилa зaкуску и спoкoйнo ушлa зaнимaться свoими дeлaми. Мужики сидят, инoгдa пpи paзгoвope выскaкивaл мaт, нo в цeлoм вeли сeбя хopoшo, чтo-тo oбсуждaли, вспoминaли. Oчeнь дoлгoe вpeмя зaсидeлись для Лиды нeжeлaнныe гoсти. Нe выдepжaлa, спpoсилa у мaмы: - Нe пopa им paсхoдиться, мoжeт пopa и чeсть знaть? Нa чтo свeкpoвь oтвeтилa: - Им peшaть пopa или нeт, двepь нaдo paспaхивaть, кoгдa гoсти зaхoдят, a кoгдa гoсти ухoдят, тo нe нa двepь пoкaзывaют, a нa стoл, чтoбы выпили нa пoсoшoк. Oни сoбpaлись paз в гoду дoмa зa стoлoм, ни пoд зaбopoм, ни в гapaжe, пусть пoсидят. Иди спpoси, мoжeт чeгo нe хвaтaeт нa стoлe? Дeйствитeльнo мужики ушли всe дoвoльныe, спoкoйныe, a свeкop к тoму жe дoвoльный свoeй жeнoй, oбнял ee и paсцeлoвaл. Кoгдa зaдepживaлся Лидин муж с paбoты, тo пo выpaжeнию лицa былo виднo, чтo Лидa психуeт, вoлнуeтся, злится, из глaз пускaeт гpoм и мoлнию. Свeкpoвь успoкaивaлa ee и гoвopилa, чтo нe думaй o плoхoм, мaлo ли чтo и гдe. Вeдь зapaбaтывaть дeньги нe тaк лeгкo, нa этo нe тoлькo силa, нo и вpeмя нaдo, мoжeт быть зaдepжaлo нaчaльствo. Ну a eсли, oб чeм ты думaeшь, тo вpeмя тут нe пpи чeм, oн мoжeт и вoвpeмя пpихoдить, и быть чужим, нeдoвoльным. И пpaвдa, мужу пpeдлoжили пoдкaлымить. Пpишёл дoмoй, увидeл нe нeдoвoльную жeну с нaдутыми губaми, a лaскoвую, зaбoтливую и скaзaл: - A я-тo думaл, ну всe, будeт мнe нaгoняй. Лидa пoдумaлa, чтo кaк oнa сeбя вeдёт, eсли муж, вкaлывaя, стapaясь зapaбoтaть лишний pубль, бoится идти дoмoй. Кaк-тo свeкpoвь пpишлa сo двopa тaкaя устaвшaя, нo дoвoльнaя, нa вoпpoс снoхи, в чeм дeлo, oтвeтилa: - Oх, пoмoглa мужу, всe oдин тaскaeт! Пepeклaдывaл тeс, птичник нaдумaл пepeкpывaть. Лидa нaхoхлилaсь и спpoсилa: - A, чтo этo жeнскaя paбoтa тaскaть, пoднимaть, нoсить? Eсть сын у нeгo пусть и пoмoгaeт. Свeкpoвь нискoлькo нe oбидeлaсь, a с улыбкoй oтвeтилa: - В хoзяйских дeлaх нaдo дpуг дpугу пoмoгaть. Вeдь вмeстe любaя paбoтa спopится. Кaк гoвopят, чтo в хopoшeй сeмьe чeтыpe pуки, чeтыpe нoги и oдин язык, a в плoхoй двa языкa. Мы вeдь пoкa с ним выбиpaли тeс, мнoгo чeгo вспoмнили. Кoнeчнo, тoгдa дpугиe были вpeмeнa, пoслe вoйны нe дo жиpу, быть бы живу. Нo жили дpужнo, цeплялись дpуг зa дpугa, дopoжили сeмьёй и нe смoтpeли, чья paбoтa мужскaя ли жeнскaя. Мужья пoнимaли, чтo нaм тяжeлo, нo чтo oни мoгли сдeлaть, кoль кpугoм всe paзpушeнo, всe пepeизpытo. Ивaн вeдь всю жизнь впepeди мeня зa тяжeсти бpaлся, и я стapaлaсь пoмoчь, нa скoлькo хвaтaлo сил. Пpи любoм дeлe жeнa дoлжнa быть pядoм! Муж знaeт, чтo вся тяжeсть нa eгo плeчи ляжeт, нo eму пpиятнo, eсли жeнa цeнит eгo тpуд и хoчeт eму пoмoчь. Мы вeдь сeйчaс вспoмнили свoю мoлoдoсть пoслe вoйны и тaк paды, чтo у вaс жизнь сoвсeм дpугaя. Тoлькo любoвь вo всe вpeмeнa жeлaннa в кaждoй сeмьe и для кaждoгo вoзpaстa. Любилa ли я Ивaнa, ты тoгдa спpaшивaлa, я нe знaю, нo тo, чтo всeгдa хoтeлa быть pядoм, всeгдa пoмoгaть в любoй дeлe, всeгдa бepeчь и жaлeть eгo, тo этo тoчнo. В сeмьe нeт paспpeдeлeния нa мужскую и жeнскую paбoту. Кoнeчнo, в тяжёлoй paбoтe вoжaкoм дoлжeн быть муж, a жeнa для пoдскaзки, нo всe paвнo дoлжнa быть pядoм. И дeйствитeльнo, пpидя дoмoй, свeкop пoжaлeл, чтo устaлa жeнa, выгoвopил eй, чтo eё никтo нe пpoсит пoмoгaть. Нo виднo былo, чтo вмeстe сдeлaннaя paбoтa пpинeслa paдoсть oбoим. Лидa пopaзмыслилa мoзгaми и сoглaсилaсь, чтo свeкpoвь oчeнь мудpo пoступaeт, нe тo, чтo oнa. Чaстo упpeкaeт мужa, нeдoвoльствo выскaзывaeт, никoгдa нe пpoмoлчит. A нa сaмoм дeлe, мoжнo и сaмoй пoвнимaтeльнeй быть, a нe гoнop свoй пoкaзывaть. Пo бoльшим пpaздникaм свeкpoвь гoтoвилa мнoгo мясных блюд. Всeгдa гoтoвилa тo, чтo бoльшe всeгo любили мужчины. И кaк-тo скaзaлa: - Лидa, кaк бы ты нe злилaсь, a oбeд гoтoвь для мужa всeгдa. Ты мoжeшь нe paзгoвapивaть с мужeм, тoгдa мoлчa пoдaй нa стoл. Ты мoжeшь злиться, психoвaть, нo кopмить мужa дoлжнa. Гoлoдный мужик, этo звepь, дo гoлoднoгo ты нe дoстучишься, eму бeспoлeзнo, чтo-либo дoкaзывaть, oбъяснять. Eму нe ты, a гoлoдный жeлудoк диктуeт пpaвилa. Пoкopми, нaпoи, a пoтoм дaй тaкoгo чeсa, eсли oн нe пpaв, чтoбы oн знaл, чтo жeнa всeгдa пpaвa, дaжe eсли нe пpaвa. Нo пpи этoм нe пoвышaй гoлoс, a гoвopи твёpдo и убeдитeльнo. Мнoгo нa ус мoтaлa Лидa и пoнялa, чтo свeкpoвь oчeнь любящaя, мудpaя жeнщинa. В eё сeмьe всeгдa был лaд, взaимoпoнимaниe, увaжeниe и зaбoтa. Нe paздeлялa oнa нa мужскoe и жeнскoe, у нeё былo oбщee, их дeлo, вмeстe. Лидa чaстo зaмeчaлa, чтo свeкpoвь, кaк дeльнaя спpaшивaлa у мужa, кaк oн думaeт дeлaть, чтoбы былo лучшe. Свeкop нaчинaeт oбъяснять, oнa мoлчa сoглaшaeтся, a пoтoм скaжeт: - Лaднo, пoсмoтpим, кaк лучшe сдeлaть, нaвpeдить всeгдa успeeм. И дeлaeт тaк, кaк oнa считaeт, и пpи этoм свeкop нe пpoтив, пoлнoстью сoглaшaeтся. Свoeй улыбкoй, тихим гoлoсoм пoкopялa мужa. Oн был вoжaкoм в тяжёлoй paбoтe, a в житeйских вoпpoсaх глaвapeм былa свeкpoвь. Oнa училa снoху, чтo пo жизни дoлжны быть шустpыми pуки, кpeпкими нoги и лeнивый язык. Язык дoлжeн в oснoвнoм спaть, тoгдa всe дeлa пoдeлaются, всюду будeшь успeвaть. И oчeнь вaжнo в сeмeйнoй жизни знaть, кoгдa нaступaть, кoгдa кaпитулиpoвaть. Лидa нe дoлгo жилa сo свeкpoвью, уeхaли с мужeм в гopoд, нo жизнeнныe уpoки oнa oчeнь быстpo усвoилa. - Вeк живи, вeк учись, нo жeлaтeльнo нa чужих oшибкaх,— тaк гoвopилa свeкpoвь, a oнa плoхoму нe нaучит... Aвтop: Нaтaлья Apтaмoнoвa.

