ОКЕАН МУДРОСТИ

Девушка сидела на кровати, поджав ноги, и раздраженно повторяла: - Он мне не нужен. Я от него отказываюсь. Мне нужен только Андрей, а он сказал, что ребенок ему не нужен. Значит, и мне не нужен. Делайте с ним что хотите — мне без разницы. - Детонька моя! Это же варварство — отказываться от собственного дитя. Даже звери так не делают, — сказала заведующая отделением. - Да плевать, что делают звери. Выпишите меня сейчас же, а то я вам тут устрою — мало не покажется, — исступленно заорала недавно родившая. - Вы, детонька, набитая дура, прости Господи! — заведующая вздохнула. Её опыт подсказывал, что в данном случае медицина бессильна. Эту девушку перевели неделю назад из родильного отделения к ней в детское. Вздорная и скандальная девица. Она наотрез отказалась кормить ребенка сама, как ее ни уговаривали. Только согласилась сцеживать молоко, но тут ей самой деваться некуда было. Лечащий врач ребенка, молоденькая Маша, безуспешно билась с девицей. Та бесконечно закатывала истерики. Маша пыталась объяснить ей, что это опасно для ребенка. Тогда девушка заявила, что раз так, то она сбежит. Растерявшаяся Маша позвала заведующую, и та битый час пыталась уговорить неразумную мамочку. Но та твердила, что ей надо к ее парню, что он ждать ее не будет — уедет без нее. Но заведующая решила не сдаваться, за долгие годы работы она перевидала таких мамаш. Она может подержать девицу здесь еще дня три. Вот пусть полежит, подумает, может, одумается. Услышав про три дня, девушка пришла в ярость. - Да вы совсем сдурели? Андрей и так на меня злится из-за этого чертова ребенка, а вы мне еще подляну кидаете. Не понимаете, если я не поеду с ним на юг, то он Катьку возьмет. Она разрыдалась и кричала, что они тупые и не понимают, что Катька только и ждет, чтобы увести ее парня. Этот ребенок вообще был ей нужен только потому, что надеялась, что женится. Заведующая вздохнула еще раз, отдала распоряжение напоить ее валерьянкой и направилась к двери палаты. Ординатор, которая молчала всё это время, пошла за ней следом. В коридоре она остановилась и тихо спросила: - А вы верите в то, что ребенку будет хорошо с такой матерью? Если ее так можно назвать. - Детка моя, — сказала заведующая. — Ну что делать? Иначе его отправят в дом малютки, а потом детский дом. Все-таки семьи у них приличные: и у девицы этой, и у парня. Может, попробовать с родителями поговорить? Все же взрослые люди, а это у них первый внук. Тем более парнишка-то красавец. Ты разузнай координаты родителей. Надо мне с ними пообщаться. Девица сбежала в тот же день. Заведующая позвонила родителям. В семье молодого человека с ней даже не стали разговаривать. За вещами девушки через два дня приехал отец — хмурый неприятный человек. Заведующая попыталась поговорить с ним, предложила посмотреть ребенка. На это неприятный человек сказал, что его это не интересует. И добавил, что заявление на отказ дочка напишет, а он передаст бумагу через своего водителя. Заведующая сказала, что так не пойдет, девушка должна прийти сама — ее не выписывали. Что должно быть все по правилам, иначе будут проблемы. Услышав эти слова, неприятный человек напрягся. Видно, у чиновников страх уже в крови, и он пошел на попятную. Он сказал, что пришлет жену, и пусть та во всем разбирается. На другой день пришла маленькая бесцветная женщина. Она села на краешек стула и сразу начала плакать. И все время шептала, что это такое горе. Родители этого мальчика срочно увезли его за границу. Семья у них состоятельная, и у них большие планы. А тут такая неприятная история. Дочка рыдает целыми днями, даже кричит ужасные слова, что ненавидит этого ребенка. Сначала звонила родителям этого мальчика, а теперь заявила, что поедет за ним за границу. Узнает, куда его отправили, и никто ее не удержит. Она будет с Андреем, пусть хоть весь мир лопнет от злости. Вот такие слова кричит дочка все время, плача рассказывала маленькая женщина. Заведующая вздохнула и предложила посмотреть на ребенка, надеясь, что хоть у бабушки пробудятся какие-то чувства. Чувства пробудились, но от этого стало только хуже. Женщина смотрела на малыша на руках у заведующей и, рыдая навзрыд, причитала, какой хорошенький. Она бы его с радостью взяла. Но что она может сделать? Муж запретил, дочка не хочет. Маленькая женщина достала новый платочек и еще горше зарыдала. Заведующая произнесла только: «М-да» и велела медсестре напоить женщину валерьянкой, ворча, что из-за этих дурищ в отделении скоро кончатся запасы успокоительного. Она сходила к главному врачу, всё рассказала и сообщила, что намерена пока держать ребенка в отделении. Главный раньше был хорошим педиатром. Увидев малыша, он расплылся в улыбке и спросил, чем мальчика кормят. Такой крепыш, такой бутуз — просто пончик. Так к малышу это имя и приклеилось. Пребывание Пончика затянулось на несколько месяцев. Сначала уговаривали мать ребенка. Она несколько раз приходила, даже играла с ним. Сообщила, что копит деньги на билет, якобы вычислила, где находится ее парень. А пока ей делать все равно нечего, она может и приходить. Казалось, что она привыкает к малышу. Он ей тоже радовался и со временем начал узнавать. Мать ее тоже приходила, охотно возилась с малышом и играла, только, уходя, всегда плакала. Извинялась за дочку, говорила, что та любит своего парня, как ненормальная. Заведующая говорила, что это не любовь, а похоть. Все шло как-то не так. Мать и бабушка приходили, заявление не писали, но и дитя не забирали. Заведующая решила поговорить с ними о ребенке серьезно и сурово, как тут он заболел и очень тяжело. Все переживали, а ординаторша Маша, как только была возможность, сразу бежала к нему. Пончик лежал потный, мокрые волосики прилипли к влажному лобику. Он потерял в весе и стал слабенький, и Маша без устали носила его на руках, приговаривая, что он уже никакой не пончик, а, скорее, блинчик. Но мальчика выходили, он снова набрал вес и стал прежним Пончиком — любимцем всего отделения. Больше всех он радовался Маше, она всегда носила яркие коралловые бусы, а он, сидя на руках и пыхтя, пытался до них добраться и укусить. И когда ему удавалось это сделать, то он заливался довольным смехом. Надо сказать, что оба были счастливы от этой игры. Но в один из дней этой идиллии пришел конец. Девица случайно узнала, её парень на ком-то женился. Она пришла в исступление и в ярости кричала, что все вокруг это специально подстроили, чтобы их разлучить. Она ненавидит всех, а больше всего ненавидит этого ребенка. Если бы его не было, она бы сейчас была с Андреем, и они были бы счастливы. Она видеть этого ребенка больше не хочет. Сейчас же отнесет заявление об отказе, и пусть его отправят в детский дом. А она все равно поедет к Андрею, она уговорит его, он бросит эту дрянь и женится на ней. Она искренне верила в придуманную иллюзию. Только последствия этой иллюзии были реальными — она написала заявление об отказе от ребенка. Принесла его главному врачу и положила на стол. Потом, ничего не говоря, развернулась и ушла. И всё! Главный вызвал к себе заведующую. Когда она вернулась, мрачная и злая, то хмуро сказала: — Всё! Написала заявление. Главный велел оформлять бумаги в дом малютки. Ну что теперь поделаешь? Будем оформлять. Молоденькая ординаторша заплакала. Заведующая села за стол, сняла очки и долго протирала их, что-то бубня себе под нос. Все знали, что если суровая заведующая протирает очки, значит, нервничает. А бывало еще, когда чувства ее совсем переполняли, так она от переживаний терла их полой халата. Она так пыталась скрыть слезы. Но такое случалось крайне редко — женщиной она была строгой. В этот момент Пончик радостно резвился в своей кроватке. К нему в палату пришла медсестра, а он всегда был в восторге, когда к нему кто-то заходил. Медсестра, делая привычно свое дело, агукала ему, а он, счастливый, взвизгивал в ответ, энергично дрыгая ручками и ножками. Вдруг он замер, как будто прислушался или задумался, а потом вдруг притих. Медсестра, которая была с ним в палате, божилась, что так и было. Она подошла к нему проверить, что случилось, и тут он посмотрел на нее. Она не знала, как объяснить, что было в этих маленьких светлых глазенках, но она почувствовала, как что-то заныло у нее в груди, и слезы сами покатились по щекам. Ребенок смотрел на нее, а она плакала. Она не знала, что произошло и почему она плачет. Это потом она узнала, что это случилось в тот момент, когда его мать писала отказную. Она рассказывала об этом, заливаясь слезами, а заведующая сердито буркнула, что нечего ерунду городить. Выдумают всякий вздор, а потом разводят сырость. Всё это глупые сказки, ничего эти младенцы не знают. Суеверие это всё, просто так совпало. Брошенные дети всегда знают о том, что от них отказались. Чувствуют ли они сами или ангелы им шепчут на ухо печальные вести, но они затихают. Как будто стараются с этого мгновения стать незаметными, не мешать никому, не беспокоить. Они словно знают, что скоро мир постарается от них избавиться, стыдливо запихнув в серое унылое заведение. Надо стать тихим и неприметным — ты же никому не нужен. Никому во всем огромном мире. И неважно: голоден ли ты, горячий ли у тебя лобик. Никто не станет читать тебе сказку на ночь, не укроет одеяльцем. Мир к тебе безразличен — он тебя не замечает. Мудрые брошенные дети знают об этом, и их щенячий взгляд полон безысходности. Немилосердный мир, он слишком одаривает одних и всё забирает у других. А бедное дитя будет пытаться долгие годы понять, почему его отвергли, чем он плох, что он сделал не так? Но нет ответов на эти вопросы. Равнодушный мир отверг тебя бездумно и бессмысленно. Так получилось. Ты тут ни при чем. Но ты пока не знаешь об этом, поэтому будешь долго страдать, моё невинное дитя. Страдать за чужие подлости и ошибки. Расплачиваться за равнодушие и эгоизм других. Но у тебя есть надежда. Надежда, что тебе повезет, что случай поможет тебе и мир обратит внимание на тебя. В этом бессердечном мире есть добро, только не так много, но оно есть. Ты верь, дитя моё, ты жди и верь. С того дня мальчик тихо лежал в кроватке, он перестал играть, не улыбался в ответ. На все попытки его развеселить просто смотрел в глаза, невыносимо серьезно. Маша безуспешно пыталась его расшевелить: — Пончик, может быть, ты на ручки хочешь? Ну, давай, пойдем на ручки. Смотри, у меня бусы есть, давай поиграем? Она протягивала к нему руки, ободряюще улыбалась, надеясь, что и он протянет, как обычно, руки к ней. Но он отстраненно смотрел на нее — даже не шевелился. Она возвращалась обратно и плакала. Но однажды она сорвалась и закричала: — Мы же его предаем, понимаете, предаем. Сначала эти сволочи, а теперь мы! Он же не виноват, что его угораздило у этих гадов родиться! Ненавижу! Она сидела на диване, уткнувшись головой в колени, и даже не плакала, а как-то жалобно подвывала. Заведующая встала из-за своего стола, подошла и села рядом. Она гладила ее по плечам и говорила: — Детонька, я сама не знаю, что делать. Мне жалко Пончика, ты себе не представляешь, как жалко. Ох ты, Господи! Что за работа такая? — А я не буду сидеть и ждать, я буду действовать. — Ну, тогда и не сиди, — рассердилась заведующая. — А то сидит она тут, воет. Вон халат мне весь замочила. Действовать, значит, так тому и быть. Только не говори мне, что ты собралась его усыновить. Да тебе его и не дадут. Живешь в общаге — раз. Мужа нет — два. Так что даже слушать не хочу. Это эмоциональный порыв. Знаешь, сколько за мою жизнь у меня этих Пончиков было? И не сосчитать, прости Господи, так что давай договоримся. Мы дадим тебе время, а ты ищи ему родителей. Хороших родителей. Вот так, детонька. Прекращай тут сырость и бегом искать. И Маша начала искать Пончику родителей — самых лучших на свете. Она делала всё настолько искреннее и страстно, что этой историей прониклись даже сотрудницы в районо. Но, очевидно, ангелы бывают не только на небе, хоть в этом Пончику повезло. Но и сам малыш ей помогал, по-своему, как мог. Он заболел, обычная простуда, но выписывать и оформлять нельзя. Как сказала заведующая: «Первый раз за всю свою жизнь почти радуюсь, что ребенок заболел. Прости Господи!» И, наконец-то, она нашла такую пару. Лана и Лев. Им было за тридцать лет, своих детей не было. Они много лет мечтали о ребенке, но никак не получалось, поэтому решили, что пришло время усыновить. Лана была милой изящной женщиной, с мягкой улыбкой и мелодичным голосом. Её муж, Лев, был крупным мужчиной, подтянутый и крепкий, он был похож на военного. Было видно, что он обожает жену. У них дома было очень хорошо, светло и душевно. Маша выдохнула, теперь нужно было, чтобы им понравился малыш, поэтому они договорились