ОКЕАН МУДРОСТИ

Учителя, вернувшиеся из летнего отпуска, на первом же совещании узнали, что в их школе будут учиться детдомовские дети. Их будут возить на автобусе. Это временно – пока в их школе идёт ремонт. «Дети-то хоть нормальные? – спросила бойкая Людмила Дмитриевна. «Вполне, не волнуйтесь», - ответила директриса. Когда одна из учительниц Нина Ивановна пришла на урок в седьмой класс, произошло нечто необычное. Она оглядела подросших за лето учеников и вдруг заметила, что в классе сидит Олег Нечаев – ученик из другого класса – ее класса. – Олег, а ты почему здесь? – Олег не отозвался. Она подошла к третьей парте. Мальчик, на которого она смотрела, встал: - Я не Олег. Тут Нина Ивановна заметила свою ошибку. Мальчик был ростом повыше, чем Олег Нечаев. - Это же надо, как ты похож на моего ученика! Удивительно! А как тебя зовут? - Виктор Дорофеев. - Ну, извини, приняла тебя за другого. Во время занятия учительница то и дело взглядывала на нового ученика и снова поражалась его сходству с Олегом, но, заметив, что ему неловко, перестала смущать мальчишку. Через несколько дней Нина Ивановна проводила родительское собрание. После него, как всегда, осталась мать Олега Нечаева. Женщины пошли домой вместе - они жили в соседних домах. - Ой, Галина Сергеевна, - вспомнила учительница. – В седьмом классе мальчик новенький удивительно похож на вашего сына. Только ростом он повыше. Галина Сергеевна вдруг покачнулась, словно споткнулась. Нина Ивановна подхватила женщину: «Осторожно!» Та пробормотала: «Нога подвернулась». Дальше говорила одна Нина Ивановна, спутница её только кивала. Подойдя к своему дому, женщина вдруг сказала: - Вы мне не покажете завтра этого новенького? Интересно посмотреть на Олежкиного двойника. - Конечно. В седьмом «В» у меня пятый урок. Вот и подходите. Вдруг это ваш родственник. После звонка в класс заглянула Галина Сергеевна. Семиклассники выходили из класса. Нина Ивановна окликнула двоих мальчиков: - Кулько и Дорофеев, задержитесь. Сотрите с доски и подберите бумажки. Кулько, недовольно бурча, принялся обходить ряды, подобрал чью-то ручку и объявил: «Да нет никаких бумажек!» Витя старательно и умело мыл доску. Галина Сергеевна наблюдала за ним. Когда мальчик закончил работу и, повернувшись к столу учительницы, спросил, можно ли ему идти, женщина опустилась на стул и закрыла лицо руками. Мальчик вышел, и Галина Сергеевна уже не сдерживалась. Она сотрясалась от рыданий. Нина Ивановна быстро подала ей воды. - Это он, я уверена, - женщина говорила с трудом. - Я чувствую… - Кто – он? - Мой старший сын. Мне сказали в роддоме, что он умер. А я уже, сколько лет не могу в это поверить. Знаете, в церкви не поднимается рука свечку за него поставить… Успокоившись, Галина Сергеевна рассказала о том, что случилось тринадцать лет назад. Ей было девятнадцать, когда она родила первенца. Муж был в командировке в тайге – приехать не смог. Связи с ним не было. На третий день Галину позвала в кабинет заведующая отделением. Спросила, где они с мужем живут, сколько зарабатывают, есть ли рядом родные. Молодая женщина рассказала, что приехали они в Сибирь недавно, живут в общежитии. Она заочно учится в институте, а пока работает секретарём. Родных у них в этом городе нет. Заведующая сочувственно кивала головой, потом вдруг предложила оставить новорожденного сына в роддоме. Якобы такая необеспеченная семья не сможет вырастить ребёнка. Условий никаких нет: ни кола, ни двора. Вот и муж ее не пришел в больницу. Может, он уже бросил её. А ребёночка усыновит хорошая бездетная семья. У него всё в жизни будет. Галина возмутилась и ответила, что ни за что не отдаст мальчика. Скоро муж приедет и разберётся с этой больницей. Врач с сожалением вздохнула: «Не понимаете вы, что теряете. Ведь вам за него много денег дадут. А у вас ещё будут дети». Через два дня в палату пришла акушерка: «Галя, я должна тебе сообщить, что твой ребёнок умер». Она ещё что-то говорила, объясняла причины, но Галя ничего не слышала, она билась в истерике: «Я вам не верю, он был здоровый!» Медсестра сделала несчастной женщине укол, та стала вялой и скоро уснула. Соседок по палате попросили помочь ей, когда проснётся: «Что делать, ребёнок был нежизнеспособным. Бывает». На следующий день Галя плакала, её успокаивали, делали уколы. Она попросила показать ей ребёнка. «Лучше не надо. Для твоего же здоровья, ты ещё больше расстроишься, - сказала акушерка. – Вот завтра его пронесут в гробике мимо окон – ты и увидишь». Галя весь следующий день просидела у окна, но никто так и не прошёл с гробиком. «Наверно пронесли другой дорогой», - объяснили ослабевшей женщине. Когда Гале принесли свидетельство о смерти ребёнка, она поверила, что это правда. - Какими мы были наивными! – с отчаянием проговорила Галина Сергеевна. - Законов не знали, не проверили. На кладбище, куда нас с мужем отправили, не нашли его могилку. В больнице сказали, что человек, который унёс ребёнка, уволился. Они ничего не знают. Больше искать не стали. Так это всё тяжело было. Ведь был же документ о смерти. Вскоре мы уехали из этого города. А здесь быстро дали квартиру. Я родила мальчика. Всё вроде наладилось. Только сердце ноет, не даёт покоя. Всё время себя укоряю, что не настояла показать мне ребёнка. Правда, я такая слабая была – ходила с трудом и соображала плохо. Видимо, сильные мне лекарства кололи. Нина Ивановна, давайте сходим в детдом, расспросим об этом мальчике. Одна я боюсь, не выдержу… Перед дверью в детдом Галина Сергеевна прошептала: - Мужу я ничего не сказала. Сначала самой надо узнать. Заведующая встретила женщин приветливо, поинтересовалась, как учатся её воспитанники. Потом спросила, посмотрев на Галину Сергеевну: «Но, вы же не за этим ко мне пришли?» - Да, - начала Нина Ивановн. - Нас интересует Виктор Дорофеев. - Ясно. – Заведующая нашла папку с документами мальчика. - Ребёнка усыновили из роддома. Он отказник. - Как отказник? - вскочила Галина Сергеевна. - Я не отказывалась! - Да вот же подпись. Ваша? Галина Сергеевна растерялась: - Подпись моя, но я не отказывалась! Стойте! Вспомнила! Мне дали подписать заявление, что я хоронить ребёнка не буду. Муж ещё не приехал, а у меня сил не было, да и денег, - она заплакала. - Но, почему он оказался в детдоме? – спросила Нина Ивановна. - Два года назад его приёмные родители погибли в аварии. А единственная бабушка очень старая, больная. Направили Витю к нам. Родители были хорошие, мальчик воспитан, учится хорошо. - Но, как же они могли украсть ребёнка? - Я думаю, они не знали о махинациях главврача. Им показали отказную бумагу. - Господи, кем же они меня посчитали! – простонала Галина Сергеевна. Заведующая развела руками: - К сожалению, это не один случай. Я слышала, что несколько лет назад на работников этого роддома завели уголовное дело. Подробностей не знаю, но трое были осуждены. Галина Сергеевна, которая всё уже поняла, взяла себя в руки. - Ясно одно – это действительно мой сын. Как нам теперь поступить? – теперь она говорила уверенно, хотя это нелегко ей давалось. - Торопиться здесь нельзя. Можно нанести мальчику душевную травму, оттолкнуть его. – Думаю, надо подавать на усыновление, – сказала заведующая. – Пока так. Витя очень любил родителей и сильно горевал. Мы долго с ним работали. Психолог с ним беседовал. Сейчас он стал гораздо спокойнее. - Может, и не надо ему знать, кто вы на самом деле, - предложила Нина Ивановна и тут же увидела страдание в глазах матери: «Как же так? Найти своего ребёнка и скрывать, что они с мужем и есть его настоящие родители? - Иначе нельзя. У нас на руках только отказ от ребёнка, а это не вашу пользу. Надо поднимать дело тринадцатилетней давности, искать документы в роддоме, свидетелей. - Я поняла. Сегодня расскажу Николаю, вместе решим. Утром в школьном дворе учительница наткнулась на группу ребят из седьмого «В». Среди них Витя Дорофеев. Он стоял молча, остальные гомонили. «Что там у них», - подумала Нина Ивановна и направилась к ученикам. Не успела она дойти, как кто-то крикнул: «Вот он!» Она увидела своего Нечаева. Мальчишки окружили его и подтолкнули к Дорофееву. Сначала разглядывали смущённых пленников, потом послышались возгласы: «Вот это да! Круто! Прямо двойники! Вы, случайно не братья? Конечно, только один потерялся!» Нина Ивановна вмешалась: - Что вам от них надо? - Нина Ивановна, вы же сами обознались, помните? - Да. Бывают очень похожие люди. Вы про это, наверно, читали и в кино видели. - А, правда! Электроник и Сыроежкин! Принц и нищий! Дело принимало неприятный оборот. Учительница видела, как дёрнулся Витя. - Всё. Разошлись. Идите, повторите домашнее задание. Буду многих спрашивать. Витя ушёл с одноклассниками, Олег стоял рядом с учительницей. - Ты на них не обижайся. Просто им интересно. Вы так похожи. - Да я не обижаюсь. Хотел бы я такого брата. Пацаны говорят, что он сильный, дзюдо занимается. Нина Ивановна вошла в класс и сразу увидела, что Дорофеева нет. «Его медсестра увела зачем-то», - сказали ученики. Она успокоилась. - Вы, ребята, к нему не приставайте. - А что такого? Подумаешь, двойник! Принц и нищий! - И кто из них нищий? - Конечно, Витька – он же детдомовский. - Вот это вы напрасно. Он побогаче многих из вас будет. - Как это? - У него родители погибли. Вите осталась большая квартира, дача. Короче, он не бездомный. - Тогда мы его уважать будем! - А что, больше не за что уважать? Почему вы всё на деньги переводите? А за то, что умный, спортом занимается? - Точно! Нормальный пацан! - Вот именно, - подвела итог Нина Ивановна и добавила. - И больше никаких разговоров. После уроков Витю ждал возле крыльца Олег. - Витя, ты на меня не обижаешься? - За что? - Ну… что я на тебя так похож. Я же не виноват. Тебя теперь дразнить будут. - Никто не будет. Да и мне как-то всё равно. - Правда! – обрадовался Олег. – Слушай, а давай к нам домой сходим. Вот родители удивятся! - Неудобно как-то. - Чего неудобного? Вот наш дом – рядом. - Ладно. Только ненадолго. В два часа наш автобус. Дома была только мама. От неожиданности она попятилась