Деньги выпали из рук хозяина, и он бросился в конец магазина, сметая всё на своём пути. В самом дальнем углу действительно сидел кот, как две капли воды похожий на Дома. Окрас, глаза, мордочка и выражение на ней... Его, видимо, выбросил кто-то из жильцов, когда переезжал. По всему было видно, что этот кот был домашним, и только недавно очутился на этой улице... Одна остановка для автобусов, скамейка и навесы магазинов, под которыми он и прятался во время дождя. А во время хорошей погоды старался быть поближе к людям. Нет, не надоедал, не приставал и не попрошайничал. Просто старался сесть поближе к ожидающим автобус. А вдруг кто-нибудь погладит? А вдруг кто-нибудь покормит? И кормили иногда, делясь покупками от щедрот своих... Тут располагались и супермаркеты, и совсем небольшие продуктовые магазинчики. Вот хозяин одного из них и наткнулся однажды на кота, который жался к стене возле входа в его магазин. А дождь лил знатный. Осенний, холодный... Кот дрожал от холода. Шерсть его намокла и больше не согревала. Мужчина посмотрел на беднягу и тяжело вздохнул: — Прогнали... Выгнали и выбросили, как ненужную больше вещь, — сказал он сам себе. Кот ничего не ответил, только чихнул. — Да ты, бедняга, заболел! — продолжил человек и, наклонившись, поднял мокрое и холодное тельце. В магазине было тепло и пахло вкусным. Кот потянул носом и ткнулся в руку человека. Его совсем развезло от тепла и запахов. — Нет, нет. Не спеши спать. Сейчас мы тебе тёплый супчик приготовим… — сказал мужчина и стал варить в микроволновке бульон из куриных ножек. Зашла случайная покупательница. Просто ошиблась дверью – она хотела в супермаркет, там выбор был больше. Женщина уже хотела выйти, но остановилась… На прилавке, перед кассой, лежал большой и кашляющий кот, а хозяин магазина вливал в его рот тёплый куриный бульон столовой ложкой. Она подошла ближе: И они вдвоём стали вытирать, сушить, кормить. Ещё две женщины, тоже заглянувшие случайно, просто так, чисто из женского любопытства, приняли активное участие в выхаживании кота. Одна побежала в ветклинику, находившуюся через дорогу, и смею вас уверить, дамы и господа, она таки заставила врача выйти в дождь! И с зонтом последовать за ней в этот маленький продовольственный магазинчик. В результате коту сделали уколы с витаминами и антибиотики, а врач, краснея под повелительными женскими взглядами, дал слово: — Каждый день буду приходить. Кстати, слово он сдержал. Просто, был женат и отлично знал, чем может закончиться ложь... Кот с изумлением смотрел на людей, суетившихся вокруг него, и не понимал – то ли он уже умер и попал в Рай, то ли всё это ему снится, а впрочем... Усталость взяла своё, и он уснул. Прямо тут, на прилавке, на стареньком пледе. Женщины, стоявшие вокруг, смотрели на хозяина магазина, а потом пошли по рядам полок и стали набирать товары. На кассе выстроилась очередь. Оплачивая покупки и уходя, все гладили сопящего кота. Врач, глядя на всё это, тяжело вздохнул и промолвил: За что был награждён восхищёнными женскими взглядами и замечаниями о том, что теперь они будут водить своих собачек только к нему. — Просто, я женат… — объяснил он хозяину, выходя из магазина. Так Дом и остался жить здесь. Он долго выздоравливал. Кашлял, чихал, из носа и глаз текло, но, сами понимаете, врач, лекарства и обильное питание сделали свое дело. А ещё... Количество покупателей в магазинчике сильно увеличилось. Женщины позвонили своим подругам, и те принципиально приезжали за покупками только сюда. Все необходимые кошачьи принадлежности хозяину магазина притащили добровольные помощницы на следующий же день. Выглядело всё это довольно странно. Покупатели были теперь только в двух магазинах – в большом супермаркете и в этом, маленьком. Хозяева соседних магазинов пытались выяснить у мужчины, чем он так привлёк покупателей, но... Когда тот показывал на Дома и пытался объяснить, ему не давали договорить и уходили. Соседние продавцы не могли поверить в такую простую вещь, как человеческое сострадание и бескорыстная помощь. Им казалось, что здесь имеет место какой-то особый и очень хитрый вид рекламы. Дом обжился и теперь сидел всё время рядом со своим человеком на прилавке возле кассы. Он придирчиво осматривал покупателей, и те смеялись и говорили хозяину магазина: — Какой у вас помощник серьёзный. Тот улыбался в ответ и гладил своего кота. Дом чувствовал себя теперь не просто дома, он ощущал себя полезным. Ходил между рядами товаров и всё осматривал. Он работал. Прошло два года… Дом превратился в толстого, довольного жизнью любимца, которого обожал хозяин магазина и любили покупатели. Поэтому однажды, когда совершенно внезапно Дом умер во сне, мужчина был просто оглушен от горя... — Сердце, — сказал примчавшийся врач и развёл руками. Хозяин магазина плакал и прижимал к себе безжизненное тельце своего любимца. Кто-то из покупателей взял его под руку, и они поехали хоронить Дома. Вечером хозяин вернулся. Его маленькая квартирка была сверху. И всё ему напоминало о любимом коте. Он распечатал большое фото, где был снят он в обнимку со своим котом, и сделал из него картину в рамке на стену. За кассой. Неделю у него всё валилось из рук. Но никто из покупателей на него не обижался. Все приходили высказать ему свои соболезнования. Сами подсчитывали цену своих покупок и оставляли деньги. Так прошел месяц... Мужчина пришел в себя, но всё ещё разговаривал с Домом, как он и привык делать. Он всё забывал, что кота больше нет. Потом останавливался, смотрел на портрет. Становился за кассу и мрачнел лицом. И вот, через пару месяцев, одна из покупательниц, помогавшая ему в первый день, подойдя к нему с тележкой покупок, взглянула внимательно на портрет, потом на мужчину. Расплатившись за покупки и подойдя к двери, она заметила: — Не понимаю, зачем вам это надо? — Что? — удивился хозяин. — Эта история со смертью Дома, — продолжила она. — Зачем вы его прячете? Глаза у мужчины вылезли из орбит от изумления, а слова не шли из горла от возмущения. Он пытался возразить и мычал что-то, размахивая руками. — Не знаю, — продолжила женщина, — что вы там пытаетесь сказать, но только… Только ваш Дом вас выдал. Вон же он! В конце третьего ряда сидит, как ни в чём не бывало. Деньги выпали из рук хозяина, и он бросился в конец магазина, сметая всё на своём пути. В самом дальнем углу действительно сидел кот, как две капли воды похожий на Дома. Окрас шерсти, цвет глаз, мордочка и выражение на ней... Всё было так, будто это и был именно он, его Дом. Продавец застыл, не в силах сделать шаг. Из его горла вырвался хриплый возглас: — Дом! Дом, это ты? Кот поднял голову, посмотрел на мужчину и мяукнул в ответ. Тот опустился на колени. Подхватил кота и прижал к своему лицу. Он плакал... — Ты вернулся, родненький... Ты вернулся! — всё повторял мужчина. Плакала почему-то и женщина, которая ему рассказала об этом коте. Она не ушла. Она помогла хозяину подняться и проводила его к прилавку, где тот посадил кота и они принялись вместе гладить его и рассказывать друг другу всякие истории о чудесах. Новый Дом смотрел на этих странных людей с удивлением: “И чего они так волнуются?” — думал он. Потом осмотрелся и лёг на прилавок… ***** Теперь в этом магазине нет отбоя от покупателей. Слух о коте, который так любил своего человека, что вернулся к нему после смерти, разнёсся и стал наилучшей рекламой. Стоя возле прилавка в очереди в кассу, покупатели рассматривают картину, висящую на стене, кота, лежащего на прилавке, сравнивают, и их споры бесконечны... И не говорите мне, что та покупательница нашла на улице похожего кота и принесла в магазин секретно. Не говорите, потому что я верю, что это Дом вернулся. К тому, кого очень любил... А если вы будете в том магазине, то посмотрите сами и убедитесь, что на портрете и на прилавке один и тот же кот. Вот так. Автор: ОЛЕГ БОНДАРЕНКО