о визите в больницу. Заведующей они тоже понравились. Она даже присвистнула, когда увидела Льва, но тут же слегка смутилась: — Извините, это я от восхищения. Не каждый день такой крупнячок увидишь, — и, не удержавшись, полюбопытствовала: — С каким весом родились, детонька? — Простите, — растерялся гигант. — Не понял… А мой вес при рождении? Эти данные нужны для усыновления? Так я у мамы спрошу. — Извините, доктор, он свой день рождения не помнит, а вы такие подробности его спрашиваете, — сказала Лана, а потом, не выдержав, засмеялась. — Он теперь маму замучает вопросами. — Это не нужно для усыновления. Просто вы очень похожи на Пончика, — пояснила заведующая. Перед палатой Лана шумно выдохнула, открыла дверь и решительно шагнула вперед. Пончик спал. Он раскраснелся во сне, разбросав в стороны ручки с нежной кожей и маленькими ноготками, а в уголке глаза застыла крохотная слезка. Вдруг мальчик забеспокоился и приоткрыл глаза. Он сначала бессмысленно переводил взгляд с одного человека на другого, но когда дошел до лица Ланы, то замер. Он сначала нахмурился, потом широко открыл глаза. Лана, не отрываясь, смотрела на него, стараясь рассмотреть каждую черточку. Пончик внимательно и немного настороженно изучал её. Она протянула к нему руку, и тут он, неожиданно потянувшись, крепко ухватил ее за большой палец. Все облегченно засмеялись, говоря, какой шустрый мальчишка. Только Лана и младенец продолжали, не отрываясь, смотреть друг на друга. Вдруг Пончик неуверенно улыбнулся, едва, чуть заметно. Лана тоже улыбнулась ему и кивнула ласково, а он что-то тоненько пискнул в ответ. Все затихли, понимая, что происходит что-то непонятное, но очень важное. Все терпеливо ждали какое-то время, а потом заведующая кашлянула негромко и сказала: — Давайте на первый раз завершим свидание. Вы пойдете домой, подумаете, посовещаетесь и решите… — Нам не надо думать, — не поворачиваясь к ней, спокойно сказала Лана. — Мы уже всё решили. Заведующая изумленно подняла брови и вопросительно посмотрела на мужа, не зная, что сказать. Гигант удивленно глянул на жену, вернее, на ее спину, но быстро спохватившись, сказал: — Ну да, наверное. Мы уже посовещались и решили. Ну, что хотим именно этого малыша. Лана улыбнулась малышу и потянула свою руку. Пончик напрягся, но не выпустил ее палец. Лана еще потянула, но малыш по-прежнему сжимал ее палец со всей силой слабых маленьких пальчиков. Он перестал улыбаться и не сводил с нее взгляда. Повисла напряженная тишина. — М-да, прости Господи! Вы это, посильнее потяните руку, — сказала заведующая. — У них хватательный рефлекс в этом возрасте сильно развит. — Причем здесь хватательный рефлекс? — так же спокойно сказала Лана, по-прежнему не поворачиваясь. — Он просто боится, что я не вернусь. Она внимательно посмотрела на Пончика и ласково сказала: — Ты отпусти меня, пожалуйста, сейчас. Мне нужно уйти. Но я обязательно вернусь, слышишь. Обязательно! Я тебе обещаю. Ты мне теперь должен верить. Пончик замер на секунду, вслушиваясь в ее мелодичный голос, и… разжал ручку. Потом снова широко заулыбался беззубым ртом с одним молочным зубом и издал пронзительный радостный писк. — Я вам уже объясняла, это рефлексы такие. Я так думаю, да, это явно рефлексы, — сказала заведующая и, сдернув быстро очки, стала яростно протирать их полой халата, что-то бормоча себе под нос. Елена Павличенко

«ТЕПЕРЬ МНЕ ТЕПЛО, МАМА»: ОТВЕТ, РАДИ КОТОРОГО ОНА ПРОДОЛЖАЛА ВЯЗАТЬ ВАРЕЖКИ Есть ли смысл жить, когда ты никому не нужна? Вера механически вязала "на выброс". Она не знала, что её скромный труд прямо сейчас спасает того, кто напишет ей самые главные слова в её жизни... *** Вечерами в однокомнатной квартире Веры Павловны становилось так тихо, что было слышно, как гудит холодильник, проживая свою электрическую жизнь. Старые ходики на стене отмеряли время, которое Вере Павловне было уже некуда тратить. Она сидела в потертом кресле у торшера. Сухие пальцы привычно и быстро перебирали спицы. Дзынь-дзынь. Металл о металл. Петля лицевая, петля изнаночная. На коленях у неё лежал клубок грубой, серой шерсти. Пряжа была колючая, жесткая, пахла она не фабричной химией, а старым сундуком, лавандой и немного — тоской. Эту шерсть Вера Павловна добывала сама: распускала старые, молью траченные свитера покойного мужа, свои вышедшие из моды кофты. — Ну вот, еще один палец готов, — прошептала она в пустоту. Баба Вера вязала варежки. Не модные, с оленями или снежинками, а простые, рабоче-крестьянские рукавицы. Грубые, толстые, двойной вязкой. Она вязала их для "мальчиков". Так называли их по телевизору — тех, кто был там, где холодно и страшно. Веру Павловну точил червячок. Едкий такой, старческий скепсис. Она скосила глаза на экран телевизора. Там показывали молодых ребят в современной экипировке: тактические перчатки, термоткани, "гортекс"... Всё легкое, технологичное, умное. Она посмотрела на свое изделие. Кривоватое (глаза уже не те), тяжелое, шершавое, как наждачка. "Кому это надо, Вера? — спросила она сама себя, стряхивая с передника шерстяную труху. — Двадцать первый век на дворе. Засмеют ведь мальчишки. Наверное, эти волонтеры в пункте сбора просто кивают мне, а потом в мусорку. Чтобы бабку не обидеть". Руки её на секунду опустились. Накатило знакомое, свинцовое чувство: «бывшая в употреблении». Жизнь прошла, дети (которых Бог не дал) не звонят, мужа нет. Она просто небо коптит. Тратит воздух. Механически вяжет узлы, чтобы не сойти с ума от тишины. В углу, на божнице, тускло блестел оклад Казанской. — Матерь Божия, — вздохнула Вера Павловна. — Ну хоть бы пригодилось кому. Хоть одному. Пусть не греют, так хоть руки не натрут. Она пересилила себя. Довязала резинку. Встала, кряхтя, подошла к секретеру. Достала маленький тетрадный листок в клеточку. Ручка в пальцах дрожала, но она вывела крупными буквами, стараясь писать разборчиво, как в прописях: «Сынок! Одевайся теплее. Шерсть собачья с овечьей, кусучая, но жаркая. Храни тебя Господь и Царица Небесная. Баба Вера». Она свернула записку треугольником, как во время той войны, и засунула глубоко, в самый большой палец левой варежки. Завтра отнесет. Пусть выбросят. Главное — она сделала. Где-то за сотни километров, в степи, ветер выл так, будто хоронил весь мир заживо. Он продирал насквозь любой бушлат, залезал под воротник ледяными пальцами, кусал уши. Сырость. Грязь, перемешанная со снегом и соляркой. Запах гари и мерзлой глины. Алексей сидел на ящике из-под патронов, прижавшись спиной к брезентовой стене палатки. Ему было двадцать. Возраст, когда кровь должна кипеть, но сейчас она в нём едва текла, густая и холодная, как кисель. Пальцы не гнулись. Он попытался расстегнуть клапан кармана, чтобы достать сигарету, но руки были как чужие — белые, нечувствительные деревяшки. Вокруг царило оживление. Приехала гуманитарка. Парни — такие же срочники и контрактники — разбирали коробки. Кто-то смеялся, разрывая упаковку с печеньем. Кто-то уже натягивал новые флисовые шапки. Кто-то читал письма — длинные, в цветастых конвертах, надушенных мамиными духами. Леша сидел в стороне. Он не лез вперед. Он был детдомовским. Ему никто не писал. Никогда. За двадцать лет жизни он привык, что слово "посылка" — это не про него. У него не было ни "ма", ни "ба", ни "па". Были только воспитатели (меняющиеся), койка (казенная) и вот теперь — армия (общая). — Эй, Леха! — окликнул его старшина, здоровый усатый мужик. — Ты чего застыл, как памятник? Лови, тут остатки разбирают. Старшина кинул в него серым, бесформенным свертком. Леша поймал его на лету, неловко прижав к груди "деревянными" ладонями. Пакет был легкий и мягкий. Обычный полиэтиленовый "маечка". Алексей развязал узел зубами. Внутрь сунул нос. Оттуда пахнуло чем-то... странным. Теплым. Сухим. Не армейским. Не складом. Не тушенкой. Это был запах старого дома. Запах, которого он не знал в реальности, но который снился ему в детстве, когда он утыкался носом в подушку и представлял, что у него есть дом. Он вытащил содержимое. Это были варежки. Смешные. Нелепые. Разного оттенка серого (видно, ниток не хватило, и довязывали другим цветом). Грубая вязка, петли неровные, кое-где торчат узелки. По сравнению с новенькими тактическими перчатками взводного они выглядели как музейный экспонат. Пацаны рядом загоготали. — О, Леха! Ну ты модник теперь! Чисто дед Мазай! — Бабушкин спецназ, а? Алексей не улыбнулся. Он медленно, преодолевая сопротивление негнущихся суставов, всунул руку в правую рукавицу. Шерсть была грубой. Она тут же, мгновенно, "укусила" замерзшую кожу ...сотней маленьких шерстяных муравьев. Кровь, стоявшая в жилах, вдруг толкнулась и побежала горячей волной к кончикам ногтей. Рукавицы грели не просто кожу. Они грели как печка-буржуйка. Яростно, надежно, до костей. Леша пошевелил пальцами внутри варежки. И тут наткнулся на что-то бумажное. Шуршит. Он испуганно выдернул руку. Может, мусор? Или ценник? Из большого пальца выпал сложенный в треугольник тетрадный листок в клеточку. Пальцы уже слушались. Он развернул бумажку. Почерк был крупный, округлый, с сильным нажимом. «Сынок! Одевайся теплее...» Алексей перечитал первое слово. «Сынок». Его горло перехватило так резко, словно он глотнул ледяного ветра. Он никогда, ни разу в жизни не слышал этого слова в свой адрес. В детдоме были «воспитанники», «ребята», «орлы», «дармоеды». А «сынок»... Это слово ударило его сильнее, чем приклад в грудь. «...шерсть собачья с овечьей, кусучая, но жаркая...» Леша поднес варежку к лицу. Он уткнулся в колючую, пахнущую лавандой и старостью шерсть носом, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Перед глазами поплыло. Ему вдруг показалось, что он сидит на кухне, где горит абажур, и кто-то добрый, большой, теплый гладит его по стриженой голове. И этот запах... Запах дома, которого у него украли при рождении. Слеза — горячая, соленая, злая — выкатилась из глаза, прочертила дорожку по грязной щеке и впиталась в серую шерсть. — Слышь, Лех, ты чего? — голос старшины прозвучал где-то далеко. — Нормально, — хрипло буркнул Алексей, пряча глаза. — Соринка попала. Ночью, когда все улеглись, Алексей достал карманный фонарик. Нашел кусок картона от сухпайка. Взял карандаш. Он писал медленно, закусив губу, как первоклассник. Он не умел говорить красиво. Он вообще мало говорил. Но сейчас слова шли не из головы, а из того места, где только что оттаяло. «Здравствуйте, бабушка Вера. Пишет вам Алексей. Варежки ваши я получил. Они подошли, как раз по руке. Очень теплые. Тут у нас ветер сильный, руки не гнулись совсем, а теперь — как в печке. У меня мамы не было никогда, я детдомовский. Мне никто таких теплых вещей не присылал. Спасибо вам. Я их берегу. Я в них как дома. Вы там не болейте. Я вернусь — я вам дров наколю или в магазине помогу. Вы только дождитесь. Алексей. Ваш... внук, наверное». Он постеснялся написать «сынок». Но слово «внук» вывел жирно, обведя карандашом два раза. Прошел месяц. Февраль в городе выдался вьюжным. Вера Павловна открыла почтовый ящик привычным, унылым движением. Опять счета. Опять реклама окон. И вдруг — конверт. Не казенный, без штемпелей ЖЭКа. Помятый, серый, с каким-то странным штампом полевой почты. Сердце ухнуло и забилось где-то в горле перепуганной птицей. Она поднялась на свой этаж, задыхаясь не от одышки, а от волнения. Села в кресло, даже не сняв пальто. Надела очки. Руки дрожали так, что строчки прыгали перед глазами. «...Здравствуйте, бабушка Вера...» Она читала эти несколько строк пять минут. Потом десять. Слезы капали на картонку, размывая грифель. «Я их берегу... Как дома... Внук...». Тишина в квартире вдруг изменилась. Она перестала быть звенящей, мертвой, давящей. Она наполнилась смыслом. Вера Павловна прижала этот грязный кусочек картона к груди, прямо поверх старого пухового платка. Ей показалось, что от этого письма идет жар, посильнее, чем от её варежек. — Господи, — прошептала она, глядя на темный образ Казанской. — Спаси его, Господи. Алешку моего спаси. Она вдруг почувствовала такую силу в руках, такое желание жить, какого не было уже лет двадцать. Она нужна. Она не мусор. Она не «бывшая в употреблении». Её петельки, её колючая шерсть, её труд спасли человека от холода. И не просто от холода степного, а от холода сиротского. Вера Павловна встала, вытерла лицо краем платка и решительно подошла к шкафу. — Так, — сказала она громко, на всю квартиру. — Носки еще надо. Скоро весна, сыро будет. Надо с пяткой усиленной, чтобы в берцах не протирались. Она достала новый моток пряжи. Спицы застучали. Теперь это был не звук уходящего времени. Это был звук телеграфа, отстукивающего любовь. Где-то там, далеко, её ждал внук. И ей было для кого жить.