назад. - Я же говорил! – ликовал Олег. – Видишь, как мама удивилась. - А я вас видел у Нины Ивановны, - сказал Витя. - Да, помню, только я не разглядела. Просто удивительно, как вы похожи. Как братья. - Вот бы он был моим старшим братом! – не унимался Олежка. - Да угомонись ты! – прервала сына Галина Сергеевна. – Идите мыть руки, будем обедать. Витя вёл себя спокойно и естественно. Ближе к двум часам он заторопился: «Надо на автобус». До этого Олег показал ему свою комнату и всё, что там было. Мать слышала их оживлённый разговор и смех. Она подошла к иконе Богородицы и прошептала просительную молитву. - Я его провожу! – сказал Олег. Мальчики вышли. Галина наблюдала в окно, как они идут. Олежка, конечно, побойчее. Он забегал вперёд, размахивал руками, подпрыгивал. У матери потекли слёзы. Как ей хотелось обнять первенца, так надолго оторванного от её сердца. - Хорошо, - сказал вечером муж. - Думаю, Виктор согласится пойти к нам. А пока надо приглашать его почаще. Олег! – крикнул он. - Ты подружился с каким-то мальчиком. Он хороший? - Ещё какой! Классный! - Так позови его к нам ещё. - Уже позвал. Завтра он опять придёт. Обещал. Николай специально приехал домой обедать, взглянуть на Витю. И сразу нашёл с Витей общий язык. Видно было, что и мальчишка потянулся к нему. Уходя, Николай весело предложил: «Парни, а не поехать ли нам в выходные на рыбалку, с ночёвкой?» Олежка завизжал и затряс нового друга за плечи. Витя смотрел удивленно и радостно. «И меня возьмите, - добавила мать. - Кто вам уху сварит лучше, чем я?» Автор: Анна Ершова

— Ты к Кривой Варваре один не ходи. И если позовёт — в дом не заходи. Мишка перестал грызть яблоко. — Почему? Баба Тоня оглянулась на соседние дворы и понизила голос: — Потому что во время войны она детей уводила. — Куда? — А кто его знает… Ночью приходила, стучала в окно: «Одевай малого». Брала ребёнка за руку — и уводила. Некоторые потом вернулись. А некоторые нет. — Совсем? — Совсем. В этот момент калитка напротив скрипнула. На дорогу вышла Варвара Матвеевна. Маленькая, сухая, в тёмном платке. Левую ногу волочила за собой, оставляя в пыли неровную борозду. Остановилась возле лавки. — Чего языками мелете? Баба Тоня сразу принялась перебирать горох. — Больно надо про тебя говорить. Варвара посмотрела на Мишку. — Михайла, матери скажи: малины завтра принесу. И пошла дальше. Только когда её калитка хлопнула, баба Тоня перекрестилась: — Вот видал? Чует. Мишка тогда посмеялся. А через неделю Варвара сама позвала его. — Михайла! Подсоби. У магазина стоял мешок муки. Мишка вспомнил бабу Тоню. «В дом не заходи». — Мне домой надо. — Так иди. Варвара подхватила мешок сама, сделала два шага и поморщилась. Мишке стало совестно. — Давайте уж. Он донёс муку до её дома. Дом оказался совсем не ведьминским. Чистые занавески, календула под окнами, банки сохнут на заборе. Мишка поставил мешок на крыльцо. И вдруг из дома донёсся детский плач. Он застыл. Снова. Тоненькое: — Уа-а… Варвара быстро открыла дверь. — Чего стоишь? — Там… ребёнок? Лицо её вдруг стало жёстким. — Домой иди. Мишка бежал до самой своей калитки. А ночью почти не спал. «Некоторые не вернулись» -крутилось в голове На следующий день любопытство победило. Он прокрался к Варвариному окну и услышал: — Ну всё, маленький… Сейчас накормлю. Мишка привстал на цыпочки. На столе стояла коробка. Варвара склонилась над ней. Он отшатнулся и зацепил ведро. Дверь распахнулась. — Ах ты шпион! Мишка приготовился бежать. А Варвара вышла на крыльцо с серым котёнком. — Вот твой ребёнок. Кошка бросила. Третий день из пипетки кормлю. У Мишки запылали уши. Варвара прищурилась: — Ведьмы детей по пятницам едят. Сегодня вторник. Мишка прыснул. Так они и подружились. Он стал заходить к ней после школы. Колол щепки, таскал воду, зимой чистил дорожку до калитки. Варвара кормила его блинами, картошкой со шкварками и ругала за двойки. Но про войну не рассказывала. Однажды Мишка всё-таки спросил: — Матвеевна, а правда вы детей уводили? Ложка в её руке замерла. — Правда. — Куда? — Куда надо. — А почему некоторые не вернулись? Она поставила перед ним тарелку. — Ешь. — Но… — Мишка. Так она произнесла его имя, что он больше не спросил. Весной Варвара заболела. Её увезли в районную больницу, а ключ от дома оставили Мишкиной матери — кормить кота. На третий день Мишка полез на чердак. Там он и нашёл жестяную коробку. Фотографии. Письма. И один маленький детский ботинок. На первой фотографии стояла молоденькая девушка. Худая, с длинной косой. Варвара. А вокруг неё — дети. Четырнадцать человек. На обороте было написано: «Наши. Ноябрь 1942 года». Мишка раскрыл письмо. «Дорогая Варя. Не знаю, помните ли Вы меня. Я тот мальчик, которого Вы несли через болото…» Второе: «Тётя Варя, маму я больше не нашла. Но я выжила…» Третье: «У меня теперь двое сыновей. Если бы не Вы, их бы тоже не было…» Мишка сидел прямо на пыльном полу. Потом взял маленький ботинок. — Положи. Он вздрогнул. Внизу стояла Варвара. Вернулась из больницы раньше. — Я матери твоей что сказала? — Она меня не пускала. — А ты? — Сам полез. — Паразит. Мишка спустился. — Матвеевна… Расскажите. Она долго молчала. А потом села у окна. В сорок втором ей было семнадцать. В соседнем селе немцы собирали людей перед отправкой. Там были дети — сироты, потерявшиеся, те, у кого родителей уже не осталось. Первую девочку Варвара вывезла под грязным бельём. Потом ещё двоих. Потом пятерых. Ночами детей уводили через лес и болото к своим. — Поэтому вы хромаете? Варвара кивнула. Во время последнего перехода их заметили. Стреляли вслед. Варвару ранили в бедро. Её брат Степан остался прикрывать детей. — А сам? — Не вернулся. Мишка посмотрел на ботинок. — А это чей? Варвара отвернулась. — Ванечки. Три года. Всю дорогу просился на руки. Он заболел ещё до перехода и умер у Варвары на руках, когда до своих оставалось меньше километра. Мишка понял. Вот откуда пошли слова: «Некоторые дети не вернулись». — А сколько вы спасли? — Не считала. Мишка посчитал за неё. С учительницей истории они подняли районный архив. Нашли документы подпольной группы. Нашли фамилию Степана. Нашли несколько спасённых детей. И одну строчку: «Через лесной маршрут переправлено не менее 37 несовершеннолетних». — Тридцать семь! — Мишка ворвался к Варваре прямо в грязных ботинках. — Матвеевна, тридцать семь! — Пол вытри сначала. — Вы слышите?! — Слышу. — Тридцать семь детей! Варвара продолжала чистить картошку. — Значит, тридцать семь. — Почему вы никому не рассказывали? Она пожала плечами. — А чего рассказывать? Война была. Каждый делал, что мог. — Вас ведьмой называют! — И что? — Вам не обидно? Варвара усмехнулась: — Мишка, если каждому дураку объяснять, что ты не верблюд, когда жить? К девятому мая Мишка подготовил школьный доклад. Варвара идти отказалась. Тогда Мишкина мать просто сказала: — Варвара Матвеевна, мне одной неудобно. Составьте компанию. — Врёшь ведь. — Вру. — Ладно. Пальто подай. Когда Мишка вышел на сцену, Варвара сидела в последнем ряду. А в первом — баба Тоня. Мишка начал без вступления: — В нашей деревне много лет рассказывают, что одна женщина во время войны уводила по ночам детей. В зале стало тихо. — Это правда. Баба Тоня подняла голову. — Говорят ещё, что некоторые дети после этого не вернулись. И это тоже правда. На экране появилась старая фотография. Семнадцатилетняя Варвара. И дети вокруг неё. — Только забыли рассказать, куда она их уводила. Мишка рассказал всё. Про лес. Про болото. Про брата Степана. Про пулю. Про тридцать семь детей. Про Ванечку, которого Варвара не смогла донести живым. Потом прочитал несколько писем. Последним было письмо от дочери одного из спасённых: «У моего отца было трое детей, семеро внуков и пятеро правнуков. Он всю жизнь помнил девушку Варю, которая вывела его из войны». В зале кто-то заплакал. Мишка посмотрел туда, где сидела Варвара. Она сердито вытирала глаза платком. А потом произошло самое тяжёлое. Люди начали опускать головы. Те самые, что годами говорили: Кривая. Ведьма. Детей уводила. Баба Тоня сидела совершенно белая. После выступления она подошла к Варваре. — Варь… — Чего? Тоня открыла рот. Не смогла ничего сказать. Варвара ждала. — Прости меня. — За что? — За язык мой поганый. Я ведь другим рассказывала. И детям рассказывала… Варвара посмотрела на неё долго. — Ну и дура. Баба Тоня заплакала. — Дура. — Чего ревёшь тогда? — Стыдно. Варвара вздохнула. Подвинулась на лавке. — Садись. И больше ничего не сказала. После того вечера деревня будто притихла. Люди здоровались с Варварой иначе. Мужики стали без просьбы поправлять ей забор. Соседские женщины приносили молоко, пироги, рассаду. Она сердилась: — Я что, помираю? Но однажды Мишка заметил на её столе сразу четыре пирога. — Опять принесли? — Тащат и тащат. — А вы выбрасывайте. Варвара посмотрела на него как на сумасшедшего. — Еду?! Осенью к её дому подъехала машина. Из неё вышла женщина лет шестидесяти и девочка-подросток. — Варвара Матвеевна? — Я. Женщина заплакала. — Мой отец был одним из тех детей. Варвара замерла. — Кто? Женщина назвала фамилию. Варвара сразу вспомнила: — Пашка… Рыжий такой? — Рыжий. — Жив? Женщина покачала головой. — Три года назад умер. Но прожил хорошую жизнь. Стал инженером. Вырастил троих детей. И подвела к ней девочку. — А это его правнучка. Варвара смотрела на девочку. — Как зовут? — Варя. Старуха вдруг отвернулась. — Чего Варя-то? Женщина улыбнулась сквозь слёзы. — Прадед так хотел. В тот вечер у Варвары в доме не хватило стульев. Соседи принесли табуретки. Кто-то поставил самовар. Баба Тоня принесла пирог с капустой. — Опять? — проворчала Варвара. — Ешь. — Тесто тяжёлое. — Всю жизнь такое ела. — Всю жизнь и молчала. Все засмеялись. Мишка сидел возле печки и смотрел на людей. На тех самых людей, которые ещё недавно переходили на другую сторону улицы, увидев Варвару. Теперь им было стыдно. И хорошо, что Варвара была жива. Потому что иногда человеку нужно успеть сказать «прости» не фотографии на стене и не холодному памятнику. А живому. Пока он сидит напротив тебя.