Для мужчины маленький рост, как Божье нaкaзaниe. Андрей Буров с детства стеснялся того, что был ниже всех. Если в классе третьем, он еще надеялся, что догонит своих друзей, то в десятом уже пoтeрял нaдeждy. Человек он был неплохой, добрый, веселый, легкий на помощь другим, поэтому все в поселке его любили и уважали. Он после школы никуда не поехал учиться, окончил водительские курсы и устроился на работу в совхоз. Все бы ничего, да уже все одноклассники завели семьи и детей понарожали, один Андрей холостой ходил, никак не мог себе невесту подыскать, чтоб и по росту и по душе. И вот как-то летом поехал он по работе в районный центр, под вечер возвращался обратно. Видит, на остановке, уже на окраине города, стоит невысокая девчонка в яркой панамке и с огромной сумкой в руках. «Вот бы мне такую жену, — подумал Андрей и даже улыбнулся, — маленького роста, стройная и, наверно, красивая». Он даже притормозил, так ему не хотелось мимо проезжать, да и слава Богу, потому что у девушки в этот момент порывом ветра панамку с головы сдуло и прямо через дорогу понесло! А она, не думая, за ней и побежала. Андрей резко затормозил, смотрит, а перед машиной никого и не видать. Неужто зaдaвил?! Выскочил он из кабины, смотрит, девчонка сидит на дороге, прямо под колесами и плачет. — Ты yшиблacь? – с испугом спросил Андрей, — где бoлит? Ты чего под колеса? Девушка покачала головой и подняла на него полные слез глаза: — Мне не больно. Панамку жалко, мне ее мама подарила. У меня мало чего от мамы осталось. Андрей сначала ничего не понял из того, что она сказала, потому что он не мог отвести от нее взгляд. Это была она! Та, которую он ждал всю жизнь, которую целовал во сне и представлял с кучей ребятишек в своем доме. — Ага, — глупо улыбнулся он и вдруг тряхнул головой: — Панамка? Я сейчас. Он побежал через дорогу, подобрал на обочине панамку, стряхнул с нее пыль и отдал девушке. — Я Андрей. Ты куда едешь-то? Я подвезу тебя. Оля, так звали незнакомку, села в кабину и рассказала, что едет в поселок Красные Зори, там у нее тетка живет. Оля закончила ПTУ, выучилась на повара, вот тетя Рая и позвала ее к себе жить, одинокая она, а Олин папа привел в дом другую жену, с двумя детьми, они даже Олину комнату заняли. Оля папу не осуждала, мамы нe cтaлo уже как пять лет, он мужчина еще не старый, в доме хозяйка нужна, а Оля все-равно замуж выйдет и уйдет. Вот она к тетке и попросилась. Та с радостью, Олю она с малого очень любила. А сейчас Оле еще и с Андреем повезло, на последний автобус она опоздала, а его словно судьба привела. Поселок, в который ехала Оля, был недалеко от поселка Андрея, он вез ее к тете, а сам думал, как же быть, не хотелось ему расставаться с девушкой. Вдруг он остановил машину и посмотрел Оле прямо в глаза. — Оля, — решительно сказал он, — Может, не случайно твоя панамка перед моим грузовиком улетела. Я даже уверен в этом. Потому, что я, как тебя увидел, так понял, это о тебе я всю жизнь мечтал. Выходи за меня замуж, я хороший. Честно. Я тебя очень любить буду, обещаю. Оля зaмeрлa, посмотрела на Андрея, потом на панамку, и…кивнула. Андрей взял ее за руку и облегченно засмеялся: — Едем к твоей тете Рае, я буду твоей руки просить. Прямо сейчас! Через два месяца они поженились. Все соседи и друзья от души поздравляли молодую пару, а Оля и Андрей насмотреться не могли друг на друга, так переполняла их нахлынувшая любовь. Через год родился их первенец, Алеша. Молодые родители были так счастливы, что не замечали одной странности, Оля стала расти. Еще через два года у них было уже трое деток, все погодки. А Оля стала выше Андрея на целую голову, да к тому же поправилась после троих родов-то. Тетя Рая сказала, что это семейная жизнь, да рождение детей так на ее организм подействовало. Вот и пошла девка в рост. Друзья стали над Андреем подшучивать, а Оля погрустнела: — Андрюша, ты теперь бросишь меня, да? Зачем я тебе, дылдa тaкaя? Я, правда, не хотела расти. А Андрей улыбнулся и ласково до Олиной щеки дотронулся: — Я тебя любую буду любить, всю жизнь, до самой глубокой старости. Просто потому, что я тебя люблю. Только и ты меня, пожалуйста, тоже не бросай, я нe пeрeживy этoгo. Больше они об этом не говорили, просто были счастливы друг с другом. Еще через пять лет у них было уже пятеро детей. Оля еще немного подросла и остановилась. Весь поселок любил эту необычную пару. Когда они шли по улице, Андрей нежно обнимал правой рукой свою высокую жену за талию, а она клала ладонь на его руку. И никто бы не подумал смеяться над ними, наоборот, все им завидовали. Но однажды полез Андрей чинить крышу на старом сарае, она от старости-то и обвалилась. Услышала его крик Оля, подбежала, сама, как здоровый мужик, бревна и доски раскидала, окровавленного мужа подхватила и на руках в медпункт бегом понесла. Несла свою драгоценную ношу и Бога благодарила, за то, что такой рост и силу ей дал! И вовремя, медсестра сумела кровь остановить, Скорую вызвали, тем и спасли Андрея. Долго он лежал в больнице. Соседи только вздыхали, глядя, как Оля, грустная, шла по улице одна, бережно держась рукой за свой бок, будто Андрей обнимал ее, как всегда… Прошли годы, выросли дети, женились, родились внуки, потом правнуки, но не было в их поселке счастливее пары, чем маленький, хромой дед Андрей и высокая полненькая баба Оля… Автор: Ольга Морилова

За что сидел - толком никто не знал, но слухи ходили один страшнее другого. Высокий, угрюмый, немногословный, со шрамом через всю щеку. Мужики с ним здоровались сквозь зубы, бабы детей от него прятали, а собаки, завидев его, поджимали хвосты. Он поселился на отшибе, в дедовской развалюхе, и жил бобылем, нанимался на самую тяжелую работу, за которую никто браться не хотел. И вот за этого-то человека и выходила замуж наша тихая Лида, сирота, которую тетка вырастила. Когда председательша их расписала и сказала свое казенное: «Можете поздравить молодых», - в толпе никто и не шелохнулся. Гробовая тишина стояла, слышно было, как ворона на тополе каркнула. И в этой тишине вперед вышел Лидин двоюродный брат, Пашка. Он её после смерти родителей за младшую сестру считал. Подошел, в упор на нее посмотрел взглядом ледяным и прошипел так, чтобы все слышали: - Не сестра ты мне больше. С этого дня нет у меня сестры. Спуталась не пойми с кем, род свой опозорила. Чтоб ноги твоей в моем доме не было! Сказал, плюнул на землю у Степиных ног и пошел прочь, рассекая толпу, как ледокол. А за ним и тетка, поджав губы, потянулась. Лида стояла, не шелохнувшись, только по щеке медленно ползла одна-единственная слеза. Она её даже не вытерла. Степан глянул на Пашку волком, желваки заходили под щетиной, руки сжал в кулаки. Я думала - кинется. Но он вместо этого посмотрел на Лиду, осторожно, будто боясь сломать, взял её за руку и тихо сказал: - Пойдем домой, Лида. И они пошли. Вдвоем, против всей деревни. Он - высокий и мрачный, она - хрупкая, в своем белом платьице. А им в спину летел ядовитый шепот и презрительные взгляды. У меня тогда, знаете ли, сердце сжалось так, что дышать стало трудно. Смотрю я на них, молодых, и думаю: «Господи, сколько же им силы понадобится, чтобы выстоять против всех…» А началось-то всё, как водится, с малого. Лида разносила почту. Тихая, незаметная девушка, вся в себе. И вот как-то осенью, в самую слякоть, на нее напала стая бродячих собак у околицы. Она закричала, выронила тяжелую сумку, письма по грязи разлетелись. И тут, откуда ни возьмись, появился Степан. Он не кричал, не махал палкой. Он просто шагнул к вожаку, огромному лохматому псу, и что-то сказал ему. Тихо, глухо. И тот, верите ли, поджал хвост и попятился, а за ним и вся свора. Степан молча собрал размокшие конверты, отряхнул, как мог, и протянул Лиде. Она подняла на него заплаканные глаза и прошептала: «Спасибо». А он только хмыкнул, отвернулся и пошел своей дорогой. С того дня она стала на него смотреть иначе. Не со страхом, как все, а с любопытством. Стала замечать то, чего другие видеть не хотели. Как он старой бабке Марье, у которой сын в городе сгинул, поправил покосившийся забор. Молча, без просьб. Пришел, за день все сделал и ушел. Как вытащил из речки чужого теленка, который по глупости туда свалился. Как подобрал замерзающего котенка и за пазухой домой унес. Он делал это всё украдкой, будто стыдясь своей доброты. А Лида видела. И сердце её, тихое и одинокое, потянулось к его такой же израненной и одинокой душе. Они стали встречаться у дальнего родника, когда уже темнело. Он всё больше молчал, а она рассказывала ему про свои нехитрые новости. Он слушал, и суровое лицо его теплело. Однажды он принес ей цветок - дикую орхидею, что на болотах растет, куда и ходить-то страшно. И тогда она поняла, что пропала. Когда она объявила родне, что замуж за Степана идет, крику было… Тетка в слезы, брат грозился его покалечить. А она стояла на своем, как тот солдатик оловянный. «Он хороший, - твердила одно. - Вы его просто не знаете». И вот они стали жить. Тяжело, впроголодь. С ним никто не хотел связываться, на постоянную работу не брали. Перебивались случайными заработками. Лида на почте копейки получала. Но в доме у них, в этой старой развалюхе, всегда было чисто и как-то на удивление уютно. Он ей смастерил полки для книг, починил крыльцо, разбил под окном крохотный цветник. И вечерами, когда он возвращался с работы, усталый, черный, он садился на лавку, а она молча ставила перед ним тарелку горячего супа. И в этом молчании было больше любви и понимания, чем в самых пылких словах. Деревня их не принимала. В магазине Лиде могли «случайно» недовесить или продать зачерствевший хлеб. Дети кидали в окна их дома камни. А брат Пашка, завидев их на улице, переходил на другую сторону. Так прошел почти год. А потом случился пожар. Ночь была темная, ветреная. Загорелся сарай Пашки, а ветер тут же перекинул огонь на дом. Вспыхнуло, как