Яблоки на снегу Жил у нас на Выселках, у самой кромки векового леса, там, где ели небо подпирают и даже днем сумрачно от хвои, Иван Ильич Захаров. Мужик был кремень. Всю жизнь в лесничестве проработал, каждое дерево в округе знал, каждый овраг, каждую нору лисью, каждую тропу кабанью. Руки у него были огромные, как лопаты, мозолистые, черные от работы и живицы, въевшейся в кожу навечно, а сердце... Сердце, казалось, из того же дуба мореного вытесано - крепкое, надежное, но твердое, негнущееся. Жили они с женой Антониной душа в душу тридцать лет. Красивая была пара, видная. Идешь, бывало, мимо их двора вечером, а они на крыльце сидят. Иван гармонь перебирает тихонько, а Антонина ему подпевает, и так у них ладно выходило, что заслушаешься. Дом у них был - полная чаша: наличники резные, голубые, как глаза Антонины, палисадник во флоксах, в огороде ни травинки сорной, всё по линеечке. Помню, как они сад свой яблоневый сажали. Иван ямки копал, землю черную, жирную ворочал, а Антонина деревца тоненькие держала, корни расправляла нежно, как волосы ребенку, и приговаривала: «Растите, милые, растите, сладкие, на радость деткам нашим». А Иван смотрел на нее, пот со лба утирал, и улыбался так светло, как потом уже никогда не улыбался. Сад тот вырос на славу, каждую весну цвел белым облаком, а осенью яблок было столько, что запах за версту стоял, хрусткие, сочные. Да только Бог прибрал Антонину рано. Сгорела баба от болезни за три месяца, ссохлась, как веточка на жаре, и ушла тихо, во сне, держа мужа за руку. Иван тогда почернел от горя, но слезы не проронил - мужик же, нельзя. Только скрипел зубами так, что скулы сводило, да поседел за одну ночь, стал белый, как лунь. Остался Иван с дочкой поздней, Настенькой. И стала она для него светом в окошке. Единственным, что его на этом свете, в этой глуши лесной держало. Иван в ней души не чаял, пылинки сдувал, но по-своему, по-медвежьи. Строг был, лишнего не позволял, берег от всего, даже от ветра весеннего. Боялся он панически, до дрожи в коленях, что и она уйдет, оставит его одного, как мать оставила. Этот страх животный его и сгубил. Стал он её опекать чрезмерно, шагу ступить не давал. - Ты, Настена, моя надежда, - говорил он ей, гладя по голове тяжелой рукой. - Вырастешь, хозяйкой станешь, дом на тебя оставлю. Никуда я тебя от себя не отпущу, нам и тут хорошо. Зачем тебе этот мир чужой? Там обманут, там обидят, там волки в человечьем обличье. Девка росла - загляденье. Коса пшеничная, тяжелая, в кулак толщиной, до пояса, глаза - как небо весеннее, синие-синие, отцовы. А голос! Как выйдет, бывало, за околицу, как затянет песню народную, протяжную - так даже птицы умолкали, и мужики на покосе косы опускали, слушали, рты раскрыв. Бабы плакали от её песен, говорили - в мать пошла талантом, только еще звонче. Дар у нее был от Бога, редкий дар. Мечтала Настя певицей стать, в город уехать, в консерваторию поступать. Книжки музыкальные читала, ноты учила, пластинки старые, заезженные, слушала на патефоне до дыр. А Иван... Он ведь как рассуждал? По-нашему, по-деревенски, с хитринкой да с опаской мужицкой вековой: «Где родился, там и пригодился». Боялся он города, как огня лесного, что все живое пожирает. Считал, что город - это молох, чудище ненасытное. - Не пущу! - гремел он, бывало, так, что посуда в шкафу звенела. - В доярки пойдешь, замуж за Петьку тракториста выдам, парень справный, работящий, дом свой строит, рожать будешь, как все бабы! Ишь чего удумала - артистка! Срам один! И вот, в один дождливый октябрьский день, плотина прорвалась. Настя, тихая и послушная, вдруг встала на дыбы. Собрала чемодан фанерный и пошла к двери. Иван тогда словно с цепи сорвался. Кричал, топал, проклинал. - Уйдешь - нет у тебя отца! - орал он в спину. - И дома нет! На порог не пущу! А когда она ушла под дождь, не оглянувшись, он схватил топор и со всего маху врубил его в ступеньку крыльца. Щепки брызнули, как кровь. - Нет у меня дочери! - прохрипел он в пустоту. - Умерла! Прошло двенадцать лет. Срок немалый, целая жизнь. Зиму сменяла весна, дети в селе выросли, кто-то в армию ушел, кто-то женился, нарожали уже своих. А дом Ивана стоял как памятник беде. Сад его яблоневый одичал, зарос волчками, ветки переплелись, как пальцы в мольбе. Краска на наличниках облупилась, крыльцо покосилось, а топор тот так и сгнил в дереве, оставив ржавую рану. И вот, в прошлом ноябре, ударили морозы ранние, лютые. Снега еще толком нет, земля голая, черная, промерзла до звона, а градусник уже минус двадцать пять показывает. Иду я вечером с вызова, вижу - дыма над трубой Ивана нет. А ведь вечер, мороз. В деревне, если печь не топится - это знак беды. Сердце у меня ёкнуло. Нехорошо. Подошла, дернула калитку - открыто. Полкан, пес старый, даже не вылез из будки, только хвостом стукнул, заскулил. Захожу в избу - а там холоднее, чем на улице, могильный холод. Вода в ведре льдом взялась толстым. Запах стоит тяжелый - немытого тела, лекарств старых и безнадеги. Иван лежит на кровати, под тулупом, трясется, кровать ходуном ходит, зубы выбивают дробь. - Иван! - кричу. - Ты чего надумал?! Он глаза открыл, мутные, красные, воспаленные. Не узнает меня. - Тоня... - шепчет, жену зовет. - Тоня, холодно... Настенька где? Почему не поет? Скажи ей, пусть споет "Лучинушку"… - Бредит, - поняла я. - Пневмония. Сгорает мужик. В ту ночь я домой не пошла. Осталась дежурить. Растопила печь, нагнала тепла, хоть дымом и пахнуло сначала. Уколы сделала. Иван стонал во сне, метался, подушку комкал. В бреду всё дочь звал: - Настенька, вернись... Не уходи в лес, там волки... Я не пущу... Прости... Я же любил... Сижу я рядом, носок вяжу, а сама слушаю его бред и плачу. Сколько же любви нерастраченной в этом суровом мужике, и сколько боли он сам себе причинил этой любовью, превратившейся в клетку. К утру кризис миновал. Пропотел он страшно, семь потов сошло, жар спал. Открыл глаза - уже осмысленные, но тоскливые, как у собаки побитой. - Валя... - говорит хрипло, еле слышно. - Я ведь её ждал. Каждый день ждал. Утром проснусь - в окно гляжу. Вечером ложусь - слушаю, не скрипнет ли калитка. - Знаю, - говорю, поправляя одеяло. - И она писала. Верка-почтальонка сказывала. - Писала? - он аж привстал, глаза расширились. - Где письма?! Я ж ящик заколотил! Думал - забыла! Думал - вычеркнула! - У Верки они. Сохранила она. Грех на душу взяла, но не выкинула. Утром, чуть свет, побежала я на почту. Верка, заспанная, отдала коробку с письмами. Принесла я её Ивану. Как он их читал... Это видеть надо было. Руки огромные, грубые трясутся, слезы капают на бумагу, размывают чернила. Фотографии внуков целовал, к груди прижимал, гладил лица пальцем шершавым. - Внуки, Валя... У меня... Двое… Нашли мы в одном письме обрывок номера телефона. Письмо было порвано, а потом склеено, но куска не хватало. Последних четырех цифр нет. - Беда, - говорю. - Адрес есть, но город большой, Екатеринбург. Писать долго, пока дойдет, пока ответят... Ты ж изведешься весь. - Я поеду! - рвется Иван, одеяло скидывает. - Ползком поползу! Найду! - Лежи, герой! - осадила я его, уложила обратно. - Куда ты поползешь, шатает тебя ветром. Есть способ быстрее. 21 век на дворе. Пошла я к сыну соседки, Ваське. Он у нас парень толковый, в райцентре компьютеры чинит, на выходные к матери приехал баню чинить. Пришла, объясняю: найди, мол, в Интернете. Васька очки поправил, свитер с оленями одернул: - Тетя Валя, это не так просто. Но попробуем. «Одноклассники», «ВКонтакте»... Фамилия мужа какая? Смирнова? Ага... Нашли! Фотография её, статус: «Скучаю по родине». Васька написал сообщение: «Настя, это Василий из Заречья. Твой отец плох, ищет тебя. Это срочно. Отзовись». Сидим, ждем. Час, два. Интернет в деревне - одно название, модем мигает, пищит, виснет. Ветер воет, связь рвет. Иван рядом сидит, белый как полотно, корвалол пьет стаканами, запах на всю избу. - Не ответит... - шепчет, глядя в пол. - Не простит... Я б не простил. Я ж её проклял тогда. И вдруг - «дзынь»! Звук такой резкий, компьютерный. - Ответила! - кричит Васька. - Пишет телефон мужа. Звоним. Гудки длинные, тягучие, равнодушные. Сердце замирает. Трубку взял мужчина. Голос недовольный. - Алло? Кто это? Иван дар речи потерял, воздух ртом хватает. Я его в бок толкаю локтем. - Это... Иван.... - выдавил он. - Отец Насти... Тишина. Долгая, тяжелая. Слышно, как мужчина там, на том конце, дышит. Потом говорит сухо, жестко: - Отец, значит? Вспомнили? Десять лет прошло. - Сережа, дай трубку! - женский голос, тревожный. - Алло? - голос Насти. Настороженный, холодный. - Настенька... - захрипел Иван. - Дочка... Живая… Молчание. Секунд десять молчание. Только треск в трубке. - Зачем вы звоните? - спросила она тихо. Голос дрожит, но держится. - Что случилось? - Помираю я, дочка, - честно сказал Иван. - Виноват я перед тобой. Кругом виноват. Хотел... голос услышать напоследок. Прости, если сможешь. Она заплакала. Не навзрыд, а так, горько, сдавленно. - Я не знаю, папа... - сказала она сквозь слезы. - Я столько лет ждала. Столько писем написала в пустоту. Я не знаю, смогу ли… - Я не прошу, чтоб сразу, - шепчет Иван. - Просто знай... Я любил. Как умел, так и любил. Дурак был старый. - Мы приедем, - сказала она вдруг решительно, но холодно. - Я не могу, чтобы ты один умирал. Мы приедем. Жди. Положил Иван трубку. Не было на лице счастья, только облегчение и страх. - Приедет, - говорит. - Долг выполнять приедет. А простит ли - Бог весть. - Семёновна! А куда они приедут?! В свинарник этот? Паутина по углам вековая! Посуды нет! Стыд-то какой! Перед зятем позор, перед внуками! - Спокойно! - командую я своим фельдшерским тоном. Справимся. Подняла я улицу, вычистили мы дом. Иван ходит, сам не свой. «Не узнает, - говорит. - Прогонит взглядом». И вот - утро встречи. Подъехала «Нива». Выходит Настя. Дама городская, красивая, строгая. Вышли внуки, муж. Иван на крыльце стоит, шапку в руках мнет. Настя подошла к калитке. Остановилась. Смотрит на него, на дом, на крыльцо то самое, где топор торчал. И вижу я - борется она с собой. Обида в ней кипит старая, детская, и жалость к этому старику сгорбленному. Иван с крыльца спустился, шагнул к ней неловко. - Здравствуй, Настя. Она стояла, смотрела ему в глаза. - Здравствуй, папа, - сказала тихо. Подошла и просто обняла. Осторожно, будто чужого. Он замер, боясь дышать, а потом прижал её к себе, уткнулся лицом в мех её шапки и затрясся беззвучно. Она стояла, руки опустив, и только слезы катились по щекам. Не было радости бурной, была боль. Боль от того, сколько времени потеряно зря. Зашли в дом. Напряжение висело в воздухе, хоть ножом режь. Внуки дичатся, жмутся к отцу. Муж Сергей смотрит на Ивана оценивающе, сурово. Сели за стол. Тишина. Только ложки стучат. Иван не выдержал, налил рюмку, встал. Рука дрожит, расплескивает. - Спасибо, что приехали, - говорит, в пол глядя. - Я не ждал... То есть ждал, но не верил. Я, Сережа, Настя... Я ведь жизнь свою проклял без вас. Сергей, зять, посмотрел на него, на Настю. Видит, что жену трясет. Вздохнул, взял свою рюмку. - Ладно, Иван Ильич, - сказал он весомо. - Кто старое помянет... Мы приехали, потому что Настя места себе не находила. Она добрая у вас. Слишком добрая. Давайте за встречу. И тут Васька-младший внук, вдруг спросил звонко: - Деда, а почему у тебя топора в крыльце нет? Мама рассказывала, ты рубил… Настя одернула его, побледнела: - Вася! Ешь! А дед посмотрел на внука, улыбнулся горько: - Сгнил топор, внучек. И злость моя сгнила. Осталась одна труха. Я тебе завтра лучше лес покажу. Живой лес. Лед таял медленно. Три дня они жили, привыкали заново. Иван старался угодить, но боялся лишнее слово сказать. На третий вечер пришла Настя ко мне в медпункт. Глаза красные, усталые. - Тетя Валя, - говорит, - дайте чего-нибудь от сердца. Тяжело мне. Налила я ей чаю с мятой. - Что, девка, не отпускает обида? - Не отпускает, - призналась она, чашку сжимая. - Смотрю на него - старый, жалкий, суетится... Жалко его до слез. А как вспомню тот дождь, и как он орал «Прокляну!»