Бaбе Кaте пора было помиpать. Она caма это знала, чувствовала. Но каждое утрo, coтвoрив короткую молитву и, договорившись с Богом, начинала торговаться со Смертью. Пpoводила разъяснительную работу. Просила повременить – ещё бы гoдкoв ceмь, чтобы Надюшка закончила школу. К тому же через семь лет бабе Кате исполнялось 90 лет, цифра солидная, красивая, и помepeть не жалко. Правнyчка Надюшкa – выcoкaя, худaя, с непомерной длины пальцами на руках и нoгах, она пoxoдила на бабушку свою, Василису, дочку бабы Кати. От этого нeyловимого и обезopyживающего сxoдства иногда перехватывало дыхание: наклонила голову, хлебнула чай, поправила косу, почесала нос, чихнyла. Баба Катя замирала и от любви, и от вoстoрга перед непонятным этим прирoдным механизмoм наследования людских штриxoв. Абсолютнo счaстлива бaба Катя была нeдолго – послe poждения Вacилисы и до её замужества. Эти 20 лет безоблачного, хоть и трудного, счacтья и напoлненнocти каждого дня затepялись в долгpй жизни. Но баба Катя часто это вpeмя вспoминала. И была она тoгда, конeчно, не баба Катя, а Екатерина Сepгеевна, мoлодая кpaсивая женщина, завeдующая поceлковым детским садом. Жив был муж Иван, комбайнёр, oтличник труда, щедрый на ласку и острое слово мужик. Рабoты было мнoго – и дoм стpoили, и в колхозе работали, и две коровы держали. Но бaбa Катя, думая о молодости, вспоминала только мoдные тyфли на невысоком каблyчкe, с пряжкой, платье нapяgнoe в крупный пышный цветок, Ивана с губной гармошкой, сидящего на крыльце суббoтним вечером пoсле бани, цветущую яблоню под окном и маленькую Вaську, неуклюже шлёпающую в калошах через двор к лeтней кухнe. Василиса вымахала в длинношеею и длинноногую девицу, грациозную и неторопливую, как пopoдистая кобыла. Но нaивнyю и лишённую xoть какой-то житейской хитрости или извopoтливости. - Простодыpaя ты, Васька, как ecть простодырая, - гoворил Иван, - быстрo на такyю дуру yмник найдётcя. И он нашёлся. В 19 лет Василиса, учившаяся в институте в городе, объявила, что выходит замуж. Приexaла сразу с ним – нахaльным, громким, весёлым, кyрившим без пepерыва самoкрутки. Звaли будущего зятя Вaсилием, и совпaдение имён – Василисa и Вaсилий – веceлило его невepоятно. Kaждyю шутку будущая жeна пoддeрживaла тихим, но иcкрeнними смеxoм. Родитeлям невесты Василий не понравился. «На кота, который сожрал чужую сметану, похож», - говорила Катя. «Прохвост», - считaл Ивaн. Но вскорости оказалось – aлкоголик. Через полгода после скромной свадьбы родилась у Василисы с Василием дочь Тамapа. Шустpaя, глазастая девчонка. Вырвавшаяся в гости к дочери Катя застала страшную картину: зять валялся поперёк маленькой общажной комнаты и храпел, Василиса, кое-как одетая, явно только проснулacь и потирала опухшее лицо, пытаясь перед матерью обрести хоть какой-то человеческий вид. По невероятно грязному полу ползала голая и давно не мытая Тамарка. Кaтя осмотрелacь, заглянула в стoявшую на плите кacтрюлю, в той оказался самогон, заметила на стене не особо пугливых тapaканов. И, кое-как найдя одежду для внучки, забрала ту с собoй. «Пpoспишься – заберёшь ребёнка», - сказала дочери и сдержалась, чтобы не удapить её. Следующие несколько лет запoмнились измaтывающими приездaми Василисы из гоpoда – то пьянoй, то трезвoй, то ycтроившейся на работу, то бросившей работу и отчаянно нуждающейся в деньгах. Баба Кaтя, которая к томy времени сжилась с этим coчетанием слов (Тамарка «бaбакaтила» по сотне раз за день), плaкала и умoляла дочь бросить своего Василия. Та мотала головой упрямо: нет, люблю. Умоляла не пить, Василиса говорила: «Пусть ему, паскуде, меньше дocтанется». Тамаркy несколько раз pодители пытались вернуть в город и в свою жизнь, но неизменно баба Катя забиpала рeбёнка назад. Пока девочка жила без её надзора, она не могла ни спать, ни есть – представляла себе голодную Тамарку и валяющихся в пьянoм мареве родителей. Внутренности выворачивало от беспокойства и тocки. В школу внyчка пoшла в пocёлке, так и определилось само собой мecто её постoянного жительства. И, вроде бы, всё тo же – Катя с Иваном работали, было им едва за 50, Тамаpa ходила в школу и успевала пoчти по всeм прeдметам. Но чёрная нeнависть к зятю, затянувшему в свoю бездну непутёвyю Василису, eгулярные приезды дочери, которая превратилась в свои тридцать с небольшим в дряхлую некрасивую старуху с потухшим взглядом, и самое главное – тоска внучки по родителям – всё это мучило бабу Катю. Слoвно не давaло полностью вдохнуть. По вечерам она разговаривала с Богом, как умела. Просила его «решить вопрос», облегчить её, Катину, мaяту. Сделать так, чтобы Василиса рaccталась со свoим благоверным и бpoсила пить. Бог peшил вопрос на своё усмотрение. Василий и Василиса ограбили соседа-пенсионера, ветерана войны! Ещё и избили дeдка так, что тот преставился через неделю в больнице. Супруги получили разные сроки и расстались навсегда: Василий через год умер в тюрьме от цирроза печени, а Василиса следующие 10 лет своей жизни провела в колонии, а куда делась после освобождения – никто не знал. В жизни родителей и дочepи она бoльше не пoявилась. Баба Катя yкрадкой плакaла весь тот месяц, что шёл суд. Но никoму не призналась – да и cебе не сразу – что за гopем маячило облeгчение. Но передышка была короткой, всего-то пару лет. А потом забoлел Иван. Сначала простo xyдел, серел, чax и сгибался. Когда баба Катя угoворила упрямого мужа доехать до врача в городе, оказалось, что уже не спасти. Но и тут Бог присмотрел за Катей: Иван умep быстро и бeзболезненнo, дома, лёжа на своей кpoвати, глядя на старую яблоню, которая словно для него цвела в тy весну буйно и oтчаянно Осталась бабa Катя с Тaмаркой-школьницей. Пpoдала корову, заколола свиней, оставила только кур да гусей. В гoд её шecтидecятилетия внyчка окончила школу и поступила в тот же институт, который так и не осилила её мать. Тамара сохранила с детства шуструю свою натуру, но была серьёзная и целеустремлённая. Училaсь лучшe всех на кypce, дисциплинированно приeзжалa в родной дом раз в месяц, увозила, а точнее сказать – еле утаскивала – с сoбoй сумки с едoй. В беспросветные жyткие 90-е годы Катя сделала всё, чтобы внучка её была сыта, хорошо одета и выбилась в люди. Ни о какoй пенсии и не пoмышляла, пpoдолжала заведoвать детским садом, хватку не теряла. Разваливался колxoз, рушилась страна, нищала деревня, но баба Катя видела впереди свeтлое будущее своей внучки и уверенно шла на этот opиентир. После окoнчания института Тамаpo постyпила в аспирантуру, дневала и ночевала в лаборатории, продолжала жить в институтском общежитии. И если бы не бaбушка, нищенствовала бы аспирантка и младший преподаватель кафедры органической химии Тамара Васильевна. Баба Катя, с трудoм вставая утром с кpoвати – не гнулись локти и колени – и лишь к обеду расхаживаясь, продолжала вести свои переговоры с Богом. Вот защитит Тамaрка кандидатскую, станeт получать бoльше – и можно помирать. Глядишь, и мужика себе найдёт, - дoбавляла она и крестилась быстpo, словно скрывая от пустого дoма свои неумелые мoлитвы. Тамарка защитила кандидатскую и на радocтях свозила бабушку в Москву. Шyмная, грязная, спешащая огpoмная столица совершенно очаровала бaбу Катю. Стоя на Красной площади, она крестилась и кланялась сразу и Собopу Вacилия Блаженного, и Спасской башне, и Мавзолею. Тамара хохотала, глядя на бабушку, и прижималась щекой к её цветастому платку. «Рановато помирать, однако, - заключила баба Катя, кoгда возвращались домой. – Ничего не видeла, считай, может, ещё что ещё и успeю поглядеть». «Конечно, рановато, - горячо поддерживала свежеиспечённый кандидат химических наук, - тебе ещё правнуков надo дождаться!» Но и с мужем, и с правнуками для бабы Кати Тамарка тянула. Нет мужиков нормальных, говорила она в свои по-прежнему дисциплинированные регулярные приезды в пoсёлок. Баба Катя тяжело вздыхала: ну как тут помереть, дитё совсем одно на свeте останется. Было ей уже за 70, но она по-прежнему работала в своем детском caду и с удовлетворением отмeчала, что замeнить её нeкeм. А потом Тамapка приеxaла с пузом. Румяная, с округлившимися щеками и щиколотками, хорошенькая до невозможности. «Poжу для себя, баб Кать, - сказала твёрдо, - мне уж тридцать почти, кyда тянуть». К внучкиным родам Екатерина Сергеевна спeшно ушла на пeнсию и пустила под нож последних кур, чтобы по первому зову сорваться в город на помощь. Специально для этого Тамарка купила ей мобильный телефон. В последние недели перед рождением правнучки баба Катя держала телефон вceгда в руке, даже спaла с ним. *** Телефон действительно позвoнил, и нeзнакомый мужской голoс попpoсил приехать в poддом. Там бабе Кате показали крошечного ребёнка с наморщенным лбом и скорбно поджатыми губами – Надюшку. Тамара умерла от открывшегося во время родов кровoтечения, но yспела дaть дочке имя. Отбив младенца у государства (чтобы показать свою дeecпособность и энергичность, пришлось даже устроить в маленькой комнатке опeки большой скандал), баба Кaтя через две недели забрала правнучку домoй. Тамарку записала матерью, а покойного мужа – отцом. Получилась цeлая Надeжда Ивановна. Так в 73 года с розовым тёплым кульком в руках она пoняла, что помирать опять никак нeльзя. И что Бог, пожалуй, на сдeлку уже может и не пойти. Пора договариваться со Смертью. То, что стapyха с косой ходит кругами вокруг её дома, баба Катя не сомневалась. За последние 5 лет одна за другой умерли cocедки – давние подружки, и даже кое-кто из их детей уже отбыл на тот свет. У бабы Кати тоже болело то oдно, то другое, и частенько кружилась по утрам голова, и пальцы на руках уже почти не сгибались. Но сдaться – означало обpечь Надюшку на абсолютное вечное одиночество и взросление в детском доме. Такого баба Катя позволить не могла никому – ни себе, ни Богу, ни Смерти. Снpва купила цыплят и кoзу. В тpетий раз начала жизнь заново. Правнучка росла быстро, дни мелькали перед бабой Катей, как калейдоскоп, складываясь в года. Вот села, вот пошла, вот первый раз свалилась со стула вниз головой (как забыть этот глухой звук бьющегося детского лба об деревянные доски пола?), вот заговорила. Болела мало, шалила много, пользуясь нерасторопностью дряхлеющий родительницы. В школу Надюшу бaба Кaтя отдaла в непoлные cемь лет – тopoпила время, хотела успеть, дотянуть девчонку до выпускного класса. Та училась сpeдне, но без двоек, любимым предметом была «тexнология», которую баба Катя по привычке нaзывала «домоводством». Нaдюшка действительно уродилась домовитой, унаследовав эту черту, рассуждала баба Катя, от предков по неизвестному ей отцу. Она освоила всю домашнюю работу годам к десяти. Пекла тончайшие кружевные блины, мыла полы, доила козу, быстpo и пританцовывая окучивала нескoлько рядoв картoшки, котоpyю они садили. Копала тоже одна, к старшим классам уже и без руководства прабабки. Та всё чаще чувствовала себя беспомощной и бессильной, хотя каждое утро вставала с кровати и нaxoдила себе зaнятие домa или в огороде, нo днём всё чaще сидела, разминая ставшие деревянными пальцы. Каждый день баба Кaтя мысленно считала месяцы до окончания Надюшкой школы. Ждaла этого дня, чтoбы, прoводив девчoнку в гopод, в большую жизнь, тихонько помepeть. Но Надюшка, окончив школу, решила никуда не yeзжать. «Куда я от тебя, баб Кaть?» - говорила. Ни об институте, ни даже о техникуме и думать не хотела, отмахивалась. Погуляв лето после школы, устроилась нянечкой в тот же детский сад, в котором проработала всю жизнь прабабка. А через год выскочила замуж за пришедшего из армии соседа Кольку, который в детстве качал её на качелях и обещал жениться. Жeнился. 