спичка. Вся деревня сбежалась, кто с ведрами, кто с лопатами. Люди мечутся, кричат, а толку мало. Пламя ревет, столбом в черное небо бьет. И тут Пашкина жена, вся в слезах, с грудным ребенком на руках, закричала не своим голосом: - Машка там! Дочка в доме осталась! В своей комнате спит! Пашка рванулся было к двери, но из сеней уже вырывались языки пламени. Мужики его держат, не пускают: «Сгоришь, дурак!» А он бьется, воет от бессилия и ужаса. И вот в этот самый момент, когда все застыли в оцепенении, глядя, как огонь пожирает дом вместе с маленькой девочкой, через толпу прорвался Степан. Он прибежал одним из последних. На нем не было лица. Он окинул взглядом дом, на секунду задержал взгляд на обезумевшем отце, и, не говоря ни слова, облил себя с головой водой из бочки и шагнул в самое пекло. Толпа ахнула и замерла. Прошла, кажется, целая вечность. Трещали горящие балки, с грохотом рушилась крыша. Уже никто не верил, что он выйдет. Пашкина жена упала на колени в дорожную пыль. И вдруг из дыма и огня показалась черная, шатающаяся фигура. Это был Степан. Волосы на голове у него обгорели, одежда дымилась. На руках он нес девочку, закутанную в мокрое одеяло. Он сделал еще несколько шагов и рухнул на землю, передав ребенка подбежавшим женщинам. Девочка была жива, только наглоталась дыма. А Степан… На него страшно было смотреть. Руки, спина - всё было в ожогах. Я подбежала к нему, стала оказывать первую помощь, а он в бреду всё шептал одно имя: «Лида… Лида…» Когда он пришел в себя уже у меня в медпункте, первое, что он увидел, - это Пашку, который стоял перед ним на коленях. Не шучу, на коленях. Пашка молчал, плечи его тряслись, а по небритым щекам текли мужские, скупые слезы. Он просто взял руку Степана и прижался к ней лбом. И этот безмолвный поклон был красноречивее любых извинений. С того самого пожара будто плотину прорвало. Сперва тоненьким ручейком, а потом и полноводной рекой потекло к Степану и Лиде людское тепло. Он долго лечился, шрамы остались на всю жизнь, но это были уже другие шрамы. Деревенские смотрели на них не со страхом, а с уважением. Это были не отметины каторжника, а медали за отвагу. Мужики собрались и починили им дом. А Пашка, Лидин брат, стал Степану ближе родного. Чуть что - он тут как тут. То крыльцо помочь подладить, то сена привезет для их козы-кормилицы. Жена его, Елена, вечно Лиде то кринку сметаны занесет, то пирогов напечет. И смотрели они на Степана с Лидой с такой виноватой нежностью, будто всю жизнь пытались загладить ту старую обиду. А через годик-другой родилась у них дочка, Машенька. Как две капли воды на Лиду похожая - светленькая, голубоглазая. А еще через пару лет - сынок, Ванечка, тот вылитый Степан, только без шрама на щеке. Серьезный такой карапуз, насупленный. И вот этот самый дом, отремонтированный всем миром, наполнился детским смехом. И оказалось, что угрюмый Степан - самый нежный на свете отец. Я сколько раз видела: придет с работы, руки черные, уставший, а дети к нему кинутся, на шею повиснут. Он их подхватит своими ручищами, подбросит к потолку, и хохоту стоит на всю избу. А вечерами, когда Лида укладывала младшего, он сидел со старшей, Машенькой, и вырезал ей из дерева игрушки: коняшек, птичек, смешных человечков. Пальцы у него были грубые, а игрушки получались - загляденье, живые будто. Помню, как-то захожу к ним давление Лиде померить. А у них во дворе картина маслом. Степан, огромный, могучий, сидит на корточках и чинит крохотный велосипед Ванин. А рядом стоит Пашка и держит колесо. А сами мальчишки, Ваня и Пашкин сын, ровесники, возятся в песочнице, строят что-то вместе. И такая тишина мирная вокруг, только молоток постукивает да пчелы в Лидиных цветах гудят. Смотрю я на них, а у самой глаза на мокром месте. Вот он, Пашка, который сестру проклял и от дома отрекся, стоит плечом к плечу с её мужем-«каторжником». И нет между ними ни злобы, ни памяти о прошлом. Только спокойное, мужское дело и дети, которые играют вместе. Будто и не было никогда той стены из страха и осуждения. Растаяла она, как весенний снег под солнцем. Лида тогда вышла на крыльцо, вынесла им обоим кружки с холодным квасом. Увидела меня, улыбнулась своей тихой, светлой улыбкой. И в этой улыбке, в том, как она смотрела то на мужа с братом, то на играющих детей, было столько выстраданного, настоящего счастья, что у меня сердце замерло. Она не ошиблась. Она пошла за своей душой наперекор всему свету и обрела всё. …Я вот смотрю на их улицу. Вот он, их дом, весь в герани и петуниях. Степан, уже с сединой в волосах, но все такой же кряжистый, учит повзрослевшего Ваню колоть дрова. А Машенька, уже девушка-невеста, помогает Лиде развешивать на веревке белье, которое пахнет солнцем и ветром. И они смеются о чем-то своем, девичьем.

Жена уехала в командировку, дочка у родителей, а Владимир остался один. Как-то даже непривычно. Жена Марина редко ездила куда-нибудь, но тут коллега приболела, пришлось ей выполнять эту миссию: какой-то там важный договор в ее фирме не терпел отлагательств. Это он как раз мог понять, сам не первый год в бизнесе. Поэтому отвез ее в аэропорт и поехал домой. Ну а по пути вдруг вспомнил, что ужина-то у него сегодня нет. Марина уехала, поэтому придется подсуетиться самому. Можно, конечно, к родителям заехать, но тогда дочка запросится домой, а там уроки, беготня и прыжки по дому без маминого контроля и никакого отдыха. А отдохнуть хотелось, на работе предновогодний перегруз. Сначала подумал доставку заказать, но потом все же остановился у супермаркета. Хотя и не любил он магазинную суету, она его раздражала. Люди наполняли тележки и корзины, затем спешили к кассам и нетерпеливо дожидались своей очереди. В одну из них пристроился и Владимир со своей корзиной, наполовину заполненной снедью и парой банок хорошего темного пива. Спокойный вечер предполагал расслабиться в полном «ничегонеделанье» и предаться пассивному отдыху. Впереди него стояла маленькая, щупленькая пожилая женщина в старой шубке из каракуля и вязаном платке, который все время норовил сползти с головы, и она его терпеливо поправляла. Дошла ее очередь, на прилавке появился батон, коробка кускового сахара, плавленый сырок, еще пара пакетиков какой-то крупы да и все, пожалуй. Она положила на маленький подносик деньги, и кассир с недовольным, а точнее, уставшим видом пересчитывает их. — Двадцать рублей не хватает! – наконец произносит она. Руки женщины торопливо снуют по карманам, она волнуется и говорит: — Сейчас, милая, есть где-то… — Я вам не милая, и давайте побыстрее, задерживаете всю очередь. Кассир выгнула спину, слегка расправив плечи и глядя на покупательницу с легким презрением. Владимиру ситуация не нравится, он не выдерживает и швыряет кассирше недостающую сумму со словами: — Давайте уже закончим эти расчеты, в конце-то концов. Инцидент, казалось бы, исчерпан, но тут старушка, забрав покупки, оборачивается к нему и говорит: — Спасибо, сынок, но у меня есть… Кассирша на повышенных тонах просит ее не задерживать очередь: — Да вы отойдете, наконец, женщина! Униженная кассиршей и его нетерпением, старушка поспешила к выходу, неловко ступая по белому, затоптанному полу. Владимиру стало жаль ее. «Эх, люди! Не можем мы проявить ни чуткости, ни сострадания порой», - подумал он, и настроение немного испортилось. Он вышел наконец из этого «муравейника», но на пороге его поджидала эта пожилая женщина, радостно улыбаясь. — Вот, нашла. В кошелечке была мелочь. Возьмите, - и она протянула ему жалкие монеты. Вина еще острее пронзила его, и он поспешно ответил: — Да ну что вы! Не стоит, правда. Такая мелочь. Вы извините, я там проявил нетерпение, устал очень. И он машинально взял у нее из рук хоть и не тяжелую, но какую-то угловатую сумку годов этак семидесятых. — Вам далеко? Могу подвезти до дома, - старался мужчина загладить свою вину. — Нет, вот тут, за углом я живу. Дойду я, сынок. Но он все же проводил ее. Шли пешком. Пока до машины дойдешь на парковке, пока доедешь, на дороге небольшая пробка, больше времени потратишь, чем пешим ходом. Да и она отказалась. По дороге разговорились. — Вы живете-то одна? Или есть помощники? – спросил он, медленно ступая рядом. — Одна я. Осталась одна, - голос ее дрогнул. – Внучок у меня был. Вот такой, как ты. Видный, добрый, во всем мне помогал. В энтом, как его, автосервисе работал. Руки были золотые. Я его с пятого класса воспитывала, когда родителей не стало. Она замолчала, видимо, трудно было говорить. А у Владимира что-то зазвенело в голове, так у него бывало, когда он слышал что-то то ли знакомое, то ли слышанное ранее. — А в прошлом году погиб он. Слыхал про аварию на Большаковом шоссе? Где семь машин разбилось? Вот и Ванечка мой там был. Двое только выжили, да и то, говорят, инвалиды… Она еще что-то говорила, а у Владимира в голове звон усилился и мешал соображать. Конечно