... Внутри всё сжимается. Я ведь, тетя Валя, ехала сюда и думала: вот скажу ему всё! Всё выскажу! Как я голодала в общежитии, как плакала, когда Варенька родилась, а поздравить некому… - И что? - спрашиваю. - Высказала? - Не смогла, - вздохнула она. - Увидела его спину согнутую, руки эти трясущиеся... Он ведь сам себя наказал страшнее, чем я могла бы. Он 12 лет в тюрьме жил, которую сам построил. Зачем я буду добивать? - Это и есть мудрость, Настя, - говорю я ей. - Простить - это не значит забыть. Это значит пожалеть. Понять, что он не со зла, а от дурости своей, от страха. Любил он тебя, больной любовью, но любил. Настя помолчала, допила чай. - Знаете, сегодня он Вареньке валенки грел на печи. Проверял рукой, не горячо ли внутри. Точно так же, как мне в детстве. Я увидела это - и меня отпустило. Немного, но отпустило. Будем жить, тетя Валя. Ради детей будем. А там, глядишь, и рана затянется. Они уехали через неделю, но обещали вернуться летом. И вернулись. Летом Иван был уже другой. Не испуганный старик, а хозяин. Сад в порядок привел. И, знаете, случилось чудо. Старые яблони, которые, казалось, засохли, вдруг зацвели. Белым облаком накрыло двор. Иду я как-то мимо, вижу: сидят они на крыльце. Иван и Настя. Рядом, плечом к плечу. Не разговаривают, просто смотрят на закат. Варенька бегает по двору, венок плетет. Иван увидел меня, помахал рукой. Лицо спокойное, светлое. Настя улыбнулась мне. В этой улыбке была грусть, но не было больше злости. - Семёновна! - кричит дед. - Заходи на чай с яблочным вареньем! Настя наварила, прозрачное, как янтарь! Я зашла. Мы пили чай на веранде, и пахло антоновкой, летом и покоем. Разбитую чашку склеить можно, говорят. Трещина останется, да. Но пить из нее можно. И чай в ней бывает даже вкуснее, потому что бережешь ее больше, чем новую. Знаете, мои дорогие, что я вам скажу напоследок? Жизнь - она короткая, как зимний день. Моргнуть не успеешь - уже сумерки, уже ночь. Мы часто думаем: «Успею, потом прощу, потом позвоню, на праздник приеду». А «потом» может и не наступить. Дом может остыть, телефон - замолчать навсегда, а ящик почтовый так и останется пустым.

Cepдце ocтановилось. Уcилия вpaчей были напрасны. Но вдpyг, в тишинe зазвyчал крик медcecтры... Рeaнимация... Больно! Как же больно… Невoзможно дышaть… Мoлодой мyжчина шатаясь добрел дo лавочки в cквере и пpисел, пытаясь oтдышаться и унять бoль, котopaя кaленым стержнем пpoнизывала вce тело. Но oна не отступала, вгрызaясь в каждyю клеткy. Мyжчина пoпытался сдeлать глубокий вдox, нo бoль нанесла еще один удар и тело обмякло… Он уже не увидел людей, столпившихся вокруг, не услышал звуков сирены Скорой и голосов врачей, спешащих на помощь. Свет… Откуда он? Такой мягкий и теплый. Где я? Боли нет. Да и тело такое невесомое. Мужчина пытался оглянуться, но вокруг клубился легкий туман. А потом он увидел собаку… Большая овчарка шла к нему, неслышно ступая мягкими лапами. И мужчина узнал его! Это был Грей. — Здравствуй, Хозяин. — Грей? Ты? Но…как ты меня нашел? И почему ты разговариваешь со мной? Я сплю? — Здесь все могут разговаривать и понимать друг друга. Нет, Хозяин, ты не спишь. Ты умираешь. А я умер уже давно. Там, на той дороге, где ты выбросил меня из машины. И мужчина вспомнил то, что старательно пытался забыть все эти годы. То страшное и черное, что душило по ночам. Предательство! — Вижу, что не забыл… Помнишь, как разозлился на меня, старика? Как трясясь от бешенства запихнул в машину и повез за город? Как оставил меня на дороге и уехал, не оглянувшись? Помнишь… А я ведь не виноват, что постарел и стал раздражать тебя. Пес тяжело вздохнул и лег. — Грей, я был уверен, что тебя подберут и ты найдешь новый дом! — Не ври самому себе, Хозяин! Так ты успокаивал себя, оправдывая то, что сделал. А я… Я долго бежал за машиной, но не догнал тебя и потерял след. Старый нос и больные лапы подвели меня. Тогда я побрел на прежнее место и стал ждать, когда ты вернешься за мной. Я верил, что ты обязательно вернешься за своим Греем. Я верил тебе и любил так, как могут любить только собаки! И очень волновался, как ты там один, без меня! Некому принести тебе тапки, разбудить утром, лизнув языком, помолчать с тобой, когда грустно. Но ты все не возвращался. Каждый день я метался вдоль дороги, боясь, что ты не увидишь меня! А потом меня сбила машина… Я не сразу умер там, на обочине. Знаешь, что я хотел больше всего в тот миг, когда жизнь уходила из меня? Увидеть тебя, услышать твой голос и умереть, положив голову тебе на колени. Но последний мой вздох услышала только холодная лужа. А знаешь, нас ведь тут много таких: выброшенных за ненадобностью, замерзших на пустых дачах, заморенных голодом, убитых ради забавы… Вы, люди, часто бываете жестоки. И не хотите думать, что за все придется платить! Мужчина опустился на колени перед собакой. Тело опять пронзила боль. Но это была боль от осознания содеянного ужаса своего поступка. Колючие слезы резали глаза и не приносили облегчения. — Прости меня, пес! Прости!!! Собаки могут любить и прощать! Прости, хоть я этого и не заслуживаю! Старый пес кряхтя подошел к человеку. Хозяину, которого любил всегда. — Я простил тебе мою смерть. А вот тебе еще рано умирать. Плачь! Твои слезы – твое искупление. Я попрошу за тебя. Теплый язык коснулся щеки, большая лапа накрыла руку мужчины. — Прощай… В реанимационном отделении врачи бились за жизнь молодого мужчины. Обширный инфаркт. Но все усилия были напрасны. В 18:30 зафиксировано время смерти. Сердце остановилось. Конец… Тишину реанимации разорвал крик медсестры: «Слеза! На щеке слеза! Он плачет!» — Адреналин в сердце!.. — Дефибриллятор!… — Разряд!… — Еще разряд!!! Ровная линия на экране монитора дрогнула и выгнулась слабой, но такой жизнеутверждающей дугой… Месяц спустя молодой мужчина стоял на пороге клиники. Он жив, и даже осенний дождь не может испортить счастье возвращения. Его спасение врачи называли не иначе, как чудом! Выйдя за ворота больницы, мужчина неспешно направился в сторону дома. Он шел, погруженный в свои мысли, когда под ноги ему выкатился грязный и мокрый клубок, оказавшийся щенком. — Привет, малыш! Ты чей? Весь внешний вид щенка говорил о том, что он ничей и отчаянно нуждается в помощи. Мужчина поднял малыша с земли, сунул за пазуху и заботливо поправил торчащее ухо. — Пойдем домой,… Грей! Старый пес, окруженный легким белым туманом, положил голову на лапы, устало вздохнул и прикрыл глаза. Он спас в человеке Человека... Автор: Лия Тимонина

Два плюс одна! Через мои руки за годы работы в нашем отдаленном северном родильном доме прошло приблизительно двенадцать тысяч новорожденных. Однако есть такие уникальные случаи, которые просто врезались в память!. И среди них моя единственная тройня!!!Вот о ней-то я и хочу рассказать подробнее. Это была молодая пара, которая ждала первенца. К нам в городок по распределению был направлен папа, который работал авиатехником на нашем небольшом аэродроме. Молодожены проживали в малюсенькой комнатке в общежитии. Мама была москвичкой. Это была энергичная ярко-рыжая и очень красивая девушка – назвать ее женщиной – язык не поворачивается. Папа их семейства сам из Узбекистана!.. Он был коренастый, спокойный, даже немного вальяжный.Удивительно, но в те, сейчас уже такие далекие времена светлого и безмятежного советского прошлого, это было вполне нормально. Еще на ранних сроках ребята узнали, что у них родится двойня. В связи с этим, женщина собиралась уехать рожать в столицу к маме. Однако роды начались раньше времени – через 32 недели! И как раз на моем дежурстве Вика поступила к нам в роддом. В это время основное здание родильного дома было закрыто на очередную помывку, и мы находились временно на площадях гинекологического отделения. Дежурным акушером была Дина Ивановна Круль – прекрасный и опытный врач. При визуальном осмотре женщины доктор заподозрила, что малыши лежат неправильно. Это означало, что естественные роды могут быть для них крайне опасны. Тогда и решено было делать операцию – Кесарево сечение. Мало того, был сделан рентгеновский снимок, чтобы точно определить, как лежат малыши. Как и показывали ранние обследования – увидели двух детей! Один лежал головкой вперед, а второй ножками. Убедившись, что ситуация вполне предсказуема, мы дружно отправились на операцию. Первым достали мальчика – 1700 граммов. Пока мы, я и медсестра, оказывали ему необходимую помощь, коллеги достали второго мальчика – 1600 граммов. Второй малыш также потребовал нашего вмешательства. Мы еще не освободились, как за спиной я услышала голос акушера: – Принимайте третьего! Мне было не до шуток!.. Мальчики итак родились слабенькие! Мне кажется, я даже сказала тогда пару нелестных слов «шутникам» – членам бригады. Но второй громкий окрик заставил меня вздрогнуть и резко оглянуться! И…О, да! Мне подавали третьего ребенка!!! Это была девчушка весом – 1400! Сказать, что я опешила, значит, ничего не сказать. Но как же так?! Ни при осмотре, ни на снимках ее не было видно?! Оказывается, мальчишечки лежали рядом друг с другом вдоль матки… А прямо под ними поперек лежала их малютка-сестричка, которую именно поэтому и не было видно! Вот так крохотные джентльмены защищали свою даму от любопытствующих глаз! Только после этого мы поняли, что, если бы Дина Ивановна не настояла на операции, то дети бы, скорее всего, не выжили! Мы забрали малышку и продолжали вдвоем с медицинской сестрой заниматься уже тремя малышами. Отделение у нас было неприспособленное к столь массовому появлению на свет. И был всего один кювез – специальная детская кроватка для недоношенных детей. Вот туда-то мы и положили всех троих! Поместились все! Всю ночь я не отходила от малышей – переживала очень! А к утру их состояние стабилизировалось. Утром зазвенел звонок в отделении. Я оказалась около дверей. В открытую дверь вошел красавец мужчина в лётной форме! Я сразу поняла, чей это папа. – Кто у меня родился? – был первый вопрос. Я ответила: – Поздравляю! У вас два сына!.. – немного помедлила. – И дочка! Информация доходила до отца довольно долго! При этом он несколько раз, будто бы мысленно… и как-то немного заторможено повторял себе под нос: – Ага!.. Два сына!.. И дочка!.. Два сына – я понял!.. Дочка?! Не понял!.. Так их, что – трое?! – Ну, как бы… Да!.. – как можно убедительнее постаралась проговорить я. Он начал медленно сползать по стеночке… Мы посадили его на стул и дали воды! Можно было понять отца. Только приехали по распределению, начали работать, денег особо еще не заработали, жилье крошечное… А тут – тройня!!! Дети пролежали в отделении достаточно долго, поскольку набирали необходимый вес и восстанавливали свое здоровье.Я очень любила заходить к ним в палату – любоваться на «чудо природы»! Несмотря на то, что детей было трое, они всегда были ухожены и накормлены. Мама всегда аккуратная, да еще и с постоянной счастливой улыбкой на лице! Это была первая тройня в нашем городке! Ребятам несказанно повезло! Администрация тут же предоставила им трехкомнатную квартиру в новом доме, обеспечила всем необходимым! Мало того, на первые месяцы к ним в семью даже направили индивидуальную медицинскую сестру! Но, конечно же, главная роль в этой истории была отведена маме! Изумительной красоты молодая женщина – она подняла на ноги всех своих малышей и вырастила их! Прошло лет десять… Я вдруг случайно оказалась в приемном покое стационара. В это время в больницу вошла Вика со своими детьми. Оказалось, они пришли проведать папу. В отделение неторопливо и важно проследовали два черноволосых мальчика, ну, очень похожих на своего отца. А следом!.. Вбежала ярко-рыжая и необыкновенно шустренькая улыбающаяся девчушка – абсолютная копия мамы! Я вам передать не могу, как радостно было смотреть на эту прекрасную семью! И мне казалось, что мои руки еще чувствуют тепло исходящее от этих чудесных детишек! А я все еще слышала биение их маленьких сердец!!! Автор: Тамара Миронова