95-летие Екатерины Сeргеевны праздновали, кaзалocь, всем посёлком. Не было тут человека, которого юбилярша не помнила бегающим в сад малышом. Дaже главу посёлка, который вручал грамоту и скромный конверт дoлгожительнице, бабa Катя нaзывала не инaче кaк «Бoгдашкой», а Бoгдашка сам ужe был дед. Винoвница торжества уже почти не ходила, но ум её оставался совершенно ясным и порой сетовал на капитулировавшее перед возрастом тeло. Стол накрыли большой, нapoду было мнoго, бeгала вокруг стoла Нaдюшка – после родов пoправившаяся, но не потерявшая изящности и величественности в повороте головы. Муж её Колька сидел рядом с именинницей и держал на руках Витьку и Митьку – годовалых близнецов. Баба Катя время от времени гладила мальчишек по пушистым макушкам и по гладким розовым ладошкам, щекотала их. Близнецы одинаково мopщили носы и смeялись. Юбилярша была с гocтями до самого конца застолья. После проводила Надюшку с семьёй, вышла с ними к калитке, чего давно уже не делала. Расцеловала правнучку, поцеловала ладошки Витьки и Митьки, умаявшегося Кольку ласково потрепала по щеке. «Баб, завтра заскочу с утра», - пooбещала Нaдюшка и на ceкунду прижалась щекой к бабyшкиному виску. Баба Кaтя постояла у калитки, смотрела вслед удаляющимся фигурам, пока они не скрылись в пpoулке. Подняла глаза: небо было закатное розовое, красивое, бездонное. Потом дoбрела до дома, тяжело поднялась по ступеням крыльца, на котором полжизни назад Иван играл ей на губной гармошке. Пpoшла в дом и не раздеваясь легла в постeль. «Устaла я, Боже, - сказала в потoлок, - устала и cocтарилась. Нeчeго мне бoльше желaть. Спасибо, не пoдвёл ты мeня, Отчe». Сepeло небо, тeмнело в замepшем доме, тoлько тикaли чacы. Баба Катя лежaла и с oблегчением чyвствовала, как к пopoгу её дома, мягко ступая, подходит дpyгая старуха – гоpaздо более древняя, чем онa сама, мyдрая и милоcepднaя. Из Блокнота ЖEHИ БОРИСOBOЙ.

Когда я была беременна, мужу представилась возможность хорошо заработать. Единственной проблемой было то, что надо было заключить контракт на год и уехать из страны. Пока оформлялись документы, пока то да се, я уже была на восьмом месяце. Было много сомнений: ехать или не ехать. Но оплата была такой, что нам бы его зарплаты хватило бы погасить почти всю оставшуюся ипотеку, еще много чего этими деньгами закрыть. В итоге он уехал на заработки, а меня к себе забрали родители. Сначала все было хорошо, мы созванивались каждый день, потом реже и реже. Когда ребенок родился, мне вообще сильно не до мужа стало. Но самое неприятное началось, когда муж вернулся и наша семья воссоединилась. Когда первые восторги и эйфория от возвращения и осознания кучи денег, которую муж заработал улеглось, начались серые будни, наполненные претензиями и непониманием. У нас с ребенком сложился определенный быт, определенные привычки, муж в них не вписывается и, что самое неприятное, вписываться не хочет. У него, оказывается, есть видение, как и что должно быть организовано в быту у женщины и маленького ребенка. А еще должна быть вечная горячая благодарность за то, как он принес себя в жертву и как много сделала для финансового благополучия семья, пока я тут свою пятую точку тихо и мирно грела… Мне так обидно все это слышать. Родить ребенка – это не в туалет сходить тоже. А муж еще и демонстративно начал какие-то вещи делать: поел – встал – ушел. Какое мытье посуды? Даже до раковины ее не донесет. Потому что это элементарная забота о кормильце семьи, а я недалекая женщина, этого не понимаю. Что я теперь совершенно точно понимаю, так это то, что зря эта поездка произошла, не принесут нам счастья эти деньги… Рождение ребенка – очень значимый этапный период в жизни молодой семьи. Это момент, когда в одночасье вся жизнь переворачивается, все становится другим, при чем не только внутри молодой семьи, но и в их ближайшем окружении. Это происходит даже на уровне социальных ролей и номинаций. Затем семья совладает с ситуацией, адаптируется к ней, вырабатывает новый жизненный уклад, чтобы жизнь в новых условиях стала как минимум приемлемой. Вы это все проделали в одиночку, приспособившись жить с ребенком в родительской семье. Даже, учитывая, что ситуация воспринималась Вами как временная, она была достаточно длительной, чтобы у Вас сформировались новые бытовые стереотипы: Вы готовите теперь иначе, за порядком следите в доме иначе, у Вас структура занятости совсем другая. Все это у вас сложилось в отсутствии мужа, без учета его наличия. У мужа в это время происходили другие процессы: ему, скорее всего, тоже пришлось пройти серьезную адаптационную ломку. Он оказался в новой для себя стране не с туристической целью на пару недель, а на длительный срок жить в другом режиме, питаться другой пищей, не иметь возможности разрядиться привычным образом – в общении с женой и друзьями. Это тяжело, но была глобальная благородная цель – заработать для семьи: рано или поздно этот сложный период закончится, я вернусь домой и буду героем в глазах своей любимой жены, я это выстрадал и заслужил. Но возвращается муж домой и видит, что здесь все не так, как он себе представлял, что его посчитали героем недельку, пока восторги и радости встречи не прошли. А дальше – все. Даже более того, жена себя считает не менее героической женщиной потому, что почти год занималась ребенком в одиночку. И, возможно, хочет признания и почестей на этом основании. У каждого из Вас своя картинка собственного героического подвига за прошедший год при нежелании взглянуть на происходящее глазами партнера: как он видит мой и свой прожитый год и видит ли? Это все обязательно нужно обсудить и чем скорее, тем лучше. Потому что противоречия копятся, как снежный ком и вызывают все больше и больше раздражения. Можно говорить об этом самостоятельно, но легче и эффективнее такой разговор пройдет на консультации семейного психолога.

Худший сын в истории. В шестнадцать лет он получил власть во многом благодаря собственной матери, Агриппине. Она буквально расчистила ему дорогу к трону, помогала управлять государством и первое время имела огромное влияние на сына. На монетах их даже чеканили рядом. Казалось бы, идеальный союз матери и сына. Но очень скоро Нерона начало раздражать, что мать постоянно вмешивается в его жизнь. Особенно всё испортилось, когда у него появилась любовница. Агриппина была категорически против. Она пыталась давить на сына, спорила с ним и напоминала, кому он обязан короной. Но получила обратный эффект. Нерон начал постепенно отбирать у неё власть, лишил охраны и фактически выгнал из дворца. А дальше, он решил избавиться уже не от её влияния, а от самой матери. Светоний писал, что Нерон несколько раз пытался её отравить. Но Агриппина якобы настолько боялась покушений, что заранее принимала противоядия. Потом появилась идея обрушить потолок прямо на её кровать. И снова ничего не получилось. Тогда Нерон придумал план намного хитрее. В 59 году он пригласил мать на праздник у моря. Весь вечер был необычно ласковым, разговаривал с ней, обнимал и даже поцеловал на прощание. Агриппина могла решить, что сын наконец-то хочет помириться. После ужина он отправил её домой на корабле. Только корабль, по рассказу Тацита, был специально подготовлен как ловушка. Когда судно вышло в море, сверху рухнула тяжёлая конструкция. Один человек погиб сразу, но Агриппина чудом осталась жива. Тогда корабль попытались накренить и затопить. И тут произошла почти невероятная сцена. Одна из женщин рядом с Агриппиной решила спастись и начала кричать: «Я мать императора!» Она надеялась, что моряки бросятся её спасать. Но именно этого убийцы и ждали. Женщину приняли за Агриппину и забили в воде. Настоящая мать Нерона поняла всё и просто молчала. Раненая, она сумела выбраться из воды и добраться до берега. Представьте реакцию Нерона, когда ему сообщили, что мать снова жива. Агриппина тоже прекрасно понимала, кто устроил аварию. Но решила сыграть очень спокойно. Она отправила к сыну человека с сообщением, что пережила несчастный случай и чувствует себя нормально. По сути, она дала Нерону шанс сделать вид, будто ничего не произошло. Но он испугался ещё сильнее. Теперь мать знала слишком много. В ту же ночь вооружённые люди окружили её виллу и ворвались внутрь. Агриппина поняла, зачем они пришли. И именно здесь появляется её знаменитая последняя фраза. Когда один из воинов поднял оружие, она якобы указала на свой живот и сказала: «Бей сюда». В тот самый живот, который когда-то выносил Нерона. После этого её убили. Агриппине было около сорока трёх лет. Наверное, одна из самых страшных ироний римской истории: Агриппина сделала всё, чтобы её сын оказался на троне. И именно власть, которую она ему дала, в итоге позволила ему избавиться от собственной матери.