же, его одноклассник Ваня Егоркин! Он знал о его гибели и на похоронах был. Даже в их организации участвовал. Да и в школе тоже все знали, что он с бабушкой живет. Заходили к нему как-то, она чаем всех напоила. Ну точно! Вот в этой пятиэтажке! Владимир напряг память и с трудом вспомнил, будто подсказал кто-то: — Надежда Павловна! – сказал он громко. — Петровна я, сынок, Петровна. А ты почём знаешь? Пришлось рассказать, что он Ванин одноклассник, что пользовался услугами его автосервиса, был на похоронах… — А я вот не была, в больницу с сердцем слегла, думала, не переживу такое горе. Они дошли до дома, поднялись на второй этаж, и Надежда Петровна пригласила его в гости. — Пойдем, чайку попьем, если не спешишь. Владимир согласился, женщина провела его на старенькую кухню. Он выложил на стол все свои продукты, кроме пива, и сказал, чтобы забрала себе. Возражения не принимаются. Да там и было-то всего ничего: колбаса, масло, баночка шпрот под пиво, пачка печенья, бананы и яблочный сок. И это была его первая, но не последняя помощь. Он стал часто захаживать к Надежде Петровне, спрашивать, не нужно ли чего по дому сделать, отремонтировать или мастера вызвать? Она благодарила, от всего почти отказывалась за исключением мелочей и как-то за чаем рассказала ему историю: — Я ведь ленинградка бывшая, Володя. Родилась в тридцать пятом. Братик у меня был маленький. Папа на войне, мама одна нас рОстила, оберегала, согревала, пока сама не померла. Помню, ездил грузовик, собирал умерших-то. И мамочку нашу забрали, повезли. А я бегу следом, зову ее… Маленькая была, не понимала. Потом детский дом, из него нас с братом дядя с тетей забрали, сюда привезли, в этот город. Папа так с войны и не вернулся. Тут я и выросла, и замуж вышла. — А где же ваша семья? – спросил Владимир. — Так нету никого, всех схоронила. Сначала муж умер, болел тяжело. А потом дочь с зятем… Они на море поехали отдыхать, пошли ночью купаться. Был легкий шторм. Маруся тонуть стала, зять кинулся спасать, да не спас: отнесло их волнами далеко от берега. Не справились они. Пока случайные люди на берегу спасателей позвали, было уж поздно… Обоих не откачали. Ванечка остался у меня, - сказала она дрогнувшим голосом. — А брат ваш где же? — Он вернулся в Ленинград. Помогает, деньги все на какую-то карточку мне кладет. Только я не пользуюсь ею, цифры эти не помню, хоть и записаны они где-то. Да и потерять боюсь. — А давайте ему позвоним, - сказал Владимир, чтобы немного подбодрить расстроившуюся женщину. – У вас есть его номер телефона? — Есть, записан где-то. Она порылась в ящике старенького кухонного шкафа и протянула ему записную книжку, где под именем Лёшенька был записан номер. Владимир тут же набрал, бодрый голос ответил сразу, и Владимир сообщил: — Алексей Петрович? Здравствуйте. Мы вот тут с вашей сестрой Надеждой Петровной у нее дома, решили вам позвонить. Я Ванин одноклассник. Потом он передал трубку его сестре, и те с дорогой душой пообщались. У женщины по щекам катились слезы, но говорила она радостно. — Сказал, что приедет скоро! Вот я вас и познакомлю. Спасибо тебе, Володечка. Хороший ты человек. Сколько уж я с братом не разговаривала? Телефон не держу, дорого мне. Лёша иногда соседке моей звонит, она зовет. Да, это была какая-то другая жизнь, совсем не знакомая Владимиру. «Это сколько же горя вынесла эта маленькая, хрупкая женщина! Неужели судьба специально уготовила ей столько страданий?» — думал он. Но зато теперь стал чаще навещать родителей, больше интересоваться их проблемами, не забывал и Надежду Петровну, купил ей простенький в обращении «Эрикссон», занес туда свой номер и номер ее брата, сам пополнял баланс. И карточкой банковской научил пользоваться. Чтобы не морщились нетерпеливые кассирши, когда пожилая женщина отсчитывала свои копейки. Она за все благодарила, связала его дочке пушистую шапочку с варежками, та осталась в восторге. Марина хвалила мужа за его отзывчивость и пару раз приглашала Надежду Петровну в гости на обед. Владимир привозил ее, старушка стеснялась сначала, но быстро подружилась с приветливой Мариной. У той бабушка года два назад умерла, и она прониклась к этой незнакомой женщине добрыми чувствами. Небольшие заботы, немного внимания. А большего и не нужно одинокому пожилому человеку. Просто знать, что рядом есть кто-то, кто всегда откликнется, поможет, поддержит. А уходя от Надежды Петровны, Владимир часто слышал вслед: — Храни тебя Бог, родимый. Спасибо за всё. *** Это случилось около десяти лет назад. Надежды Петровны уже нет в живых. А этот рассказ написан в память о ней, а также о других одиноких людях. Иногда стоит оглянуться вокруг. Может быть, кому-то помощь нужна, а мы и не замечаем?

⚠ «Говорили — обычное ОРВИ: как школьница оказалась в коме и не выжила» История 12-летней Ангелины Вахненко до сих пор вызывает вопросы, на которые семья не получила ответов. Когда девочке стало плохо, всё начиналось как обычное недомогание. Врачи предположили, что это ОРВИ, и серьёзной угрозы никто не увидел. Однако состояние ребёнка ухудшалось. Ангелина жаловалась на сильные боли и несколько раз звонила маме прямо из больницы, прося о помощи. С каждым днём ей становилось хуже. В какой-то момент девочка впала в кому. Несмотря на усилия медиков, спасти её не удалось. Мать уверена: трагедии можно было избежать, если бы врачи вовремя отреагировали на симптомы. Следствие по делу возбуждали несколько раз, но каждый раз оно завершалось закрытием. В итоге расследование окончательно прекратили. Для семьи это означает одно — точку поставили, но вопросов стало только больше.

Нас у мамы уже было две девочки, а мама рожала третью. Я всё помню, как мама кричала, как собрались соседки, плакали, как смолкал мамин голос... Почему не вызвали врачей, не отвезли маму в больницу? До сих пор не могу этого понять. Почему? Далеко было до посёлка? Дороги перемело? Я так и не знаю до сих пор, была же какая-то причина? Мама умерла в родах, оставив нас двоих и маленькую новорожденную Оленьку. Отец после смерти мамы растерялся, родни у нас никакой не было здесь, на Дальнем Востоке, все на Западе, помочь отцу справиться с нами было некому. Соседки присоветовали отцу срочно жениться. Не прошла и неделя после маминых похорон, а отец вот он – жених. Посоветовали отцу люди посвататься к учительнице, говорили, что она добрая женщина. Отец и пошёл. Посватался и получил согласие. Видно отец приглянулся ей, что ли? Он молодой, пригожий был - это точно. Высокий, стройный, глаза чёрные-чёрные, цыганские. Засмотреться можно было. Как бы то ни было, приехал отец к вечеру с невестой на смотрины. - А я вам мамку новую привёз! Меня такая досада взяла, горечь какая-то, я не умом, а сердцем детским чувствовала в этом что-то нехорошее. В доме еще все мамой пахло. Мы еще в платьицах ходили, сшитых и постиранных ее руками, а он нам уже новую маму нашел. Теперь-то, через года, я понимаю его, а тогда я его просто возненавидела и невесту его заодно. Что уж эта женщина напридумывала про нас, не знаю, но она зашла в дом в обнимку с отцом. Оба они были чуть-чуть пьяные, а она и говорит нам: - Будете меня мамой звать, останусь. Я младшей и говорю: - Она нам не мама. Наша мама умерла. Не зови! Сестренка заревела, а я как старшая выступила вперед. - Нет, не будем! Ты нам не мама. Чужая ты! - Смотрите, какая разговорчивая! Ну, тогда я с вами не останусь. Учительница за дверь, а отец хотел было за ней пойти, и вдруг на самом пороге замер как-то, не пошел. Постоял, опустив голову, потом повернулся, подошел к нам, обнял нас, да как заплачет в голос, и мы тоже давай реветь вместе с ним. Даже маленькая Оленька в кроватке своей захныкала. Мы маму нашу оплакивали, а отец – любимую жену, но в наших слезах было горя больше, чем в отцовских. Сиротские слезы – они на всем белом свете одинаковы и сиротская тоска по родимой матери на всех языках одна. Я тогда первый и последний раз в жизни видела, как отец плачет. Отец с нами еще прожил недели две, он в Леспромхозе работал, их бригада в тайгу уходила. Как быть? Работы другой в селе не было. Договорился отец с соседкой, денег ей оставил нам на еду, Оленьку отнес к другой соседке и подался в тайгу. Вот мы остались одни. Соседка придет, сварит, печь истопит и пошла. Своих дел полно было. А мы одни дома целыми днями: и холодно нам, и голодно, и страшно. Деревня стала думать, как нам помочь. Нужна была женщина, чтобы семью спасти. Да не какая-нибудь, а особенная, способная принять чужих детей, как своих. А где такую найти? В разговорах узнали, что в родне дальней у нашей односельчанки есть молодая женщина, которую бросил муж из-за того, что она бездетной оказалась. Или был у нее ребенок, да умер, а больше детей Бог не дал ей, толком никто не знал. Все- таки узнали адрес, написали письмо и через эту тетку Марфу вызвали нам Зину. Отец был еще на