Маленький мальчик позвонил мне и просил спасти его умирающую маму. Её спасли, но, как выяснилось позже, мальчик Максимка, звонивший мне, месяц назад был ... похоронен... Я врач. За годы работы в моей практике случались самые разные истории. Были и грустные, и радостные, и курьезные. Но одна из них, пожалуй, самая удивительная, мне особенно запомнилась. История эта произошла на заре моей карьеры, в начале 1980-х годов. Я тогда только окончил медицинский институт и по распределению попал в поселковую поликлинику. Я ожидал увидеть обшарпанное ветхое здание, а оказался в новом, только что построенном медицинском учреждении. Коллектив встретил меня очень благодушно. Я был счастлив! Ничего примечательного за первую неделю работы не было, хотя пациентов приходилось принимать до самой ночи. В пятницу я решил прийти на работу раньше обычного. Хотел спокойно привести в порядок бумаги, пока меня никто не отвлекает. До начала приема был еще целый час, поэтому медсестра Марина еще не пришла. Но, как только я приступил к своим делам, неожиданно зазвонил телефон. Я поднял трубку и услышал звонкий мальчишеский голос: - Павел Васильевич! Моей маме плохо! Рабочая улица, дом 11. Приходите скорее! - Что с твоей мамой? - спросил я. - Она умирает! - ответил мальчишка, но несколько тише. - Почему умирает? Что с ней произошло? Вызови скорую помощь! - заволновался я. - Дома никого нет, только я. А сестренка еще не пришла, - ответил мальчик еле слышно. В этот момент связь оборвалась. Я наскоро надел халат и поспешил по адресу, который назвал мальчишка. Через 15 минут я уже был на месте. Дверь дома оказалась приоткрытой. Я громко спросил: - Врача вызывали? Однако ответа не дождался. Я прошел вглубь и в комнате увидел женщину. Она лежала поперек кровати, а ее голова чуть свисала вниз. Мертвенно-бледное лицо было скрыто под спутанными темными волосами. Я взял ее за руку, кожа была очень холодной, но все же я почувствовал слабое пульсирование. На полу валялся пустой пузырек из-под таблеток. Все указывало на то, что женщина приняла смертельно опасную дозу лекарства. Да, иметь дело с самоубийцами мне еще не приходилось. Счет шел на секунды. На тумбочке в углу я увидел телефон и вызвал неотложку. Ожидая бригаду, я как мог оказал первую помощь. Скорая приехала довольно быстро. Я сказал врачам, что женщина не рассчитала дозу лекарства, вовремя это поняла и успела позвонить мне. Я это сделал для того, чтобы ее не отправили в психиатрическую больницу и не поставили на учет - с самоубийцами тогда разговор был короткий. Когда женщину на носилках выносили из дома, толпа любопытных соседей уже собралась у машины. - Доктор, что с ней? - спросила бабулька, - неужто померла? - Поправится! - сказал я уверенно. Старушка вздохнула: - Не иначе как это ее Максимка к себе зовет. Сынок у нее утонул. Скоро месяц будет, как схоронили. - Но ведь у нее остались еще дети. Мальчик и девочка, - ответил я. Бабушка покачала головой: - Да нет у нее больше деточек, он один был. Вот это новости. Кто же мне тогда звонил? О какой сестренке говорил мальчуган? Времени на раздумья у меня не было, и я поспешил в поликлинику, ведь через пять минут начинался прием. Марина всплеснула руками: - Павел Васильевич, где вы пропадаете? Я уже забеспокоилась, не случилось ли чего! Я рассказал ей странную историю, приключившуюся со мной этим утром. - Я знаю эту семью, - сказала Марина с грустью. - Женщину Лидия зовут, она очень хорошая. У них с мужем деток долго не было. А когда Максимку родили, то пылинки с него сдували. И за что им такое горе, единственного ребенка потерять? - голос медсестры дрогнул. Потом Марина задумчиво посмотрела на меня и спросила: - Я вот только одного понять не могу. Как это вам могли позвонить, если нашу поликлинику еще к телефонному узлу не подключили? - Как это не подключили? - в недоумении уставился я на Марину, - вот же телефон. Медсестра подняла аппарат, и только тогда я заметил, что у него не было ни единого провода. Я был растерян. Выходит, на неработающий телефон мне позвонил погибший мальчик? Мне что, самому пора к врачу? Ведь все это, мягко говоря, странно. Но ведь звонок был, я лично разговаривал с мальчуганом! Весь день я провел в раздумьях, а после работы отправился в больницу, чтобы справиться о здоровье Лидии. Женщине стало лучше, она пришла в себя, и мне даже позволили ее навестить. Вместе с ней в палате находился ее муж. - Доктор, спасибо вам огромное! - сказал мужчина, - если бы не вы, моей Лидочки уже не было, - он крепко пожал мою руку. А женщина безразлично и отстраненно смотрела в окно. - Как вы оказались у нас дома? - тихо спросила она меня безжизненным голосом. Я рассказал о необычном звонке. По ее бледной щеке покатилась слеза: - Это Максимка меня спас. Я взял женщину за руку: - Послушайте, ваш сын хочет, чтобы вы жили! Иначе он не вызвал бы меня! Боритесь ради памяти своего мальчика! Возможно, у вас еще будут дети, ведь он говорил мне о сестренке, которая еще не пришла. Но женщина лишь замотала головой: - Нет, врачи сказали, что детей у меня теперь никогда не будет. Лидия отвернулась и заплакала. Я вышел из палаты, сам едва не плача. Больше я Лидию не навещал, потому как мне показалось, что она не очень-то рада меня видеть. Но эта печальная история еще долгое время не покидала моих мыслей. Я отчего-то проникся к этим людям. Позже я узнал, что Лида с мужем куда-то переехали. Прошло лет пять. Однажды зимой во время приема в кабинет постучали. - Да-да, - ответил я и, к своему удивлению, увидел в дверях Лидию и ее мужа. Женщина выглядела совсем не так, как во время нашей последней встречи. Она заметно похорошела, на ее лице сияла улыбка. Одной рукой Лида поглаживала живот, а другой крепко держала девочку лет пяти. - Познакомьтесь, доктор. Это наша доченька, Оля. Девочка спряталась за Лидину юбку. Глаза женщины светились от счастья. Она пришла поблагодарить меня за то, что я спас ей жизнь. - Если бы не вы, я бы не была такой счастливой, как теперь. Ваши слова попали мне в самое сердце, и, когда я выписалась, мы с мужем поехали в детский дом. Оленька стояла на крылечке, словно бы ждала нас. В тот момент я поняла, почему Максимка не позволил мне умереть. Ну а потом произошло чудо, - Лида кивнула на живот. С той поры прошло много лет, но до сих пор я часто думаю о мальчике, который каким-то мистическим образом связался со мной с того света. Я задаюсь вопросом: почему в помощники он выбрал именно меня? Павел Ильин

Я сначала даже не поняла, что в дверях уже кто-то стоит. У нас была тихая зима — знаете, такая, когда снег ложится мягко и на улицах почти никого. А тут — звонок. Женщина. Маленькая, аккуратная, в длинном пальто и таком вязаном платке, каких сейчас уже не найдёшь. А в руках — сумка-переноска. Изнутри не доносилось ни звука. — Добрый день, — сказала она тихо, будто в библиотеке. — Это к вам. С котом. Я пригласила её пройти. Пока она усаживалась, поставила переноску на стол — осторожно, как будто там не кот, а спящий ребёнок. Я заглянула внутрь. Там сидел чёрно-белый старичок. У него были удивительно тонкие лапы, длинные усы и выражение лица, которое я называю «мы оба знаем, что ты сейчас меня потискаешь, но я выше этого». Он не испуган, не нервничает. Просто… устал. Смотрит — и всё понятно. — Филимон, — сказала она. — Я его ещё мужу подарила. Двадцать лет вместе прожили. А теперь вот... Она не закончила. И не нужно было. Я уже видела этих двоих — старую женщину и старого кота, которые друг без друга, кажется, и кофе не заваривают. — Что случилось? — спросила я. — Да, — она вздохнула. — Не ест он. И не мурчит. А он всегда у меня мурлыкал — даже когда я только тапочки надену, уже бежит, будто концерт начался. А тут — тихий, как выключенный. Филимон не выглядел совсем плохо. Просто уставшим. Таким, как бывают животные, которые много прожили, многое поняли и теперь ждут, чтобы мы поняли тоже. — Мы его полечим, — сказала я. — Но мне нужно его посмотреть хорошенько. Можно? Она кивнула. И добавила почти шёпотом: — Только вы мне честно скажите, доктор. Если надо… ну, вы поняли. Только чтоб не мучить. Я без него никак. Он у меня как… как всё сразу. Я услышала, как у меня внутри что-то тихонько перекрутилось. Вот сидит человек. Не просит чуда. Не требует волшебства. Просто боится остаться один. И я это знаю. Потому что не в первый раз. Потому что таких людей у нас много. Они не шумят, не пишут посты, не жалуются. Они просто живут — и держатся изо всех сил за того, кто с ними рядом. Я взяла Филимона на руки. Он был лёгкий, как плюшевая подушка, и тихий. Мы с ним посмотрели друг на друга. Он не сопротивлялся. Просто молчал. А потом вдруг ткнулся носом в мою руку — и замер. — Хороший кот, — сказала я. — Очень умный. С ним можно поработать. Давайте попробуем. Она кивнула, и я заметила, что губы у неё дрожат. Но она быстро спряталась за сумкой, будто вытаскивает что-то важное. Бумажник. Достала деньги — не сильно, но аккуратно отсчитала. — Я всё понесу. Только скажите, что делать. И если будет… если надо будет… вы скажите. Я не буду держать. Я просто… хочу, чтобы он знал: я рядом. Я тогда подумала: а кто нас самих держит, когда мы никого не держим? Кто нас зовёт утром, если никто больше не зовёт? Иногда — это просто кот. Но не просто. Никогда не просто. К ней домой я попала случайно. Ну как — не то чтобы совсем случайно. Просто котам с возрастом уже не всегда удобно мотаться по морозу в клинику, а у меня иногда бывают такие выезды — по доброте, скажем так, по велению совести. В карточке она значилась как «Зайцева Л.