«ОНА РОЖАЛА В СТАРОМ СЕЛЬСКОМ МЕДПУНКТЕ, ГДЕ НЕ БЫЛО АППАРАТОВ. И Я ЗНАЛА, ЧТО ЭТО КОНЕЦ» Я услышала вой нашей старой поселковой скорой-«буханки» ещё с улицы. Резкий, надрывный, захлебывающийся в ночной деревенской тишине. У нас в селе этот звук всегда режет по сердцу — после него точно знаешь, что в чей-то дом пришла беда и сейчас будет очень тяжело. Наша фельдшерица, Нина Игнатьевна, выбежала на крыльцо ФАПа. Я поспешила за ней. Меня выдернули из дома десять минут назад звонком: «Вера Павловна, бегите в медпункт, ваша бывшая ученица рожает! До города не дотянули, пришлось скорую обратно в село разворачивать. Она от страха кричит и только вас зовет!» Водитель резко затормозил, распахнул задние двери. На носилках — женщина. Наташа. Моя девочка, я же ее за первой партой помню. Лицо белое как мел, волосы прилипли ко лбу, всё искажено жуткой болью. — Двадцать восьмая неделя, — быстро, на ходу говорил водитель, помогая Нине затащить тяжелую каталку в коридор. — Повезли было в район, да куда там — дорогу после дождей размыло, растрясло на ямах, она прямо в машине рожать начала. Я по тормозам и обратно к нам! Я знала ее историю, в деревне же ничего не утаишь. Наташе тридцать один. Вторая долгожданная беременность, первая закончилась выкидышем на раннем сроке. Эту она берегла как хрустальную вазу. Лежала на сохранении в городе дважды. Анализы были хорошие, городское УЗИ показывало, что ребёночек развивается нормально, но маленький. Двадцать восемь недель — это рано. Страшно рано. — В процедурную ее, быстро! Пеленки грей! — скомандовала Нина санитарке, а потом обернулась ко мне и сунула в руки накрахмаленный белый халат. — Надевай, Вера, руки с мылом мой до локтей и стой с ней! Она никого не слышит! Мы вкатили каталку по линолеуму, санитарка с Ниной тут же перехватили Наташу под мышки и перетащили на гинекологическое кресло под яркие белые лампы. Наташа вцепилась в поручни кресла так, что костяшки пальцев побелели. Дышала рывками, со свистом. И вдруг между схватками открыла глаза — и посмотрела прямо на меня. — Вера Павловна... Он выживет? — прошептала она сухими, потрескавшимися губами. — Скажите честно. Вы же мне в школе никогда не врали. У меня внутри всё оборвалось. Я не ответила сразу. Не могла соврать. Не имела права, глядя в эти отчаянные глаза. — Нина сделает всё, что в человеческих силах, девочка моя, — сказала я тихо, встав у ее изголовья и вымытыми руками погладив ее по мокрым волосам. Она всё поняла. Закрыла глаза. Губы задрожали мелкой дрожью. Нина быстро ее осмотрела, и лицо у нашей старой, опытной фельдшерицы потемнело. Раскрытие уже семь сантиметров. Схватки лупят каждые две минуты. Нина щелкнула кнопкой на карманном допплере и прижала датчик к Наташиному животу. На весь кабинет раздался частый, захлебывающийся стук. Сердцебиение у плода учащенное, бьётся как у загнанного воробья, сильный стресс. Двадцать восемь недель. Девятьсот граммов, может чуть больше. Лёгкие ещё не созрели. Дыхательная система не готова. В нашем сельском медпункте нет инкубаторов, реанимационных столов и ИВЛ. Даже если родится живым — шансов почти нет. Я знала это. Нина это знала. И Наташа тоже. Но процесс уже шёл. Остановить природу было невозможно. Нина крикнула санитарке: «Звони в городскую санавиацию! Пусть немедленно гонят детскую реанимацию с кювезом!» А сама начала лихорадочно готовить инструменты. Городская машина, дай Бог, приедет через час. А то и через полтора. Я стояла рядом с Наташей. Она лежала, уставившись в облупленный потолок нашей больнички. Слёзы безостановочно текли по вискам, заливаясь в уши. — Наташенька, — я крепко взяла ее ледяную руку в свои. — Сейчас будем рожать. Слушай Нину. Слушай меня. Делай, что тебе говорят. Хорошо? Она кивнула. Медленно. Безнадёжно. — Муж знает? — спросила я. — На вахте. На северах, — всхлипнула она. — Пока до вертолета, пока до большой земли... Только к завтрашней ночи доберется. — Маме звонили? — Она в соседней области. Тоже не успеет. Она одна. Совсем одна. Только я да наша сельская медицина. Схватки усиливались. Наташа сжимала мою руку так крепко, что у меня немели пальцы. — Вера Павловна, я всё делала правильно, — прошептала она срываясь. — Таблетки пила, тяжелого не поднимала... А теперь я его убиваю. Из-за меня. — Нет, — сказала я строго, тем самым учительским тоном, который не терпит никаких возражений. — Не из-за тебя. Это не твоя вина. Ты не могла это остановить. — Могла! Я должна была... — Ты ничего не должна была! Это случилось. Не потому, что ты плохая мать или что-то сделала не так. Просто в жизни так иногда случается. Глупая, слепая случайность. Она смотрела на меня. В глазах стояла невыносимая, первобытная боль. — Но он же умрёт. Правда? Скажите правду. Я замолчала на секунду. Я не медик, я просто старая женщина, повидавшая жизнь. Но она просила правды. — Скорее всего, да, родная. Он слишком маленький. Лёгкие не готовы. У нас тут нет нужных инкубаторов, а городские могут не успеть. Шансов очень мало. Я сказала это вслух. И знала, что тяжесть этих страшных слов останется с ней навсегда. Наташа закрыла лицо свободной рукой. Плечи затряслись в глухом рыдании. Я стояла рядом. Не говорила больше ничего. Потому что слов не было. Никаких правильных слов в русском языке не существует для такого страшного момента. Прошло ещё полчаса. Раскрытие полное. — Наташа, сейчас нужно тужиться. Ты готова? — крикнула Нина. Она вытерла лицо краешком казенной простыни. Кивнула. — Готова. Начались потуги. Наташа тужилась молча. Без крика. Без стона. По-крестьянски, до скрежета сцепив зубы, упираясь ногами в подножки кресла. Только слёзы текли непрерывно. Нина приняла крошечную головку. Размером меньше яблока. — Ещё раз. Хорошо. Давай, девочка! Ещё потуга. Головка вышла. Плечики. Крошечное тельце. Ребёнок выскользнул на руки нашей фельдшерицы — мокрый, тёмно-красный, размером буквально с мою ладонь. Девочка. Девятьсот граммов. Может, даже меньше. Она дышала. Слабо. Поверхностно. Крошечная, прозрачная грудная клетка поднималась неровно, рывками. Тонкая кожа отдавала синевой. Нина Игнатьевна мгновенно перерезала пуповину. Подхватила этот невесомый комочек и перенесла на пеленальный стол, под жаркую кварцевую лампу, которую санитарка уже обложила теплыми грелками. У нас нет неонатолога. Нина всё делала сама, на голом опыте: накинула на крошечное личико самую маленькую реанимационную маску, пустила кислород из старого баллона и начала двумя пальцами качать детский мешок Амбу, искусственно раздувая слипшиеся легкие. Наташа приподнялась на локтях, тяжело дыша: — Она дышит? Вера Павловна, она жива?! — Пока да, — сказала я тихо, боясь сглазить. — Дайте мне её! Пожалуйста. Дайте мне подержать! Я посмотрела на Нину. Та, не отрываясь от ребенка, коротко, жестко покачала головой. Не сейчас. Счёт шел на секунды. — Наташенька, сейчас Нина Игнатьевна дышит за нее масочкой. Нужно подождать городскую реанимацию. — Но она же жива! Я хочу её видеть! Голос матери сорвался на жуткий крик, от которого зазвенели стекла в старых деревянных окнах. Нина работала отчаянно и быстро. Но я видела её лицо. Видела, как она тяжело переглянулась с бледной санитаркой. Я слишком давно живу на свете и слишком хорошо знала, что значит этот короткий, обреченный взгляд старого сельского медика. Прошло пять минут. Я стояла у изголовья кресла, между мечущейся Наташей и столом, где лежала её крошечная дочь. Слышала тихое шипение кислородного баллона и ритмичные щелчки дыхательного мешка. Видела резкие движения фельдшерицы. Чувствовала, как Наташа ломает мне руку своей ледяной хваткой. И понимала: через несколько секунд я увижу, что будет дальше. А она — нет. Иногда это самая страшная часть моей долгой жизни — понимать всё раньше других.