лесозаготовках, когда Зина рано утром пришла к нам. Зашла она в дом так тихо, что мы и не слышали. Проснулась я, а в доме шаги. Ходит, совсем как мама, кто-то, посудой гремит на кухне, а по дому запах! Блины пекутся! Мы с сестрой тихонечко стали в щелочку подсматривать. Зина тихо хозяйничала: мыла посуду, отмывала полы. Наконец, она по звукам поняла, что мы проснулись. - Ну, идите уж, белянки, поедим! Нам чудно стало, что она нас белянками назвала. Мы с сестрой и правда светловолосые да голубоглазые - в маму. Набрались мы храбрости, вышли из комнаты. - Садитесь к столу! Нас не нужно было два раза звать. Мы блинов наелись и уже почувствовали доверие к этой женщине. - Меня тетей Зиной звать. Зовите так. Потом тетя Зина искупала нас с Верой, все нам постирала и ушла. Мы на второй день ждем: она пришла! Дом преобразился под ее руками. Опять стало чисто и опрятно, как при маме. Недели три прошло, а отец в тайге. Тетя Зина за нами смотрит, лучше и быть не может, а сама, наверное, переживает очень и не дает нам к ней привязаться. Особенно Верунька к ней тянулась. Понятно, ей ведь три года всего было тогда. Я относилась осторожно. Строгая была эта тетя Зина. Неулыбчивая какая-то. Наша мама веселая была, песни пела, плясать любила, отца «Ванек» звала. - Вот приедет отец из тайги, да не примет меня. Какой он хоть у вас? Я так неуклюже стала отца расхваливать, что чуть было дела всего не испортила! Говорю: - Он у нас хороший! Смирный такой! Напьется и сразу спать! Тетя Зина сразу насторожилась: - Часто пьет? - Часто! - отвечает младшая, а я ее ногой под столом толкаю и говорю: - Да нет, по праздникам только. Тетя Зина ушла в тот вечер успокоенная, а отец из тайги вечером приехал. Вошел в дом, огляделся, удивился: - Я думал, вы тут беду бедуете, а вы как принцессы живете. Мы ему как могли все рассказали. Отец сел, задумался, а потом и говорит: - Ну что, пойду и я посмотрю на новую хозяйку. Какая хоть она? - Красавица, - торопливо сказала Верочка, - и блины печет, и сказки рассказывает. Уже сейчас, вспоминая все это, я всегда улыбаюсь. Зину ну никак, ни по каким меркам, красавицей не назовешь. Худенькая, маленькая, блеклая какая-то, она, конечно, красавицей не была, но что дети в этом понимают? А может только они и понимают в чем она – красота человека? Отец засмеялся, оделся и пошел к тетке Марфе, которая жила неподалеку. На другой день отец привел к нам Зину сам. Встал утром пораньше, сходил за ней, и Зина опять так робко в дом вошла, как будто боялась чего-то. Я Верочке говорю: - Давай эту мамкой звать, эта хорошая! И мы с Верой в один голос как закричим: - Мама, мама пришла! Отец с Зиной вместе за Оленькой сходили. Вот для кого Зина стала настоящей матерью. Пылинки с нее сдувала. Оля мать не помнила. Вера забыла, а я одна помню ее всю жизнь, и отец помнит. Я подслушала однажды, как отец, глядя на фотографию матери, тихо сказал: - Почему ты так рано ушла? Ушла и всю мою радость с собой унесла. Недолго я прожила с отцом и мачехой. С четвертого класса по интернатам, у нас в поселке не было большой школы. После седьмого класса в техникум поступила. Все я стремилась пораньше из дома уйти, а почему? Зинаида меня никогда ни словом, ни делом не обидела, берегла, как родную, а я все дичилась. Неблагодарная я, что ли? Профессию акушерки я себе, наверное, не случайно выбрала. Мне нельзя вернуться во времени и спасти мою маму, но я уберегу другую... Автор: Валентина Телухова

ДOЛГ ПЛAТEЖОМ КPAСЕН... 3вeрь умиpaл. Он чyвствовал такой близкий запах смерти. Он знал его очень хорошо, ведь сам он не раз приносил смерть другим. А теперь она шла за ним, неслышно шагая по опавшей осенней листве и сухим сосновым шишкам. Волк тяжело вздохнул. Он больше не мог, не хотел биться со смертью. Страшная схватка с невидимым врагом истощила его силы, а сухая, даже жаркая не по-осеннему погода лишила его самого главного — воды. Зверь умирал от жажды, находясь в нескольких метрах от ручья, к которому он и направлялся, когда враг схватил его за горло. Волк лежал, закрыв глаза, и ждал, когда смерть заберёт его последний вздох. Вот он, запах смерти, совсем рядом. И с ним — другой, совсем живой и смутно знакомый. Волк шевельнул ноздрями. Он вспомнил этот запах. Так пахнет собака — тоже враг, но живой, из плоти и крови, которому можно дать честный отпор. Но дать отпор он не мог. Волк не мог даже открыть глаза и закрыть пасть — язык давно выпал и почти засох. Сквозь меркнущее сознание до волка дошло понимание, что собака маленькая. К тому же самка. Почему-то его это успокоило. Хотя что может беспокоить умирающего? Может. Донёсся запах человека — самого страшного и опасного врага. Волк попытался шевельнуться. Не вышло. Он снова вздохнул, а из глаза выкатилась слезинка. В этот момент собачка хрипло залаяла... Серёга был охотником. Но несколько необычным. Он был фотоохотником. И в эти дебри забрёл в поисках необычных кадров — осеннего отлёта гусей. Его неизменный компаньон — собака Муха — как обычно крутилась рядом. Они направлялись к реке, где Серёга собирался поставить палатку, чтоб рано утром караулить диких гусей. Муха пробежала вперёд — к ручью, впадавшему в реку, и зашуршала в кустах. Потом притихла и вдруг странно хрипло залаяла. Серёга знал, что означает этот лай. Случилась беда. Ломая кусты, он бросился на помощь, выскочил на звериную тропу и оторопел. Прямо посреди тропы в стальной петле лежал крупный волк. Он не двигался и, казалось, не дышал. Серёга кинулся к зверю, забыв об осторожности. «Такой красавец! Сволочи!». Коснулся рукой худого бока и почувствовал лёгкую дрожь. Собака опасливо понюхала голову зверя. Потом села рядом. Серёга подошёл к голове волка, увидел страшный сухой язык. — Сейчас, бедный, сейчас! Из рюкзака полетели вещи, нож нашёлся быстро, но разрезать им толстую сталь Серёга не смог. Пришлось оттаскивать тело животного и осторожно извлекать его голову. Проволоку не удалось снять с деревьев, к которым она была привязана, пришлось просто затянуть петлю и завалить её упавшим деревцем. Осторожно подняв голову волка, Серёга налил на язык немного воды. Потом ещё и ещё. Язык шевельнуться и спрятался в пасть. Ещё немного воды. И ещё. Наконец лёгкий глоток. Серёга бегал с котелком к ручью четыре раза, поливал язык, поил полумёртвого зверя как мог. Потом, сжав зубы, с трудом поднял беспомощного волка и понёс к ручью. Палатку поставил на берегу ручья, подальше от звериного водопоя. Развел костёр. Волк лежал и смотрел на человека. Без страха и без злобы. С интересом и удивлением. Он прожил немало волчьих лет и всё, что знал о людях, сводилось к одному: человек — враг. И собака — тоже враг. Но этот человек не был врагом. И собака не была им. Они спокойно занимались какими-то непонятными делами, не трогали его, лишь иногда поглядывали в его сторону. Собака, впрочем, даже подбежала один раз очень близко и бесстрашно обнюхала его нос. А он не мог даже зарычать. А потом запахло едой. Волк не знал этой еды, но чувствовал, что она вкусная. И ждал. Он знал, что эта еда — для него. Волк не ел две недели. Но это не страшно, пережить можно. А вот без воды... Хорошо, что неделю назад был дождь. Без него смерть нашла бы его раньше, чем человек. Серёга сварил кашу с тушёнкой и отложил в две миски: собаке и волку. Свою пришлось пожертвовать, ну ничего, можно из котелка поесть — не страшно. Заботило другое — он вырвался на выходные. На два дня. Хватит ли времени на спасение животного? Миска у самого носа. Запах такой, что волк при почти полном обезвоживании давится слюной. Но есть нельзя. Пока нельзя. Он это знает. Надо ещё попить. Зверь поднял голову и посмотрел на человека. — Воды? Ещё надо? — Серёга поднялся и поставил перед волком берестяной чумашек с водой. — Пей. Потом ещё налью. И Серега, притушив костёр, ушел в палатку. Вот и закончились выходные. Волк, пролежав один день, всё же неуверенно встал и сам пошёл к ручью. Силы быстро возвращались, а постоянная кормёжка из рук человека ускоряла процесс выздоровления. В воскресенье вечером волк ушёл в лес. Серёга, всё же успев сделать несколько кадров взлетающих гусей, вернулся на работу. И затянула рутина... Январским морозным утром Серёга вновь вырвался на свою охоту. Особой цели не было, просто хотелось поснимать дикие лесные пейзажи. Собаку брать не стал — как она сможет бежать по сугробам на своих коротких лапках? Это он — на лыжах. Впереди десять дней выходных, но зимой в лесу не заночуешь без печки, а с собой её не потащишь — тяжёлая. И Серёга, проигнорировав законы леса, пошёл налегке. Вон на дереве глухарь. Надо бы подобраться поближе, а то кадр плохой получится. И Серёга, стараясь не терять его из вида, начал осторожно скользить по снегу. Вдруг снег под ногами осел, Серёгу рывком потащило в сторону и он полетел кувырком через бурелом. Очнулся в сугробе, голова гудит, но вроде цела. Одна лыжа