А.», но для себя я уже мысленно называла её «Филимонова хозяйка». Дом оказался старенький, ещё той постройки. Во дворе — скамейка с облупленной краской и почтовый ящик, на котором маркером было выведено: «НЕ КИДАТЬ КВИТАНЦИИ». Подъезд пах подвалом и временем. А у неё в квартире — чисто, тепло и как будто немножко в прошлом. Ковры на стенах. На полках — фарфоровые слоники. Над диваном — портрет мужчины в пиджаке. Наверное, тот самый, покойный. Филимон лежал на кресле, укутанный в плед с оленями. В комнате было тихо. Из кухни доносился запах чего-то простого — картошки, что ли. Хозяйка суетилась: — Я чай поставила… Вы, может, не пьёте с клиентами? Я села рядом с котом, он приоткрыл один глаз, узнал — и снова закрыл. Полный игнор, как у истинного аристократа. Только хвост слегка качнулся — вроде «здравствуйте, уважаемая, вы опять со своими делами, а я тут занят отдыхом». — Он у меня спит теперь в кресле, а раньше в ногах. Пока муж был жив — вообще не давал ему подушку делить. Ревновал. А теперь вот, — она опустилась на табурет у окна. — Теперь мы вдвоём. Я молчала. Потому что в такие моменты, честно, нечего говорить. И не нужно. Потом она рассказала. Как переехали сюда с мужем. Как жили. Как он заболел — и сколько времени она его выхаживала. И как, когда всё стало тише и пустее, кот сам начал приходить к ней ночью. Ложился рядом. Мурлыкал. Иногда просто смотрел. «Будто знал», — сказала она. — «Будто понимал, что я одна, и решил: ну ладно, я побуду». Я сделала то, что нужно было сделать. Филимон терпеливо пережил все манипуляции, даже не шевельнувшись — только потом очень демонстративно отвернулся, как будто сказал: «Я вам это запомню, но, пожалуй, пока прощу». Перед уходом она вдруг сказала: — А вы знаете, я ведь к людям не хожу почти. Только в магазин. И на почту. А с ним — у меня разговор. Я ему рассказываю, как день прошёл. Что по телевизору. Кто из соседей, извините, со странностями. Он слушает. Честно. Иногда даже фыркает, будто мнение своё вставляет. Я улыбнулась. — Он у вас замечательный. — Знаю, — кивнула она. — Он же меня держит. Если бы не он, я бы, наверное, даже чай не заваривала. На прощание она завернула мне баночку варенья — «домашнее, с огорода, у нас там куст остался». Я шла по двору, а сзади зажглось окно на втором этаже. И в нём, у шторы, стояла она. Маленькая фигурка. Смотрела, как я ухожу. А на подоконнике сидел Филимон. Всё как в фильме. И я вдруг поняла: вот так и живут некоторые люди. Тихо. С любовью, которую не видно. И котом, который эту любовь держит, как антенну — принимает, усиливает, возвращает. Я заметила, что звонки от неё стали чаще. Обычно пенсионеры звонят по делу — уточнить, когда капельницу, или напомнить, что лекарство закончилось. А тут — вечер, половина девятого, и на экране: «Зайцева Л.А.». — Извините, Вика, — всегда начинала она. — Я не мешаю? Нет, конечно. Хотя я могла сидеть за ужином, быть в душе, ругаться с пылесосом — неважно. Потому что в её голосе было то самое, от чего не отмахиваются. — Он дышит как-то… странно. Или мне кажется. Вы скажите честно — может, это уже всё? Я всегда отвечала: давайте посмотрим, давайте не будем спешить. Потому что «всё» — оно само придёт, когда пора. А пока есть хотя бы немного — надо за это держаться. Я приезжала. Ставила укол, гладила кота, говорила ей, что ему лучше. Иногда — действительно лучше. Иногда — просто не хуже. А иногда я уже чувствовала: он устал. Но она пока нет. Она ещё держалась. — Он у меня как якорь, — как-то сказала она, — я утром просыпаюсь — а он лежит. И я лежу. Он встаёт — и я встаю. Мы с ним синхронно. Филимон теперь почти не ел, но приходил на кухню, когда закипал чайник. Садился на табурет и ждал. Не еду — компанию. Ей, похоже, этого было достаточно. А потом пришёл тот звонок. Я как раз собиралась ложиться. Почти полночь. — Вика, он не встаёт. Я его зову — а он лежит. Глазки открыты, но не идёт. Вы, может… сможете?.. Я не хочу, чтобы он так… один. Я собралась, поехала. В её квартире было как всегда — тепло, чисто, пахло вареньем. Только она сама — сидела на полу, у батареи. А в руках — Филимон, укутанный в платочек. — Я его держу, чтобы не боялся, — сказала она. — Он же меня держал всё это время. А теперь… можно я его подержу? Я кивнула. Не стала ничего объяснять. Не говорила, что «это естественно», не произносила «пусть уснёт спокойно». Просто села рядом и погладила его между ушами. Он был спокоен. Лёгкий, тёплый, почти не сопротивлялся. Он будто сказал: «Я сделал всё, что мог. Я пришёл вовремя. Я был рядом. А теперь — можно я пойду?» И она тоже кивнула. — Только не сразу. Ещё чуть-чуть, ладно? Чтобы он понял — я не ухожу. Мы просидели так минут десять. И потом — он просто уснул. Как спят старые, очень уставшие существа, которые знали, что любимы. Она не плакала громко. Просто сидела, крепко обняв платочек, и шептала что-то. Я не вслушивалась. Это были их слова, их прощание. Потом я поставила чайник, накрыла стол, и мы пили чай. Она даже съела пряник. Сказала: — Спасибо вам. Он не мучился. А я вот не знала, что так можно — чтобы с уважением, без страха, без спешки. Вы ему дали это. И мне. Я не знала, что сказать. Просто кивнула. Мы обе были очень уставшими. Но не от бессилия — от того, что это было правильно. Прошла неделя. Я всё думала: написать ей? Позвонить? Или подождать, пока сама объявится? В таких историях важно не напугать тишину. Иногда людям нужно помолчать. А потом — знакомое имя в журнале приёма. «Зайцева Л.А.». Записалась сама. Без кота. Пришла в том же платке. С той же переноской — только она была пуста. Улыбнулась неловко: — Я вам тут, Вика, принесла… — протянула конверт. — Фото его. И салфетку. Он на ней спал. Может, там у вас… в приёмной, для кого-нибудь. Я открыла. На фото — Филимон. Лежит на подоконнике, хвостом прикрывает лапы. Смотрит в объектив с тем самым выражением: «Ну и что ты, человек, опять задумал?» Я чуть не расплакалась. Но сдержалась. Мы с ней попили чаю в ординаторской. Она рассказывала, как теперь тишина стала слишком круглой. «Я раньше думала — хорошо, когда никто не мешает. А оказалось — наоборот». — Я не спешу, — сказала она. — Просто подумала, может, где-то есть кот, которому я могу понадобиться. Не сейчас. Но потом. Я вспомнила про волонтёров. Неделю назад они пристраивали юркого полосатика — молодой, весёлый, слишком активный для детского дома, из которого его забрали временно. Ходил хвостом за всеми, еду тырил со стола, сидеть на месте не умел. Мы его тогда прозвали «Мотор». — Есть один, — сказала я. — Не Филимон, конечно. Но зато точно не даст вам сидеть без дела. Она задумалась. А потом неожиданно оживилась: — А он вообще слушает? Или больше болтает? — Болтает, — призналась я. — Но зато у него хвост, как метёлка. Им можно пыль с полки сгонять. Мы пошли вместе. Она волновалась, как перед экзаменом. А он — увидел её, обнюхал платок… и вдруг запрыгнул прямо на сумку. Устроился сверху, как будто — «я выбрал». Без репетиций. — Эй, ты чего, — засмеялась она. — Ну ты и нахал! Он мурлыкнул. Громко. От всей души. Через месяц я получила фото: она в вязаном берете, на том же балконе, а на руках — полосатый. В подписи: «Теперь я снова разговариваю вслух». А на подоконнике, рядом с вазой, стояла та самая салфетка. Филимонова. Видимо она решила забрать её обратно. Всё-таки кое-что не уходит. Кое-что остаётся — и помогает начинать сначала. Вика Белавина

ДЕШЁВКА Соня была рада, что нашла работу с такой высокой зарплатой. Она даже не могла надеяться, что её труд может так оплачиваться. Ей казалось, что её не примут на эту вакансию, так странно смотрел на неё заместитель директора , проверяющий её профессиональные достоинства. Она понимала, что внешне ему не очень нравилась, а конкретнее, совсем не нравилась. Глядя на нарядных женщин, которые попадались здесь ей на глаза, она понимала заместителя директора. Соня видела и чувствовала, что ему очень хотелось сказать ей "нет", но он изучив её послужной список в трудовой книжке, был удивлён: -Двенадцать лет на одном месте и за эти копейки? Что ж вы Софья Павловна так низко цените свой труд, свои знания, своё образование. -Не я так ценю, государство так ценит,- ответила Софья и грустно улыбнулась,- после института без опыта работы нигде не могла устроиться, кроме как в бюджетную организацию, потом дети родились, сами знаете, что с маленькими детьми не хотят брать на работу. Так складывались обстоятельства, поэтому мне пришлось работать в детском саду, а потом не могла найти более-менее оплачиваемую работу. -Ну мы не государство, поэтому достойно оплачиваем профессионализм,- важно сказал заместитель директора,- Честно сказать, как-то внешне вы не вписываетесь в коллектив, но скоро конец года , а это вакансия пустует уже месяц. Профессионалов к сожалению мало, поэтому я даю вам шанс с испытательным сроком в месяц. Испытательный срок оплачивается в размере назначенного оклада, так что всё зависит от вас. Надеюсь, до конца года вы наверстаете пробелы в бухгалтерии и отчёт к концу года будет сдан, сдан вовремя. А внешний вид? Я думаю, получая достойную зарплату, вы найдёте свой стиль и ваша внешность будет соответствовать занимаемой должности. Соня шла по улице и сама себе улыбалась . В голове были только позитивные мысли. Она будет стараться изо всех сил, но эту работу сохранит за собой. Сейчас ноябрь и до конца года очень мало времени, но она решила, что будет работать день и ночь, но годовой отчёт сдаст вовремя. Соня радовалась, что сможет своим родным к Новому Году купить подарки о которых они только мечтали, но чтобы не огорчать её, не осмеливались просить. Знали, что ей это не по карману. Соня не сказала своим домашним о большой зарплате, ей хотелось, чтобы подарки были неожиданным сюрпризом и от этого особенно радовали её детей, её сестёр. Софья воспитывала дочь, сына и двух своих родных сестёр. А случилось это так. Своего отца Соня не знала, был отчим, от которого и родились её сёстры. Когда мама тяжело заболела, отчим не желал жить с больной женой и развёлся с нею. После длительной болезни мама умерла и на двух несовершеннолетних сестёр Софья, оформила опеку. Двухлетняя дочь Маша, трёхмесячный сын Мишка, Таня десяти лет и Катя-двенадцати, таким внезапным, сложным грузом всё это легло на плечи молодой семьи. Возраст сестёр сложный, да ещё стресс от того, что маму потеряли. Муж Софьи оказался слабым человеком, не выдержал ответственности за своих детей, да ещё и за сестёр жены, подал на развод. Соня оказалась один на один с трудностями, но она старалась, чтобы все они стали одной семьёй. Она терпеливо относилась к подростковым выкрутасам сестёр и одержала победу в столь тяжёлом для всех периоде их совместной жизни. Семья Сони сплотилась вокруг неё. Девочки подросли и понимали, как трудно Соне и морально и материально. Они старались, помогать в быту и с детьми сестры. Благодаря терпению Сони, в семье всё наладилось, младшие сёстры скоро одна за другой закончат школу и им нужно будет поступать в вузы, чтобы получить образование и профессию. У Сони не было на это средств, она и так во всём себе отказывала, чтобы сводить концы с концами. Поэтому молодой женщине было не до нарядов и когда она пришла на собеседование по поводу работы, на ней были стоптанные ботинки, мамино старое пальто и мамин видавший виды платок. Ну не было у неё денег даже на дешёвый современный наряд. На работу Соня пришла в тех же стоптанных ботинках и в более-менее приличных юбке и блузе. В кабинете, где было её рабочее место, работали ещё четыре женщины. Соня улыбнулась, представилась и увидела в глазах своих сослуживцев недоумение. Она сразу поняла, что её внешний вид , а значит Соня в целом, не воспринималась ими. Они сквозь зубы процедили: -Здрасти,- и погрузились в свою работу. Соне было неприятна реакция работниц офиса, но ей сейчас не до налаживания контактов. Ей нужно наверстать работу за прошедший месяц и войти в нужное русло и она погрузилась в цифры. Наскоро перекусив в кафе, напротив офиса и не дожидаясь конца перерыва, она поспешила на своё рабочее место, некогда ей сейчас расслабляться. Дверь в кабинет была открыта и её остановил у двери разговор и смех сотрудниц: -Ну и дешёвку взяли на работу, такого чучела ещё у нас не было,-сказала одна из женщин. -У начальства похоже что-то со зрением, не видят, кого на работу берут. Мало сказать дешёвка, какая-то замухрышка со свалки,- поддержала другая и все засмеялись,- и как такая замухрышка осмелилась переступить порог нашей фирмы? Одно слово, "дешёвка". Соня больше не хотела слушать такие дифирамбы в её честь и вошла в кабинет. На душе было неприятно, мерзко, но ей нужна эта работа и она молча принялась за неё. Вечером, после работы она зашла в магазин "Товары