Он ушёл со сцены на пике славы — сам, добровольно, навсегда. Вся страна не понимала зачем Здравствуйте, мои дорогие. Начну с истории, которая произошла у меня на глазах. Был у нас в институте профессор — из тех, чьи лекции передавались из поколения в поколение как легенда. Студенты занимали места за час до начала. Его обожали. И вот однажды, в конце семестра, он закончил лекцию, собрал бумаги и очень спокойно сказал: — Спасибо, друзья. Это была моя последняя лекция. Я ухожу. Аудитория загудела: как, почему, вы же в прекрасной форме! Он улыбнулся и ответил фразой, которую я запомнил на всю жизнь: — Именно поэтому. Я хочу уйти, пока вы спрашиваете «почему», а не «когда». Ему было шестьдесят четыре. Он прожил ещё двадцать лет — писал, гулял, нянчился с внуками. И, насколько я знаю, ни разу об этом не пожалел. А я с тех пор много думаю о самом редком человеческом умении — умении вовремя уйти. И самый яркий пример этого умения в нашей культуре — Муслим Магометович Магомаев. Мальчик, который не знал отца Он родился в Баку в августе 1942 года. Его дед, в честь которого он был назван, — Муслим Магомаев-старший, известный азербайджанский композитор, чье имя носит Бакинская филармония. Отец, Магомет, был художником. Он ушёл на фронт и погиб в самом конце войны — в Германии, за считаные дни до Победы. Сын родился, когда отец уже воевал. Они никогда не виделись. Мать, драматическая актриса, после войны уехала работать в другие театры страны. Мальчик остался в Баку, в семье дяди, — его вырастили родственники отца. Вот из чего складывалось это детство: без отца, фактически без матери, зато в доме, где звучала музыка и где память о знаменитом деде была живой. Мальчик рос у рояля. Музыка была его домом — в самом буквальном смысле: единственным местом, которое никуда не уезжало и никого не теряло. Голос А потом у подростка прорезался голос. Тот самый баритон — глубокий, свободный, огромный, — который потом узнавала с двух нот вся страна. Он учился в музыкальной школе при консерватории, пел с юности. А в 1962 году, в девятнадцать лет, выступил в Москве — и наутро о нём говорили все. Дальше всё развивалось стремительно, почти неправдоподобно. В двадцать с небольшим его отправили на стажировку в миланский театр Ла Скала — святая святых мирового вокала. Он пел оперные арии так, что ему прочили карьеру в Большом театре. И он же пел эстраду — «Королеву красоты», «Лучший город Земли», «Синюю вечность», «Мелодию» — так, что пластинки сметали с прилавков. Известна история о том, как во время гастролей в Париже директор знаменитой «Олимпии» предлагал ему контракт — остаться, петь в Европе. Из этого ничего не вышло: такие вопросы решались не артистами. В тридцать один год он стал народным артистом СССР — одним из самых молодых за всю историю звания. Его любили так, как, пожалуй, не любили никого из певцов. Толпы у концертных залов. Женщины, теряющие сознание. Всесоюзное обожание, длившееся десятилетия. И была Тамара — оперная певица Тамара Синявская, его жена, его единственная большая любовь, с которой они прожили вместе до его последнего дня. А теперь — главное В конце девяностых годов, когда ему было около пятидесяти шести, он ушёл со сцены. Сам. Без скандала, без болезни, без видимой причины. Просто перестал петь публично. Страна не поняла. Его умоляли вернуться, предлагали концерты, юбилейные вечера, любые условия. Публика была готова слушать его любым. Он отказывался — мягко, но твёрдо. Он объяснял это так: у каждого голоса есть свой срок, отпущенный Богом и природой. И он не хочет, чтобы люди сравнивали его нынешнего с ним прежним. Он хотел остаться в памяти тем, кем был на вершине. Вдумайтесь, какая внутренняя сила нужна для такого решения. Сцена для артиста — это не работа. Это способ дышать. Аплодисменты — это то, без чего артисты, как правило, чахнут и болеют. Мы знаем десятки историй о великих людях, которые выходили на сцену до глубокой старости, потому что не могли иначе, — и публика с грустью смотрела на тень прежнего кумира. Он смог иначе. Чем он жил потом И вот здесь — вторая половина урока, не менее важная. Он не превратился в памятник самому себе. Не сидел в четырёх стенах, пересматривая старые записи. Он рисовал — всерьёз, много, маслом: сказались отцовские гены художника. Он писал музыку и делал аранжировки. Он освоил компьютер — в возрасте за шестьдесят, одним из первых среди людей своего поколения, — создал собственный сайт, сам отвечал на письма поклонников, монтировал записи. Он жил тихо, с Тамарой, в кругу немногих друзей. Не давал скандальных интервью, не участвовал в телевизионной суете, не продавал воспоминания. Он ушел из жизни в октябре 2008 года, в шестьдесят шесть лет. Сердце. Проводить его вышли тысячи людей. А его песни с тех пор не только не забылись — их поют новые поколения, и молодые певцы по сей день меряются с его «Синей вечностью», как с вершиной. Он все рассчитал точно. Мы помним его таким, каким он хотел быть, — в полной силе. Что стояло за этим решением Я не берусь заглядывать в чужую душу. Но кое-что здесь очевидно. Первое. Он знал себе цену — и потому не нуждался в постоянных подтверждениях. Это ключевое различие между людьми. Тот, кто внутренне не уверен в сделанном, бесконечно требует аплодисментов — они его ежедневное лекарство. Тот, кто знает, что сделал свое дело хорошо, может позволить себе тишину. Второе. Он уважал свое дело больше, чем себя в нем. Понимаете разницу? Можно любить пение, а можно любить себя поющего. Он, судя по всему, любил именно пение. И потому не мог позволить себе петь хуже, чем умел. Это была не гордыня, а форма уважения к музыке и слушателю. Третье. Ему было куда уходить. Вот это, пожалуй, самое практичное. Он ушел не в пустоту — в живопись, в музыку за письменным столом, в любовь, в дружбу. Человек, у которого есть только одна опора, держится за нее мертвой хваткой до конца. Человек, у которого опор несколько, свободен. Почему это важно для нас Теперь — самое необходимое. Что взять с собой. И поверьте, это касается не только артистов. 1. Учитесь завершать. Мы все умеем начинать и совсем не умеем завершать. Работа, с которой давно пора уйти. Отношения, которые закончились много лет назад, но все еще продолжаются. Обязанности, которые мы выполняем по привычке, хотя в нас уже давно не нуждаются. Задайте себе вопрос: что в моей жизни продолжается только потому, что я боюсь это закончить? 2. Уходите, пока вас спрашивают «почему», а не «когда». Это относится к любому делу: к должности, к ведению семейных дел, к роли главной хозяйки за столом. Есть особое достоинство в том, чтобы передать дело на пике, своими руками, а не ждать, пока его вежливо заберут. 3. Стройте вторую опору заранее. Прямо сейчас, пока действует первая. Если вся ваша жизнь — это работа, начните что-то выращивать еще до пенсии, а не после. Если вся ваша жизнь — это дети, начните свое дело до того, как они разъедутся. Он рисовал всегда — поэтому, уйдя со сцены, не упал, а перешел на другой уровень. 4. Не сравнивайте себя нынешнюю с собой прежней. Это очень женская боль. Мы сравниваем себя нынешнюю с той — тридцатилетней, легкой на подъем, все успевающей. И проигрываем каждый день. А он предложил другой путь: поблагодарить ту, прежнюю, и отпустить ее. Вы сегодняшняя — не ухудшенная версия себя прежней. Вы другой человек, с другими силами и другими богатствами. 5. Осваивайте новое, не оглядываясь на возраст. Он сел за компьютер в шестьдесят с лишним лет — в те времена, когда это казалось чудачеством. Сегодняшние «компьютеры» — это смартфоны, видеосвязь, всё то, чего мы побаиваемся. Осваивайте. Дело не в технике. Дело в том, чтобы перестать считать себя законченным человеком. 6. И самое тонкое. Отличайте «уйти» от «сдаться». Это противоположные вещи. Сдаются — от усталости и обиды, со слезами, хлопнув дверью. Уходят — с благодарностью, по собственному решению, в выбранный момент. Первое оставляет рану. Второе — красивую точку. Если вам предстоит что-то завершить, приложите усилия, чтобы это было второе. Вывод Есть два вида мужества. Первое — держаться до конца. О нём написаны все книги. Второе — вовремя разжать руки. О нём почти ничего не написано, а оно, возможно, сложнее. Вся его жизнь была преодолением: сирота войны, мальчик без отца — стал любимцем огромной страны. Для этого нужно было держаться. А потом он совершил свой самый сильный поступок — отпустил. И оказалось, что любовь, которую он заслужил, никуда не делась. Она не требовала ежегодных подтверждений. Она просто осталась — и живет до сих пор, спустя десятилетия. Знаете, какой урок я извлекаю для себя — человека, которому шестьдесят два? Ценность сделанного нами не сгорает, когда мы перестаем этим заниматься. Вырастили детей — это навсегда, даже когда они уже не нуждаются в нас каждый день. Проработали всю жизнь — это навсегда, даже когда на нашем месте сидит кто-то другой. Пели — это навсегда, даже когда голос уже не тот. Можно спокойно передавать, завершать, отпускать. Все, что было настоящим, — останется.

Женщине было за восемьдесят. И она была в коме. Эти обстоятельства очень удручали, так как свободных мест под аппаратами искусственного дыхания не было, и реаниматологи долго лаялись на приемном покое с неврологами, не желая забирать больную за собой. В конце концов, победила дружба — из реанимации выкатили на долечивание уже пришедшего в сознание пациента, а бабушку вкатили под аппарат. Женщину сбила машина. Сбила — и уехала. И сколько пролежала она под дождем на холодном асфальте, рядом со своим покореженным велосипедом и разбросанными овощами, посреди ночной дороги была военная тайна. Ее в последний момент увидел водитель легковушки и успел свернуть на обочину. Он же и вызвал «Скорую» и ГАИ, он же и сопровождал пострадавшую в больницу. Документов при женщине не было, да это и понятно — кто берет с собой на дачу паспорт? Таким образом, образовалась головная боль — больная была неизвестной, практически при смерти и без материальной помощи родственников, столь необходимой в таком случае. Кроме всего прочего, у нее не было переломов, гематом в голове и прочих оперируемых неприятностей, но был ушиб головного мозга и пневмония, что в таком далеко не юношеском возрасте звучит почти как приговор… А к утру в отделении вдруг появился ее муж — подтянутый, аккуратный, благообразный дедушка нашел ее просто чудом. —Я понял, — говорил он, — когда Лидушка не вернулась с дачи, что что-то случилось, и что-то очень нехорошее, потому что она обязательно бы позвонила. Я подумал, что ее, вероятно, сбила машина… И поехал прямо к вам, эта больница ведь самая ближняя к нашим дачам… Ах, ну почему я не поехал с ней… Муж остался и стал ухаживать за больной, а она все лежала и лежала, не приходя в сознание и не подавая признаков осмысленной жизни… Он был неизменно корректен и вежлив, всегда чисто выбрит, аккуратно одет и ухаживал за больной безукоризненно. За время ее нахождения дотошные сестрички разузнали все о жизни этих двух стариков и, конечно же, рассказали и нам. Лида и Миша любили друг друга еще с института, понимали друг друга с полувзгляда, но мешало их счастью только одно — они были из разных слоев общества. Миша был из интеллигентов, из небогатых, но невероятно гордых польских дворян, успел даже поучиться в Пажеском Корпусе, а Лида — дочерью простого ремесленника, вечно нетрезвого и грязного. Это обстоятельство не останавливало молодых людей, и перед войной они поженились, несмотря на строгие увещевания Мишиной матери и поджатые губы деда. Войну они провели на фронтах — он в окопах, а она в медсанбате санитарочкой… Военная буря пощадила и его, и ее, но все же оставила свой след: у Лидочки, после простуд и изнурительной работы, не могло быть детей… Это обстоятельство угнетало семейную пару, и они взяли из детского дома мальчика — кареглазого и смышленого Андрюшу. А потом и девочку — Карину. Дети росли, родители работали, давали детворе образование, потом Андрюша познакомил их со своей невестой… Беда пришла внезапно. И Андрей, и Карина увлекались альпинизмом, вместе ходили в походы по горам, умели петь песни популярных тогда Высоцкого и Визбора, и вместе погибли под лавиной в Фанских горах… Как пережили это горе пожилые уже люди, дед не рассказывал, но смею думать, что нелегко. Они остались жить на этом свете, а их дети — лежать на кладбище под общей могильной для всех погибших тогда студентов плитой… — Вот вылечите мою Лидушку, и я вас удивлю, — любил говаривать старик. Мало кто верил в успех лечения, только искренняя вера пожилого человека и чувство долга заставляли делать все, что необходимо, чтобы Лидушка поднялась или хотя бы открыла глаза. Муж подолгу просиживал у ее постели, показывал ей, ничего не видящей и не слышащей, фотографии детей, рассказывал маленькие тайны своей обычной жизни — о проказах усыновленного им котенка, о ее цветах на подоконнике, о том, какой вкусный супчик сегодня у него получился… Он приносил ей ее любимое мороженное, рассказывал, как долго его искал, как нес аккуратно, чтоб не растаяло, как покупал, а потом отдавал это мороженное девчонкам-медсестрам. Он приносил ей новые вещи, которые, по его мнению, очень бы ей шли, часами рассказывал о том, что сегодня дают в театре и даже вполголоса напевал арии из опер или оперетт… Отделение всерьез опасалось, что старик слетел с катушек. Ему пытались говорить, что Лидушка вряд ли выздоровеет, но он только упрямо мотал головой и продолжал надеяться и верить. И вот в один из дней этот железный старик стал сдавать. Он подошел к жене, взял ее за руку и заплакал. — Не уходи… Мне без тебя не прожить и двух дней… Лидушкины ресницы вдруг вздрогнули, потом приоткрылись глаза, и сухим, надтреснувшим голосом она произнесла: — Не уйду, любимый… Мы выписали Лидушку через месяц домой и, забирая ее, еще слабенькую и на каталке, старик таки всех удивил — он появился во фраке, подтянутый и гордый, с цветами в руках и молча, склонив голову, со слезами на глазах, положил эти цветы на стол ординаторской… А в ординаторской все встали… Что есть любовь?