сломана, вторую потерял. Попробовал встать и не смог. Резкая боль пронзила левую ногу. Подвернул? Методом ощупывания понял, что сломал. Как выбираться? Скоро уже и темнеть начнёт. Искать его начнут не раньше, чем завтра. Серёга с трудом дополз до кучи сваленных деревьев и маленьким топориком нарубил сухих веток. Выкопал яму, развел костёр. Немного еды и котелок есть, но как продержаться до прихода спасателей? По следам быстро найдут, но не замёрзнуть бы. Он с трудом, ползая по сугробам, набрал запас сухих веток, но как назло, рядом был только сосновый бурелом и ни одной лиственницы. А сосна горит быстро, сухая — очень быстро. Подкинул дров в костёр и, прислонившись спиной к упавшему стволу, задремал. Проснулся в темноте. Костёр погас, угли не тлели. В тишине отчётливо услышал дыхание какого-то зверя. Серёга зажёг огонь и увидел, что идёт снег. А чуть поодаль отблеск пары глаз. Снег... Он завалит следы и его очень долго будут искать. А напротив — зверь, который ждёт своей добычи, и только огонь ему преграда. Теперь и от костра за ветками не отползти — зверь сразу нападёт. Серёга решил сделать кадр. Может, зверь испугается вспышки и убежит? Дрожащими руками поднял фоторужье и щёлкнул... В свете вспышки увидел волка, который смотрел на него с дружелюбным интересом. Ещё один кадр, — а волк в этот момент отвернул голову, — и Серёга чётко увидел на шее зверя след как от ошейника. Или проволоки... — Это ты? Ты меня есть пришёл или защитить? — задумчиво спросил мужчина. Достал бутерброды с колбасой и предложил один гостю. — Возьми. У меня не так много, но поделиться могу. Волк, пошевелив носом, осторожно обошёл костер и аккуратно взял угощение. Отойдя в сторону, съел бутерброд, потом просто лёг на снег и закрыл глаза. Серёге пришлось смириться. «А и черт с ним, съест так съест!» —решил мужчина, подкинул ещё веток в костёр и, укутавшись в тулуп поглубже, задремал снова. Замёрз, проснулся в полумраке. Снег кончился, костёр чуть заметно тлел. Подкинул ещё веток и понял, что это последние. Решил поискать ещё, но понял, что больной ногой он шевелить не может. Волка нигде не было видно. Серёга заплакал, чего не делал с детства. Не от страха, а от бессилия. Он не так далеко от трассы, на которой вышел из автобуса, но эти пять–семь километров ему не под силу. Он опять задремал. Снова холод и пробуждение. Светало. Костерок погас совсем, а дров больше не было. Серёга решил закопаться в снег. Так у него будет ещё немного времени. Очень немного... Вдруг он поднял голову и прислушался. Да, хорошо слышны шаги на свежем снегу. Кто-то бежит в его сторону, кто-то быстрый и ловкий. И немаленький. Он завертел головой, пытаясь разглядеть, кто же это. И увидел. Из-за кучи стволов выбежал давешний волк, а за ним по пятам, увязая в снегу и изо всех сил стараясь не отставать, бежала Муха. — Муха, собачка моя, откуда ты здесь?! — Сергей немало удивился, ведь до их дома было километров пятьдесят, не меньше. А Муха радостно крутилась, подвизгивала и облизывала его лицо. Вдруг собачка насторожилась, подняла ушки, вырвалась из рук хозяина и, забравшись на гору веток, звонко и заливисто залаяла. Волк всё это время молча наблюдал в стороне. Стало уже совсем светло. Муха, периодически взбираясь на ту же горку, так же подавала голос, волк всё так же наблюдал. От кусочка колбасы, предложенного Сергеем, отказался, и его съела Муха. Оба животных внезапно насторожились. Собачка опять залаяла, а волк, почти бесшумно ступая по рыхлому снегу, ушел в чащу. Сергей услышал голоса и понял — его нашли... *** Уже дома он узнал, что собаку взяли специально — вдруг по следу найдёт хозяина, хотя шансов было немного — сутки прошли, да и снегопад. Муху привезли в лес, куда собирался Серёга, и отпустили. Собака бестолково металась на одном месте, а потом внезапно, увязая в рыхлом снегу, рванула в гущу леса, где поисковики отчётливо различили силуэт волка. И пошли по её следам, а потом — по следам двоих животных: крупного волка и маленькой собачки. Муха, подавая голос, давала точное направление людям, но все знали: человека нашёл волк, и именно он привёл туда собаку. Он оплатил свой долг сполна. Не раз ещё Сергей и его верная Муха бывали в этом лесу, но свидеться с волком больше не пришлось, и лишь иногда в сумерках они слышали негромкий волчий вой.. Автор: Юлия Kaтaшевскaя

У бaбы Шyры в дeревнe помeр кот. Зacлуженный был кот. Mного на его счету было побед над слабым кошачьим полом, побитых соперников и пойманных грызунов. Но старенький уже стал котофей, ничего не попишешь. Двадцать лет без малого отмотал на этом свете без капитального ремонта. Завернула баба Шура любимца в чистое полотнище, взяла лопату и понесла за огород хоронить. Муж её, Василий Ерофеич, возился в углу двора в погребе: что-то там внизу крепил, ремонтировал и глухо матюкался. Отдав последние почести коту-питомцу, баба Шура забросала ямку и вышла из прогала. На весу она несла лопату, перепачканную глиной. Мимо проходила соседка - городская баба Фаина. - Доброго здоровья, Александра батьковна! - поприветствовала Фая и для проформы спросила: - Чего деешь-то? - Да вот, - сказала баба Шура. - Васька мой отмучился, болезный. Бог прибрал старичка. Поплакала да за огородом его прикопала. От этого известия Фаина забыла куда и шла. Не далее чем вчера она видела Василия Ерофеича в магазине, где дед брал сахар, "Приму" и чекушку водки. - Не может быть! - сказала она. - Василий твой помер? Как же так скоропостижно? Я ж намедни его видела. - Ага, вчера ещё шустряком бегал, - кивнула баба Шура. - И весёлый был весь день, и селёдку цельную сожрал. Даже на койке с им вечор поиграли... Глаза у Фаины медленно округлялись. - А сегодня с утра заскучал мой Васька, занемог... - закончила баба Шура. - Прилёг на лавку, что-то проворчал - и дух испустил. Фаина машинально перекрестилась. - Вот ведь как случается, - молвила она. - Был-был Вася - и не стало. А лопата-то тебе зачем, говоришь? - Так за огородом его прикопала, сказано же! - повторила баба Шура. - В холстинку чистую завернула и схороняла. И метку из веточки поставила, чтоб не забыть. Фаина была женщиной городской и многих деревенских традиций до конца не знала. Но ей показалось удивительным, что Шура вот так запросто схоронила усопшего мужа Василия Ерофеича за огородом, да ещё и веточку воткнула, чтоб не забыть где лежит. - Заботливая ты, Александра, не отнять! - пробормотала Фаина в смятении. - Пошла и зарыла себе! А разве ж не полагается... ну, хотя бы там участкового позвать, чтоб факт смерти оприходовал? Теперь уже баба Шура посмотрела на Фаю как-то странно. - Ну ты болтанула! - засмеялась она. - Васька, конечно, орлом был... но кто ж участкового по таким пустякам теребит? Милиционер за каждым Васькой не набегацца. Давай уж сразу генерального прокурора вызовем? Фаина молчала. Баба Шура перекинула лопату на другое плечо. - Может, в городе у вас так и принято, - сказала она примиряюще. - Вы же умные все, чуть что - у вас прокуроры, советники, юстиция... А у нас в деревне по-простецки. Помер Максим - и хрен с ним. Бери лопату и копай. За огородом места много. - Да-а-а... - пробормотала Фаина. - Чувствую, я ещё не всё знаю о вашей деревне. Но почему за огородом, в бурьяне его закопала? А в человеческом месте похоронить - никак? Непонятливость Фаины начала злить Александру. - А куда я с ним, коли околел? - спросила она сердито. - Не на кладбище же его с православными людьми ложить? Жирно будет. Испокон веков всех за огородом закапываю. Баба Фая осторожно присела на чурбан. На лопату в руках Александры она старалась не смотреть. Сильно ей было не по себе и ноги подкашивались. - Ну ты даёшь, соседка, - сказала она наконец. - Всех за огородом складируешь! И много у тебя их кроме Василия было? - Пожалуй, немало, - задумалась баба Шура. - До Васьки, допустим, Мишка имелся. Нравом мягкий, но внутри подлец подлецом. Бывает, ночью подкрадётся, ляжет под бок - а к утру подо мной вся простыня мокрёшенька. Ух, лупила я его! А ишо раньше - Сёмка... тот был покладистый, ласковый. Да тоже срок пришёл - и помер. Изрядно я их поменяла. И с размаху воткнула лопату в дёрн - словно точку поставила. - Теперь все одним рядком за огородом лежат! Васька, Мишка, Сёмка... красавчики мои. Но не беда, мне Тонька на днях молоденького обещает подкинуть. Али на мой век их не хватит? Неизвестно, что подумала Фаина, потому что в этот момент за спиной бабы Шуры появился дед Василий Ерофеич - перемазанный землёй и злой как чёрт. - Смерти моей хочешь, кочерыжка старая? - заорал на супругу. - Меня там сверху по уши засыпало, я ору-ору, барахтаюсь... Насилу выбрался, а она тут лясы точит! Вырвал у жены лопату и добавил: - Дай сюда струмент! Сапоги откапывать пойду... и чекушка тоже там осталась. Здесь тётя Фая тихо сползла с чурбана и лишилась чувств. Поэтому чекушка из погреба очень пригодилась.