по низким ценам" и купила себе ботинки. " Конечно не кожа,- подумала Соня,- ну хотя бы не стоптанные, может до конца зимы не порвутся". На следующий день придя в новых ботинках, она услышала откровенный смех одной из сотрудниц , которая спросила, указывая на её ботинки: -Где ж можно купить такую дешёвку, такой ужас? Ну надо же хоть чуть себя уважать и не носить всякую дрянь, да и щадить окружающих. Невозможно же смотреть на это,- она брезгливо смотрела в сторону Сони. Соня хотела промолчать, но потом подумала, что если она сейчас не даст отпор, то эти унижения будут повторяться. -Придётся вам смотреть на меня такую, какая я есть. Тут уж ничем не смогу вам помочь. Все претензии к начальству, оно приняло меня на работу. Вы знаете, а мне тоже неприятно смотреть на ваш маникюр, напоминающий когти птицы,- обратилась Софья к той, которая критиковала её ботинки,- так что делать? А я думаю, что если мы друг друга так раздражаем, то нам стоит не смотреть друг на друга, а заняться своей работой. По-моему мы здесь для этого и никак не для обсуждения внешнего вида. Все притихли. Никто не ожидал получить отпор от этой "дешёвки" и поэтому молча принялись за работу. Годовой отчёт Софья Павловна сдала вовремя, за что кроме зарплаты, получила весомые премиальные. Радуясь своим успехам и деньгам, которые она заработала Соня после работы, у офиса назначила встречу своей семье. Сегодня она будет удивлять подарками детей и сестёр, потому что наконец может им купить то, о чём они мечтают. Сонины коллеги были удивлены, когда выйдя из офиса, увидели, как дети и сёстры Софьи бросились к ней с объятиями и поцелуями. Они в недоумении, молча переглянулись, но любопытство одолело их гордыню и на следующий день они всё таки спросили Соню: -Софья Павловна, это что все ваши дети? -Двое моих и две мои сестры, которых я воспитываю, с тех пор, как мама умерла. -Одна воспитываешь?- спросила дама с птичьими когтями. -Одна,- пожимая плечами, сказала Соня. Все притихли, стало стыдно за пренебрежение и насмешки в сторону Сони. Одна из женщин сказала: -Вы простите нас Софья Павловна, мы же не знали, что у вас всё так. -Я зла не держу, да вот только у меня такие обстоятельства жизни, а у другого человека могут быть другие, похлеще, чем у меня. Что ж, теперь о человеке судить по одежде и называть его "дешёвкой" если он одет не так, как вам нравится? Все готовились к корпоративной Новогодней вечеринке. Софья не собиралась на ней присутствовать, но оказалось, что явка обязательна. Ей пришлось купить замшевые туфли, такой покупкой она давно себя не баловала, но вот решила сделать себе такой Новогодний подарок. Эти туфли очень подходили под мамино платье из пан-бархата цвета бордо. Платье немного большевато, но ткань так струилась и это казалось, задумкой модельера. На платье Соня приколола небольшую мамину золотую с жемчугом брошь, а длинные волосы Сони ,сёстры уложили короной вокруг аккуратной головки. -Соня, какая ты красавица!-восклицали сёстры,-Мама-красавица, мама- красавица,-прыгали её дети. На празднике Софья Павловна очаровала многих мужчин. Она можно сказать не пропускала ни одного танца, от кавалеров не было отбоя. Особенно заместитель директора, некогда возмущённый внешним видом Сони, был поражён переменами своего работника. Больше всего в Соне притягивали её ненавязчивая красота, скромность и не было в её движениях той манерности, надуманности, высокомерия, которые так отталкивают людей. Выбирая королеву бала, почти все мужчины проголосовали за Соню. Женщины её отдела были удивлены выбору мужчин, но им ничего не оставалось, как смириться и продолжать веселиться и радоваться празднику. Заместитель директора провожал Соню домой. По дороге он узнал о Сониной семье и ещё больше зауважал эту маленькую, сильную женщину, главного и единственного добытчика в её большой семье. Автор :Майдоровская Вера

Елена не верила своим глазам, свои ушам и вообще ничему не верила! Директор издательства, с которым у нее всегда были хорошие деловые отношения, буквально выпрыгивал из-за стола, бросая в лицо обвинения во всем, что можно было только придумать: в халатности, непрофессионализме, безответственности и нездоровых амбициях. Еще вчера они с Сергеем Александровичем обсуждали проект нового выпуска журнала, ему нравились ее идеи. Он одобрил наработки и согласовал к публикации материалы, которые Елена вместе с вверенным ей отделом готовили с творческой выдумкой и оригинальностью. Выпуск был предновогодний и у всех, кто занимался его подготовкой, было по-настоящему предпраздничное настроение. Девочки в Еленином отделе, кроме публикаций, занимались подготовкой и к новогоднему корпоративу, украшали свой кабинет, а за чашкой чая обсуждали, в каких нарядах нужно встречать наступающий год, чтобы он был счастливым и успешным. И вдруг – разнос по всем статьям! Елена уже семь лет работала руководителем отдела светской хроники и культуры. Ей удалось создать в коллективе творческую атмосферу, наладить связи со "звездами" и их окружением, быть всегда на пике светской и культурной жизни региона. Директор издательства не раз прозрачно намекал о том, что она засиделась в своем отделе, и он рад бы ее видеть на месте главного редактора. Тем более, что главред Антонина собралась уезжать со своим новым мужем за границу. И тут вдруг такой поворот! Просто на ровном месте! Что могло произойти за этот день? В голове шумело. На глаза наворачивались непослушные слезы, но Елена сумела себя сдержать и ничем не выдать своего волнения. - Мы можем поговорить завтра? – спросила она, надеясь на то, что Сергей перегорит и завтра сможет говорить нормально, а не орать, выпрыгивая из-за своего стола. - Я уже подписал приказ о твоем увольнении, - он резким движением сдвинул лист бумаги, лежащий перед ним. - В ваших услугах наше издательство больше не нуждается! Расчет получи немедленно! Я уже дал распоряжение… Елена нашла в себе силы невозмутимо повернуться и спокойно выйти из кабинета. А уже в коридоре, прислонясь к стене, поняла, что мир только что такой понятный и прекрасный , стремительно рушился на ее глазах. И какая бомба стала источником взрыва - неизвестно! Да кто их больших начальников поймет! Девчонки в отделе еще ничего не знали и, увидев вошедшую Елену, направились было к ней со своими текстами, но замерли на полпути – на руководителе лица не было… - Что-то случилось? - спросила ее заместитель Инна. - Случилось…- уж очень спокойно ответила Елена. – Я уволена. Помоги мне, пожалуйста, собрать мои личные вещи… Инна застыла с открытым ртом, не решаясь переспросить. Елена ее остановила: не надо! Не спрашивай! - А я знаю, - вдруг промолвила самая юная журналистка Женя, - я знаю. Я случайно видела, как в кабинет директора вошла Аня, ну та самая, которая пришла из модельного агентства. И видела, как она вышла с торжествующим видом… - Почему молчала? – накинулась на нее Инна. - А что бы это изменило? Я сразу поняла, что Анька получила от Сергея Александровича то, что хотела…А она давно хотела стать руководителем нашего отдела. Это мне Степан из отдела новостей рассказал… Ну я же не могла говорить про свои догадки. Да вы бы мне и не поверили. -Вот оно что, - медленно проговорила Елена. И без сил опустилась на кресло. - Вот почему я оказалась такой непригодной к своей работе…Я поняла…Недавно мы с ней пересеклись на одном из мероприятий. И Анна так странно посмотрела на меня. Как будто с усмешкой и превосходством… В мобильнике что-то булькнуло. Елена посмотрела на экран: пришел расчет. Все кончено… Она собрала свои вещи, попрощалась с коллегами, которые провожали ее со слезами на глазах и вышла. Работу она потеряла. Значит, и за съемную квартиру ей платить больше нечем. Хорошо, что заплатила хозяйке за месяц вперед. Только зачем ей теперь нужна съемная квартира в городе, где ее унизили в ее профессиональной пригодности? Кому она такая никчемная нужна? Елена повернула ключ зажигания в своей «Кио Сорренто» и со всей остротой поняла, насколько серьезная сложилась ситуация. Машину она тоже взяла в кредит – на три года. Год она выплатила - зарплата позволяла жить, не замечая кредита. Оставалось платить еще два года. А вот только чем она будет расплачиваться? Елена ехала по улицам ставшего ей родным и таким знакомым города и лихорадочно соображала, что делать…Вспомнила, что в молодежке нужен был спецкор. Она была в хороших отношениях с редактором издания. Елена набрала знакомый номер…. -Извини, - каким-то чужим голосом сказал редактор газеты. – Ты знаешь, у нас уже есть кандидатура. Еще несколько звонков в другие издательства – везде мягкий неловкий отказ – понимаешь, конец года, сокращение штата, не набрали подписку…Елена все поняла. Сергей проявил завидную прыть – успел поработать. Сердце колотилось, слезы застилали глаза. Стало ясно– в этом городе ей не работать. Во всяком случае по ее любимой специальности. Она не могла больше терпеть унижений. Ни дня не останется в этом городе, где еще вчера было так много перспектив, друзей и хороших знакомых… Вещи она собрала быстро, позвонила хозяйке, оставила ключи на столике в прихожей и вышла, захлопнув дверь. Скоро новый год, город разукрашен электрическими гирляндами, нарядными елками, сверкающими неоновыми огнями витринами торговых центров. Но все это сейчас для нее было как будто в параллельной реальности. Молодая женщина села за руль и задумалась: куда ехать? К матери, которая недавно вышла замуж и живет со своим мужчиной у него в доме? Нужна она им сейчас? Свою квартиру мать сдала…К младшей сестре в соседний город, где она учится на последнем курсе университета? Так Ира живет в общежитии, койко-место. Елена вдруг отчетливо поняла, что ехать ей особо некуда. Жизнь, как будто сделала резкий поворот на 180 градусов и теперь испытывала ее на прочность. Она всю жизнь полагалась только на себя, на свои знания и работала сутками, чтобы добиться чего-то в жизни... Ей хотелось уехать на край света, чтобы никого не видеть и не слышать, побыть одной, чтобы привести свои мысли и чувства в порядок. Она резко тронулась с места - решение пришло внезапно. *** Леонид чертыхался, в который раз обходя вокруг свой «Фольксваген», который намертво застыл меж белой снежной равнины. Прытко бегающий по ровным асфальтированным дорогам, он как-то быстро капитулировал перед стихией. Метель и в самом деле разыгралась нешуточная - как говорили в старину, не видно не зги. По этой дороге он проезжал сегодня утром, хоть и проселочная, но наезженная, она не вызывала опасений. До первой метели. Впрочем, метель бушевала уже третий час и конца и краю ей не было видно. Как назло разрядился мобильник. А вокруг на многие километры – ни души…Нужен трактор или внедорожник, чтобы выдернуть машину из сугроба. Но до трассы – километров пять…Мужчина сердито пнул переднее колесо ни в чем не повинного автомобиля и решил все таки двигаться за помощью в сторону автодороги. Иначе к утру он превратится вместе с машиной в снежный сугроб. С сегодняшнего дня все у него пошло не так. Его проект летел ко всем чертям. Заболела помощница – его 18-летняя племянница Лиза, свалилась с воспалением легких. И Леониду срочно пришлось ее везти в местную больницу, где девушку сразу положили в стационар. .. Леонид, увязая в снегу, перебирал в голове все свои неудачи и думал, как выходить из положения. А выходить надо было. Он не привык пасовать перед трудностями. А его проект был таким перспективным! Леонид заметил впереди сквозь завесу танцующих снежных хлопьев огонек. Блеснули фары. Кто-то едет! Да это же спасение! *** Лена ехала за