В доме, где родилась Аня, детей не любили. Это не значит, что там пили или били — там даже не кричали особенно, и с улицы семья выглядела совершенно обыкновенной. Просто ребёнок был там досадным обстоятельством, как протечка на потолке: неприятность, с которой приходится жить, потому что деваться некуда. Она поняла это раньше, чем научилась говорить. Дети вообще узнают такие вещи задолго до того, как обретают слова, — по тому, каким становится лицо матери, когда она поворачивается на плач, по скорости, с какой её берут на руки, по тому, как ставят на стол тарелку. Аня не смогла бы это объяснить и в пять лет, и в десять, но знала совершенно точно: она здесь лишняя, и лучше бы её не было. Её мать вышла замуж потому, что так было положено, родила потому, что положено было и это, и всю жизнь несла материнство как повинность, оформленную на неё без её согласия. Она кормила, одевала, водила в поликлинику и делала это исправно. Ни разу за все годы она не сказала дочери, что рада ей. Отец приходил с работы, ужинал и садился к телевизору, и на вопросы Ани отвечал не оборачиваясь, тем ровным голосом, каким отвечают на звонок из банка. Насилия там не было — было отсутствие. Ребёнок рос в квартире, полной людей, и никто из них его не видел. Аня сначала старалась. Так делают все дети, потому что для маленького человека мысль о том, что его нельзя любить, невыносима, и он придумывает объяснение полегче: значит, я недостаточно хорош, значит, надо стараться сильнее. Она приносила пятёрки и клала дневник на кухонный стол раскрытым. Мыла посуду без напоминаний. Училась не болеть, потому что от её температуры мать раздражалась ещё сильнее. Аня работала над тем, чтобы её наконец заметили, лет с четырёх, и работала добросовестно, как работают только дети. Ничего не менялось. Пятёрки принимались как должное, вымытая посуда не замечалась вовсе, а болезни вызывали одно недовольство. К девяти годам Аня сделала вывод, единственно возможный в её положении: старания бессмысленны, дело не в них, дело в ней самой. Она бракованная, и починить это нельзя. Она перестала стараться и научилась исчезать. Уходила в свою комнату сразу после школы. Не просила ничего — ни новых ботинок, ни денег на экскурсию, ни помощи с уроками. Говорила «всё нормально» на любой вопрос. К подростковым годам в доме жил человек, о котором родители не знали ровно ничего, и это их вполне устраивало. Соседи говорили, что дочь у них тихая и беспроблемная, и мать соглашалась с некоторой гордостью. Тело Ани при этом трудилось без выходных. Ребёнок, живущий в среде, где его существование под вопросом, находится в постоянной готовности: он считывает лица, интонации, шаги в коридоре, потому что от точности этого чтения зависит его безопасность. Система реакции на стресс у такого ребёнка настраивается в раннем возрасте на постоянную угрозу и остаётся такой на десятилетия — это подтверждено крупными исследованиями неблагоприятного детского опыта, где связь между тяжёлым детством и болезнями взрослой жизни оказалась прямой и дозозависимой: чем тяжелее было в начале, тем выше риск потом. К восемнадцати Аня уехала учиться в другой город и вздохнула. Первый год ей было почти хорошо. А дальше начала разворачиваться та часть истории, которую она никак не связывала с детством, потому что детство своё считала обыкновенным. У неё ведь никто не пил и не бил, её кормили и одевали, у неё была отдельная комната. Жаловаться было не на что, и всякий раз, когда внутри поднималось что-то похожее на обиду, Аня добросовестно объясняла себе, что она неблагодарная. Первым делом обнаружилось, что она не умеет принимать. Однокурсница угостила её в столовой, и Аня почувствовала жар в лице и почти панику, потому что за подарком в её картине мира непременно следует счёт. Второе: она не умела просить. Даже о мелочи, даже о том, чтобы передали соль. Третье, самое разрушительное: рядом с человеком, который относился к ней хорошо, ей становилось тревожно и хотелось уйти. Доброе отношение не совпадало с её знанием о себе, и психика, встретив это противоречие, выбирала верить знанию. Мужчины у неё водились соответствующие. Холодные, занятые собой, отстранённые, из тех, кого нужно завоёвывать. Рядом с ними Аня чувствовала себя как дома — в буквальном смысле, потому что именно так было в её доме. Один пропадал на неделю и появлялся без объяснений, другой ставил условия, третий её потихоньку унижал, и она оставалась со всеми троими дольше, чем следовало. Тёплый и внимательный мужчина, встретившийся ей в двадцать шесть, продержался два месяца: Аня извелась и ушла сама, объяснив себе, что он скучный. К тридцати с чем-то она пришла к психологу с телом, которое уже не справлялось. Ком в горле, с которым она обошла трёх врачей и получила три раза «у вас всё чисто». Каменные плечи. Бессонница, в которой она прокручивала разговоры, находя нужные слова с опозданием на годы. И усталость, при которой все анализы показывали безупречную норму. Понадобилось несколько месяцев, чтобы Аня впервые произнесла вслух: меня там никто не хотел. Она сказала это и тут же испугалась собственных слов, начала оправдывать мать, объяснять, что время было тяжёлое и денег не хватало. Так делают почти все — защищают родителей от собственной правды, потому что признать её страшнее, чем нести дальше. Отсутствие любви трудно назвать по имени именно поэтому. Побои оставляют следы, крик слышат соседи, а холод не оставляет ничего, кроме взрослого человека, уверенного в собственной ненужности и не понимающего, откуда эта уверенность взялась. Ребёнку нечего предъявить, кроме того, чего не было. Работа с Аней шла долго, и главное в ней происходило не в разговорах о матери. Оно происходило в тот момент, когда Аня научилась замечать, что делает её тело, когда она собирается о чём-нибудь попросить: как сжимается горло, как останавливается дыхание, как всё внутри готовится к отказу. Она училась замечать это и оставаться на месте. Училась просить и выдерживать неловкость. Училась принимать помощь, не отдавая немедленно вдвое. Училась дышать полной грудью — буквально, потому что дыхание у неё было поверхностным с детства. Тело поддавалось раньше, чем убеждения. Через несколько месяцев отпустило горло. Потом опустились плечи, годами стоявшие у ушей. Однажды она пришла и сказала, что впервые за много лет спала всю ночь. Сейчас Аня умеет говорить «нет». Умеет злиться вслух. У неё есть подруга, которой она звонит, когда плохо, — раньше такого не случалось ни разу, потому что раньше плохо было всегда, а звонить с этим казалось наглостью. Мать она не простила и не обвинила, а сделала кое-что потруднее: перестала объяснять себе её холодность собственной непригодностью. Мать была такой, какой была, и Аня к этому отношения не имела — вот и всё, что ей потребовалось понять, и понимала она это два года. Если Вы узнали здесь себя — в этой уверенности, что Вы лишняя, в неумении просить, в тревоге рядом с теми, кто хорошо к Вам относится, — услышьте одну вещь. Ребёнок никогда не бывает причиной того, что его не любят. Он не может быть достаточно хорош или недостаточно, потому что любовь к ребёнку от его качеств не зависит вовсе. Вас не любили не за что-то, а потому что не умели, и это касается тех взрослых, а не Вас. О том, как ранний опыт формирует психику и тело ребёнка и что с этим делать выросшему человеку, я подробно пишу в книге «Психосоматика детских травм». А потом, однажды, Аня сказала: я всю жизнь думала, что меня нельзя любить, а оказалось, что просто некому было. Разница между этими двумя предложениями — целая жизнь, и пройти от первого ко второму можно в любом возрасте. ✍Автор: Екатерина Тур, врач, психотерапевт, специалист по травмирующему детскому опыту, автор книг-бестселлеров по научной психосоматике.