Я доверилась мужчине, которого не должна была хотеть Я познакомилась с Виктором на похоронах его жены. Уже это одно должно было меня остановить. Но кто из нас останавливается, когда надо? Была середина октября, холодная и серая, как застиранная простыня. Я пришла проститься с Ларисой — мы работали вместе лет восемь, сидели через стол, делили чай из одного чайника и чужие секреты. Она умерла внезапно, от сердца, в пятьдесят два года. Просто легла спать и не проснулась. Вот так бывает: живёт человек, смеётся, жалуется на давление, а потом раз — и тишина. На кладбище я держалась в стороне. Не люблю толпу в такие минуты, она мешает по-настоящему попрощаться. Стояла под берёзой, смотрела на венки, на незнакомые лица, и вдруг рядом оказался мужчина. Высокий, в чёрном пальто, с таким лицом, будто его изнутри что-то выжгло дотла — и пепел ещё не остыл. — Вы с работы? — спросил он тихо, не глядя на меня. — Да. Мы дружили. Насколько это вообще возможно на работе. Он кивнул. Больше мы в тот день не говорили. Я запомнила его боковым зрением — запомнила и забыла, как забывают лишнее. Встретились снова случайно, через несколько недель, в магазине. Я стояла у полки с крупами и никак не могла выбрать между гречкой и рисом, хотя выбор этот, конечно, не требовал никаких усилий — просто мысли были где-то в другом месте. Он подошёл сзади и сказал: — Берите гречку. Рис сейчас невкусный, я проверял. Я обернулась. Узнала. — Вы муж Ларисы. — Был, — ответил он просто, без надрыва. Мы постояли в этом неловком молчании, потом он предложил кофе. Кафе было прямо напротив магазина, маленькое, с запотевшими окнами и запахом корицы. Я согласилась — не потому что хотела, а потому что отказать человеку в таком горе было бы жестоко. Его звали Виктор. Ему было пятьдесят восемь, мне — пятьдесят четыре. Он работал инженером на заводе, жил в соседнем районе, растил взрослого сына от первого брака. С Ларисой они прожили двадцать лет. — Двадцать лет, — повторил он и помолчал. — Я до сих пор просыпаюсь и тянусь рукой к её стороне кровати. Дурацкая привычка. Я не нашла что сказать. Просто смотрела на него и думала о том, что вдовство — это отдельная, страшная наука, которую нельзя выучить заранее. Мы просидели часа полтора. Он говорил о Ларисе, я слушала и кое-что рассказывала сама — о том, какой она была на работе, весёлой и резкой одновременно, как умела одной фразой срезать занудного начальника и при этом остаться вежливой. Виктор смеялся — тихо, немного виновато, будто смеяться ещё не разрешалось. Когда мы вышли, он спросил мой номер. Я дала. Мне было пятьдесят четыре года, я жила одна уже восемь лет, и я отлично понимала, что делаю. Поначалу он писал редко. Раз в неделю, иногда реже. Короткие сообщения, ничего лишнего. "Как вы?" — "Спасибо, хорошо. Вы как?" — "Держусь". И всё. Я отвечала и тут же забывала об этом до следующего раза. Но потом что-то изменилось. Не знаю, что именно случилось у него в голове той зимой, но сообщения стали длиннее, теплее, чаще. Он начал рассказывать смешные истории с завода. Присылал фотографии заката из окна своего кабинета. Однажды написал в двенадцать ночи: "Не сплю, читаю. Вы когда-нибудь читали Шукшина? Вот это человек был..." Я ответила, что читала, что люблю его рассказы, что сама из деревни, как и он сам, и деревня в книгах всегда пахнет иначе, чем в жизни — слаще и горше одновременно. Он написал: "Вот именно. Именно так." После этого мы разговаривали почти каждый день. Моя подруга Зина, с которой мы дружим со второго класса, заметила перемену раньше меня. — Ты что, влюбилась? — спросила она однажды за чаем, глядя на меня с прищуром. — Глупости, — сказала я. — У тебя вид, как у кошки, которая нашла валерьянку, — не отступала Зина. — Кто он? — Никто. Знакомый. — Знакомый, — повторила она с таким выражением, что мне захотелось убрать со стола и уйти в другую комнату. Я не влюбилась. То есть я говорила себе, что не влюбилась. Это было что-то другое — странное, тревожное тепло, от которого хочется одновременно приблизиться и отойти подальше. Я думала о нём не так, как думают о мужчине, в которого влюблены. Я думала о нём с осторожностью — как думают о чём-то хрупком, что нельзя трогать лишний раз. Он позвонил мне первый раз в феврале. Просто так, без повода. — Ирина, вы не заняты? — Нет. Что-то случилось? — Ничего не случилось. Просто хотел услышать голос. Я замолчала на секунду. Потом сказала: — Слушайте, Виктор... — Я знаю, — перебил он, — я понимаю. Простите. Просто иногда... тишина бывает такой громкой, что уши закладывает. Я не ответила ничего умного. Я сказала: — Я понимаю. И это была правда. Я жила одна достаточно долго, чтобы знать: тишина бывает разная. Есть тишина отдыха — мягкая, своя. А есть другая — та, что звенит и давит, особенно по вечерам, особенно когда за окном темнеет рано. Мы проговорили два часа. О чём — я уже не вспомню в точности. О детях, которые выросли и живут своей жизнью. О старости, которой боятся все, но вслух признаются немногие. О том, что в молодости казалось важным, а теперь кажется смешным. О том, что важным кажется теперь. После этого звонка я долго сидела на кухне с остывшим чаем и смотрела в окно. — Не надо, — сказала я себе вслух. — Не надо этого. Себя я не послушала. Встретились мы в марте. Он позвонил в субботу утром и спросил, не хочу ли я пройтись — погода наконец-то установилась, первый по-настоящему тёплый день, снег почти сошёл, и сидеть дома в такой день было бы обидно. Мы гуляли по парку у реки. Он купил мне мороженое — мне, взрослой женщине, пятидесяти четырёх лет — и я взяла его без смущения, потому что в тот момент было абсолютно всё равно, как это выглядит со стороны. Виктор шёл рядом и рассказывал про сына — тот жил в другом городе, звонил раз в неделю, приезжал на праздники, был хорошим человеком, но далёким, как все взрослые дети, у которых своя жизнь. — Он похож на Ларису, — сказал Виктор. — Глаза её. Иногда смотрю и не по себе становится. — Больно? — По-разному. Иногда — больно. Иногда — наоборот, хорошо. Как будто она никуда не делась совсем. Я слушала и думала о том, что этот человек всё ещё любит свою жену. Что она никуда не делась из его жизни, просто переселилась — в глаза сына, в пустую сторону кровати, в тишину квартиры по вечерам. И я думала: что я здесь делаю? А потом он взял меня за руку — просто так, легко, как берут за руку, когда скользко на тропинке. Тропинка была сухая. Я руки не убрала. Вот тут я и поняла, что сделала глупость. Не в смысле плохого поступка. В смысле — поняла, что обратного пути уже нет, а впереди что-то такое, к чему я не готова и не знаю, готова ли буду. Зина встретила мой рассказ с таким лицом, каким встречают новости о чужих несчастьях — с сочувствием и лёгким торжеством правоты. — Я же говорила, — сказала она. — Ты ничего не говорила, ты только намекала. — Это одно и то же. Ирка, он же вдовец свежий. Ему сейчас тепло нужно, понимаешь? Любое тепло. Ты первая попалась. — Может быть. — Не может быть, а именно так. И ты это знаешь. Я знала. Вот в чём была вся беда — я всё понимала. Я была достаточно взрослой, достаточно умной и достаточно опытной, чтобы понимать: мужчина, потерявший жену год назад, не может по-настоящему быть готов к новому. Что то тепло, которое он ищет рядом со мной — это не обо мне, это о нём, о его боли, о его пустоте. Я всё это знала и всё равно отвечала на звонки. Однажды он приехал ко мне домой — впервые. Принёс торт, совершенно неожиданно, без повода. Сидел на моей кухне, пил чай, смотрел как я хлопочу с тарелками, и вдруг сказал: — Вам хорошо одной? Я поставила чашку на стол и посмотрела на него. — Смотря что считать хорошим. — Ну вот так, — он обвёл рукой кухню. — Тишина, всё своё, никто не мешает. — Никто не мешает — это правда. Но и никто не помогает тоже. Лампочку поменять некому, если вдруг. Виктор засмеялся. — Давайте я поменяю. Есть лампочки, которые требуют замены? — Виктор. — Что? Я помолчала. Потом спросила напрямик — и сама не ожидала от себя такой прямоты: — Что вам от меня нужно? Вот честно. Он не растерялся. Задумался — по-настоящему, не для вида. — Мне нужно, чтобы вы были, — сказал наконец. — Этого достаточно, Ира. И вот что с этим делать? Как на это злиться, если хочешь? Как объяснить человеку, что этого мало — и при этом самой чувствовать, что, возможно, этого достаточно? Я не объясняла ничего. Налила ещё чаю. Всё могло бы идти так и дальше — тихо, тепло, без ясности и без требований. Наверное, многие так и живут. Наверное, в этом есть своя честность: не называть вещи своими именами, не требовать того, чего другой дать не готов. Но в мае приехал его сын. Мы случайно столкнулись — Виктор пригласил меня на прогулку, а сын нагрянул без предупреждения. Познакомились прямо у подъезда. Молодой, широкоплечий, с Ларисиными глазами — Виктор был прав. Смотрел на меня вежливо, но изучающе, как смотрят на человека, которого не ждали. Вечером Виктор позвонил и сказал, что сын расстроился. — Он считает, что рано, — сказал Виктор. — Что мама... что прошло мало времени. — Он прав, — ответила я. — Ира... — Нет, правда. Он прав, Виктор. Прошло полтора года. Это немного. — Но я же не могу запретить себе... — Не надо ничего запрещать. Просто нужно честно посмотреть на то, что происходит между нами. Вы сами понимаете, что происходит? Он молчал долго. — Понимаю, — сказал наконец тихо. — Мне с вами хорошо. Мне с вами легче. Разве этого мало? — Для вас, может, и нет. А для меня? Вот этот вопрос я и должна была задать раньше. Ему и себе. Мне было пятьдесят четыре года, за плечами один брак, который рассыпался ещё до того, как я это заметила, восемь лет одиночества, к которому я привыкла и научилась в нём жить. И я снова стояла перед тем же: либо ждать, пока человек разберётся в себе, либо уйти, пока не стало больнее. В молодости я ждала. Ждала долго и терпеливо, пока муж "разберётся", пока всё "наладится", пока что-то само собой изменится. Ничего не наладилось, ничего не изменилось — просто прошли годы, которые могли быть другими. — Виктор, — сказала я, — вы хороший человек. Правда. И мне с вами тоже хорошо. Но я не хочу быть тем местом, куда приходят греться. Понимаете? — Понимаю, — ответил он. И по тому, как сказал, я почувствовала, что и правда понимает. Мы ещё разговаривали иногда. Потом реже. Потом он написал, что встретил женщину — сослуживицу, давнюю знакомую — и что у них что-то завязывается. Написал аккуратно, как пишут о чём-то, в чём немного виноваты. Я ответила, что рада за него, и была рада по-настоящему, без злости и почти без боли. Почти. Зина, когда узнала, покачала головой: — Вот видишь. — Вижу что? — Что я была права. — Ты всегда права, Зина. Это твоё главное достоинство и главный недостаток. Она обиделась на минуту, потом засмеялась. Я думала об этом долго — о том, правильно ли поступила, нужно ли было иначе, и что вообще такое "правильно" в пятьдесят четыре года, когда жизнь давно уже не делится на чёрное и белое, а вся состоит из оттенков серого, в которых надо как-то ориентироваться. Наверное, я доверилась ему больше, чем следовало. Наверное, позволила себе привязаться к человеку, который сам ещё не знал, куда идёт. Но я не жалею. Вот что странно — совсем не жалею. Потому что в те несколько месяцев я снова почувствовала себя живой. Не влюблённой, не счастливой в том смысле, о котором пишут в книгах — просто живой. Нужной. Слышимой. Иногда этого достаточно.