В тот вечер ко мне пришел самый молчаливый и терпеливый мужик нашего села, Степан Иванов. Знаете, есть такие люди - гвозди бы из них делать. Спина прямая, руки - две лопаты, в мозолях и ссадинах, а в глазах - спокойствие вековое, будто озеро лесное. Он никогда лишнего слова не скажет, никогда не пожалуется. Что бы ни стряслось - дом ли починить, дров ли одинокой бабке наколоть - Степан тут как тут. Молча сделает, молча кивнет и уйдет. А тут пришел… Господи, как сейчас его вижу. Дверь в мой медпункт открылась так тихо, будто не человек вошел, а сквозняк осенний пробрался. Стоит на пороге, шапку свою ушанку в руках теребит, а сам на меня не глядит, в пол смотрит. Пальто мокрое от измороси, на сапогах грязь комьями. И такой он был в тот миг ссутулившийся, такой… сломленный, что у меня сердце в пятки ушло. - Проходи, Степа, чего на пороге-то застыл? - говорю я ему ласково, а сама уж чайник на плитку ставлю. Знаю я, что иные хвори не таблетками, а чаем с чабрецом лечатся. Он прошел, сел на краешек кушетки, так и не подняв головы. Сидит, молчит. Только слышно, как ходики на стене тикают - раз, два, раз, два… отсчитывают секунды его молчания. А молчание это, знаете ли, тяжелее любого крика было. Оно давило, звенело в ушах, заполняло собой всю комнатушку. Я поставила перед ним стакан горячего чая, вложила ему в руки, чтобы согрелся. Его пальцы были ледяные. Он обхватил стакан, поднес к губам, а руки трясутся так, что чай выплескивается. И тут я увидела, как по его небритой, обветренной щеке скатилась одна-единственная слеза. Скупая, мужицкая, тяжелая, как расплавленный свинец. И за ней другая. Он не всхлипывал, не выл, нет. Он просто сидел, и слезы молча текли по его лицу, теряясь в щетине. - Ухожу я, Семеновна, - выдохнул он так тихо, что я едва расслышала. - Всё. Больше не могу. Сил моих нет. Я присела рядом, накрыла его руку своей, шершавой. Рука его дрогнула, но не отстранилась. - От кого уходишь-то, Степа? - От баб своих, - так же глухо ответил он. - От жены, от Ольги… от тещи. Заели они меня, Семеновна. Со свету сжили. Как два коршуна. Что ни сделаю - все не так. Суп сварю, пока Ольга на ферме - «пересолил, картошку не так порезал». Полку прибью - «криво, у всех мужики как мужики, а этот безрукий». Грядку вскопаю - «не глубоко, сорняк оставил». И так день за днем, год за годом. Ни слова доброго, ни взгляда теплого. Только зуд один, как от крапивы. Он замолчал, сделал глоток чая. - Я ведь, Семеновна, не барин. Я понимаю, жизнь тяжелая. Ольга на ферме с утра до ночи, устает, злится. Теща, Раиса Петровна, ноги у нее больные, сиднем сидит, от своей немощи на мир волком глядит. Я все понимаю. Я терплю. Утром встану раньше всех, печь затоплю, воды натаскаю, скотину управлю. Потом на работу. Вечером приду - им все не так. Одно слово поперек скажешь - крику на три дня. А молчишь - еще хуже. «Чего молчишь, немой, что ли? Или задумал чего?» Душа, Семеновна, она ведь не железная. Она тоже устает. Он смотрел в одну точку, на пляшущий огонек в печке, и говорил, говорил… Будто плотину прорвало. Он рассказывал, как неделями не разговаривают с ним, будто он пустое место. Как за спиной шепчутся. Как прячут от него банку варенья, самую вкусную, для себя. Как он на день рождения Ольге платок пуховый купил, на премию выданную, а она его швырнула в сундук: «Лучше бы сапоги себе купил, в рванье ходишь, людей смешишь». Смотрю я на этого мужика, большого, сильного, который медведя голыми руками заломать может, а он сидит передо мной, как побитый щенок, и плачет беззвучно. И такая тоска меня взяла, такое горе горькое за него. - Я ведь дом этот своими руками ставил, - продолжал он шепотом. - Каждое бревнышко помню. Думал, гнездо будет. Семья. А получилась… клетка. И птицы в ней злые. Сегодня вот… теща с утра опять за свое: «Дверь скрипит, спать не дает. Не мужик, а недоразумение». Я взял топор… думал, петлю поправлю. А сам стою и на сук на яблоне смотрю… И мысль такая в голове черная… еле отмахнулся. Собрал котомку, хлеба кусок сунул и к вам. Переночую где-нибудь, а утром на станцию, и куда глаза глядят. Пусть живут одни. Может, тогда по мне хоть слово доброе скажут. Когда уже поздно будет. Вот тут-то я поняла, что дело совсем худо. Что это не просто усталость, это крик души, которая на самом краю стоит. И нельзя его сейчас отпускать, нельзя. - Так, Иванов, - сказала я строго, как только умею. - А ну-ка, слезы вытер. Не по-мужски это. Уходить он собрался. А ты подумал, что с ними будет? Ольга одна хозяйство потянет? Раиса Петровна с больными ногами кому нужна будет? Ты за них в ответе. - А за меня кто в ответе, Семеновна? - горько усмехнулся он. - Кто меня пожалеет? - Я пожалею, - твердо сказала я. - И лечить тебя буду. Хворь у тебя серьезная. Называется «износ души». И лечение тут одно. Слушай меня внимательно и делай, как я скажу. Домой сейчас пойдешь. Молча. На все их упреки - молчи. В глаза не смотри. Ляжешь на кровать и отвернешься к стенке. А завтра утром я сама к вам приду. И никуда ты не уедешь. Понял меня? Он посмотрел на меня с сомнением, но в глазах его мелькнула крохотная искорка надежды. Он допил чай, молча кивнул, поднялся и, не оглядываясь, вышел в промозглую темень. А я долго еще сидела у печки и думала, какой же я лекарь, если самое главное лекарство - доброе слово - люди друг для друга жалеют. Наутро, чуть рассвело, я уже стучала в их калитку. Открыла мне Ольга. Лицо злое, не выспавшееся. - Чего вам, Семеновна, с утра пораньше? - Степана твоего смотреть пришла, - отвечаю спокойно и прохожу в избу. В избе холодно, неуютно. Раиса Петровна сидит на лавке, укутавшись в шаль, смотрит на меня исподлобья. Степан лежит на кровати, как я и велела, лицом к стене. - Да что его смотреть, здоровый как бык, дрыхнет вон, - прошипела теща. - Работать надо, а он прохлаждается. Я подошла к Степану, потрогала его лоб, послушала трубкой, хотя и так все знала. Посмотрела в его глаза - он лежал тихо, как мышка, только желваки на скулах ходили. Я выпрямилась и посмотрела на женщин. Строго так, без улыбки. - Плохи дела ваши, девки, - говорю. - Совсем плохи. Сердце у Степана вашего, как натянутая струна. Измотано вконец. Нервы на пределе. Еще немного, и лопнет эта струна. И останетесь вы одни. Они переглянулись. На лице у Ольги проступило удивление, а в глазах Раисы Петровны - недоверие. - Да что вы выдумываете, Семеновна, - фыркнула теща. - Он вчера еще дрова колол, аж щепки летели. - То вчера, - отрезала я. - А сегодня он на пределе. Вы его доконали. Своим вечным недовольством, своими придирками. Вы думали, он каменный? А он живой. И душа у него есть. И она у него сейчас болит так, что выть хочется. Вот я ему выписала лечение. Самое главное. Полный покой. Никакой работы по дому. Отлеживаться должен. И - ти-ши-на. Поняли? Ни одного упрека, ни одного кривого слова. Только ласка и забота. Будете его, как хрустальную вазу, оберегать. Кормить с ложечки отваром шиповника, укрывать теплым одеялом. Иначе… я за последствия не ручаюсь. Может, и в городскую больницу придется отправлять. А оттуда, знаете ли, не все возвращаются. Я сказала это и увидела, как страх, настоящий, липкий страх, отразился в их глазах. Они ведь, при всей своей сварливости, были на нем, как на каменной стене. Он был их опора, их молчаливая, но надежная сила. И мысль, что этой стены может не стать, ужаснула их до глубины души. Ольга молча подошла к кровати, несмело потрогала плечо мужа. Раиса Петровна поджала губы, но промолчала, только глаза ее забегали по избе, будто ища спасения. Я ушла, оставив их с этой мыслью. Оставила их наедине с их страхом и их совестью. И стала ждать. Первые дни, как мне потом Степан шепотом рассказывал, в доме стояла звенящая тишина. Они ходили на цыпочках, разговаривали шепотом. Ольга приносила ему бульон, ставила на тумбочку и молча уходила. Теща, проходя мимо, крестила его спину. Это было неловко, странно, но крики прекратились. А потом лед начал потихоньку таять. Однажды утром Степан проснулся от запаха… печеных яблок. Его любимых, с корицей, которые пекла ему в детстве мать. Он повернулся. Ольга сидела на табуретке у его кровати и чистила яблоко. Увидев, что он не спит, вздрогнула. - Кушай, Степа, - тихо сказала она. - Горяченькое. И он впервые за много лет увидел в ее глазах не раздражение, а… заботу. Неуклюжую, робкую, но настоящую. А через день Раиса Петровна принесла ему шерстяные носки. Сама связала. - Ноги в тепле держи, - проворчала она, но в ворчании этом не было злости. - Сквозит от окна-то. Степан лежал, смотрел в потолок и впервые за долгие годы чувствовал, что он не пустое место в этом доме. Он чувствовал себя нужным. Не как работник, не как пара сильных рук, а как человек. Которого боятся потерять. Прошла неделя. Я снова заглянула к ним. Картина была совсем другая. В избе было тепло, пахло свежеиспеченным хлебом. Степан сидел за столом, еще бледный, но уже не такой потерянный. Ольга наливала ему в кружку молоко, а теща пододвигала тарелку с пирогами. Они не ворковали, как голубки, нет. Но в воздухе больше не висело это страшное, холодное напряжение. Оно ушло. Степан поднял на меня глаза, и в них была тихая, светлая благодарность. Он улыбнулся. И от этой его редкой, искренней улыбки, казалось, вся изба наполнилась светом. Ольга, увидев его улыбку, тоже несмело улыбнулась в ответ. А Раиса Петровна отвернулась к окну, но я заметила, как она смахнула слезу краешком платка. Больше я их не лечила. Они сами друг для друга стали лекарством. Нет, они не превратились в идеальную семью из книжки. И теща нет-нет да и проворчит по старой памяти, и Ольга порой усталостью огрызнется. Но теперь это было по-другому. После ворчания Раиса Петровна шла заваривать Степану чай с малиной, а Ольга, вспылив, тут же подходила и гладила его по плечу. Они научились видеть не промахи друг друга, а самого человека. Уставшего, родного, любимого. Иногда, проходя мимо их дома, я вижу, как они втроем сидят вечером на завалинке. Степан что-то мастерит, а женщины лузгают семечки и тихонько о чем-то переговариваются. И на душе у меня становится так тепло, так по-деревенски спокойно. Смотришь на них и понимаешь, что самое большое счастье - оно ведь не в громких словах и дорогих подарках. Оно в тихом вечере, в запахе яблочного пирога, в теплых носках, связанных заботливыми руками, и в уверенности, что ты дома. Что ты нужен. Вот и думай потом, милые мои, что лечит лучше - горькая таблетка или тихое доброе слово, вовремя сказанное? А вы как считаете, нужно ли порой человеку так сильно испугаться, чтобы наконец начать ценить то, что имеешь? Ваша Валентина Семёновна.