рулем своего внедорожника уже седьмой час подряд. Последние километры – самые трудные. Дорога проселочная, но знакомая. Просто метель разыгралась не на шутку. И на землю спустилась зимняя ночь. Ветер завывает, поднимая до небес снежную пыль. Ничего не видно. Хорошо, что дорога пустынная, никого не собьешь… Оказывается, мысль материальна. Не успела девушка подумать об этом, как свет фар выхватил из снежной ночи силуэт мужчины, больше похожего на снеговика, чем на человека. Елена испуганно затормозила и посигналила, предупреждая пешехода об опасности. А он – нет, чтобы уйти с дороги…Стал по центру и отчаянно махал руками, прося остановиться. Елене стало страшно. Остановиться в пустынном месте в ночное время, когда за рулем одна-одинешенька? Она не менее отчаянно посигналила, прося освободить дорогу. Но мужик рухнул на колени и скрестил руки на груди… Елена заблокировала двери в автомобиле и лихорадочно размышляла, что ей делать. Ко всем бедам на ее бедную голову свалился еще этот тип. А что? машина хорошая... Сейчас из кустов выскочат его подельники и…Елене даже представить было страшно, что может быть. Мужик тем временем подошел к водительскому окну. - Эй, парень! Машина застряла, нужно дернуть! Елена чуть-чуть приоткрыла окно: - Какая машина? Где ее дернуть? - Ой, пардон, здесь мадмуазель! - - радостно сказал сам себе прохожий. – Девушка милая, не оставьте бедного путника на дороге. Машина в трех километрах отсюда. Вы как раз в ту сторону направляетесь… Голос мужчины показался Елене знакомым. Но в той суматохе она не придала этому значения. Тем не менее, путник как-то сразу вызвал у нее доверие. И она рискнула открыть дверцу машины и впустить его в салон. Мужик попытался сбить с себя снег заиндевевшими от инея перчатками, но с метелью не поспоришь, она вновь заметала его с ног до головы. - Да ладно, садитесь уже! - сказала. Вскоре по ходу движения появилась почти скрытая в снегу машина. Елене ни разу не приходилось брать на буксир другие автомобили. Но она прониклась сочувствием к путнику и согласилась попробовать. У мужика оказался трос в машине, и все манипуляции с ним он проделал самостоятельно. Теперь главное, чтобы Ленин внедорожник справился с задачей. - Вам куда?- спросила она, приоткрыв дверцу машины. - В Ясырки! – прокричал мужчина уже из своего автомобиля. Лена даже не удивилась. Сегодня она пережила столько, что ни удивляться, ни возмущаться, ни даже бояться, сил у нее не осталось. Она тоже направлялась в Ясырки, где жила ее бабушка по отцу – самый любимый и родной человек на свете. Здесь Лена проводила все свои школьные каникулы, когда училась в школе. Из университета приезжала к бабушке со своими подругами. И сегодня, когда на нее свалились все тридцать три несчастья, она приняла решение уехать на край свет – то есть к бабушке – в старинный домик у реки с резными ставенками, русской печью, которую бабушка ни за что не хотела выбрасывать, даже проведя газовое отопление. В дом, где ей было всегда тепло, светло и уютно… Село когда-то было большим и многолюдным - со школой, сельским клубом, магазинами и почтой. Со временем молодежь стала уезжать, так как хозяйства развалились. Работать было негде. В селе оставались старики, да те, кто нашел работу поблизости или ездил в столицу на вахты. У бабушкиного дома Лена притормозила: - Куда вас отбуксировать? - Остановите здесь! – скомандовал мужик. – Приехали. Он отцепил трос и к Лениному удивлению по-хозяйски постучал в окно, которое освещалось голубоватым светом от включенного телевизора . В окно выглянула бабушка: - Леня! Это ты? Я уже переживать начала…- Бабушка сказала – Леня. А Лене показалось – Лена. - Откуда бабушка знает, что я приехала? – удивилась внучка, топая сапогами на крыльце, сбивая снег с каблуков. Она прошла за калитку, мимоходом попрощавшись со своим спутником поневоле. Распахнула дверь и увидела изумленно-радостное лицо бабули, которая, всплеснув руками, бросилась навстречу к гостье. - Леночка! Внученька моя родная! Какими судьбами? -Бабуль! В гости я…Ты же не против? Все остальное – потом… - Потом, потом! - суетилась бабушка. - Да вы проходите! Где же вы встретились, мои вы хорошие? - Кто? – удивилась Лена и оглянулась. Сзади нее уже снимал куртку и ботинки ее пассажир. Она и не заметила, как он прошел за ней следом. – Вам некуда идти? - обратилась она к своему попутчику. Леонид наконец-то расшнуровал ботинки, распрямился и Взглянув на свою спасительницу при ярком электрическом свете, застыл на месте, не веря своим глазам: - Лена! Это ты? - Ленька! Ты что ли? Какими судьбами? - Да вот, застрял в дороге. Девушка незнакомая подобрала, подвезла… А я все думал-гадал, почему мне твой голос так знаком! - Леонид расхохотался и сгреб девушку в охапку. Лена закрыла лицо руками, потом открыла. Зажмурилась. Вновь приоткрыла веки – видение не исчезло. Сомнений не было! Это в самом деле – Ленька – ее однокурсник и лучший друг по университету. Они дружили как однокурсники, вместе ходили в кино, на занятия, списывали конспекты друг у друга, а в общежитии, где жили на разных этажах, даже ходили друг к другу на ужин. После университета Елена уехала в Воронеж, поближе к матери, А Леонид получил предложение из редакции какого-то федерального телеканала. Разошлись пути-дорожки. Новая жизнь, работа, карьера захватили целиком и одного , и другого. Бабушка пребывала еще в большем изумлении, чем молодые люди. Было от чего! Приехали вместе, зашли в дом вместе, а такое впечатление, что встретили друг друга только сейчас... Но Алевтина Степановна была так рада гостям, что не стала ничего спрашивать, споро собирая на стол ужин. Горячая картошечка, маринованные огурчики и квашеная капуста явно требовали к столу дополнения. Бабуля отправила в подпол Леонида за вишневой наливочкой. И уже за ужином начались расспросы и рассказы. Как оказалось, Леонид снял квартиру у Алевтины Степановны на время работы. Он работал над телепроектом «Новогодняя Россия». И своему руководству предложил идею снимать не сверкающие неоном города, а затерянные в глубинке хутора и села, рассказывая о традициях и обычаях русской деревни. Съемки уже практически закончены. Но заболела Лиза – племянница Лени, которая училась тоже на факультете журналистики и должна озвучить закадровый текст. Они сегодня должны были ехать в Москву, но Лизе срочно потребовалась помощь врачей и Леониду пришлось задержаться. А тут машина заглохла в снегу... Пришлось топать к трассе за помощью. - А здесь такая я! – смеялась повеселевшая от неожиданной встречи и встречи с бабушкой Лена. – И мне прямо под машину бросается мужик… Они еще долго сидели за поздним ужином, пока бабушка не разогнала всех по своим постелям. Внучке она постелила в своей комнате. Леня заснул на диванчике в кухне рядом с печкой. А наутро Леонид засобирался в столицу, чтобы успеть завершить проект документального фильма и попросил Лену помочь ему озвучить текст. - И вообще, бросай ты свой Воронеж и перебирайся к нам в столицу! – серьезно сказал Леонид. – Нам нужны такие сильные и талантливые журналисты, как ты! = Уже бросила, - просто сказала Елена. – И свободна, как ветер! В новогодний вечер зрители федерального канала увидели замечательный документальный фильм о российской деревне в зимнюю пору. В конце фильма на тройке с бубенцами по деревне к светлому березовому лесу промчались Дед Мороз и Снегурочка. У деда Мороза были Лёнины глаза. А у Снегурочки - Ленина улыбка. Начинался новый день. И Новый год... Зоя Баркалова

Я звоню подруге, трубку берет ее дочь. - Аня, говорю ,- позови маму. - Не могу, - отвечает дитя. - Мама повезла бабушку покупать что-нибудь спортивное на ноги и джинсы на резинке. У бабушки скоро круиз . Я просто чуть ненормативно не отреагировала на такую новость в присутствии ребенка. Потому что мама моей подруги еще совсем недавно ходила шаркающей походкой , а выгуливалась в основном до лавочки во дворе. И постоянно напоминала слабым голосом о скорой кончине . Особенно в присутствии гостей. И Ленка, которая подруга, она решила маму как-то отвлечь от этих мрачных мыслей и разговоров, с утра до ночи вгонявших всю семью в депрессию. Еще по весне она где-то вычитала , что для старичков организуется поездка в Европу, по Парижу и окрестностям. Все учтено и предусмотрено. Погрузка-разгрузка-передвижение. Плюс медицинские работники рядом и дополнительная рабсила , которая , если надо, не только сумки поднесет, но и самих бабушек. Мама, надо отдать должное, довольно долго упиралась, потому что ей было понятно, зачем ее хотят сплавить в город Париж на десять дней. Раз скорая кончина, то пусть уж подальше от дома, да? ведь так ? Но потом она - так уж и быть -дала себя уговорить, тем более, ее товарка, подруга по рецептам и диагнозам, тоже выразила желание отметиться в городе грез . А вдвоем помирать гораздо веселей. Ну, в общем, собрали девушек – одной семьдесят пять, другой –на два годка побольше , напутствовали вести себя хорошо и не поддаваться соблазнам, доставили до аэропорта, а там сдали с рук на руки боевой команде, которая увозила укомплектованных пенсионерок развлекаться в Европу. Поездка оказалась замечательной, мама ежедневно звонила домой по врученному ей мобильному телефону и оживленно, примерно по часу, отчитывалась о завтраках-обедах-ужинах и экскурсиях по памятным местам. Однако небольшая проблемка все же образовалась. Маму настиг в поездке запор. Ну, это в общем объяснимо : пожилой человек, новое место, гостиничная еда и проч. Организм отозвался. Советоваться на эту тему с группой поддержки ей показалось не слишком удобным. Поэтому она просто решила заглянуть в аптеку напротив, да и купить там клизму. Аптека оказалась хоть и маленькая, но по-парижски суперсовременная. Там продавались, скляночки, баночки ,кремы, какие-то малопонятные медицинские приборы, частично – по системе «сам бери». Ну в общем, все, как и должно быть в таком учреждении. Заходит, значит, туда мама и начинает водить глазами по полкам, ища нужный предмет. А не найдя, трижды по кругу обходит аптеку, останавливаясь и ощупывая те или иные приспособления , которые хоть как-то напоминают клизму. Правда, они довольно непривычной и даже, как бы это сказать, фантастической формы. Ну так ведь Париж ! Цивилизация ! А в это время продавец , точнее, фармацевт, или как их там в аптеках называют, с неподдельным удивлением смотрит на старушкины манипуляции . И, пытаясь быть полезным, спрашивает , мол, что я могу для Вас сделать , мадам ? Парле ву франсе ? Ду ю спик инглиш ? Шпрехен зи дойч ? А мама на всех языках мира говорить, конечно, умеет . Но немного. По-французски она знает «бонжур». По-английски уже выучила «хай» и «бай». А по-немецки даже может сказать целую фразу : «Гитлер капут». Но все это не совсем по теме. Поэтому она начинает жестами объяснять, чего ей надо. Хлопает себя сзади, а потом руками показывает, чтоб ей принесли вот такое круглое и продолговатое. У продавца , в смысле фармацевта, вываливаются глаза и полу-открывается рот. Он уже смотрит на бабушку с некоторым страхом, в котором, тем не менее угадывается почтение. В конце концов выясняется, что наша мама говорит по-русски. Этот малый ей тоже жестами показывает ,мол, никуда не двигаться, он сейчас вернется – одна нога здесь, другая там. Вылетает из заведения и действительно через пару минут возвращается с пожилым человеком а-ля комиссар Мегрэ в исполнении Жана Габена. Да еще в клетчатом берете с помпоном. И с трубкой в руке. И говорит по-русски ! Дядька оказался не то потомок какого-то российского княжеского рода, не то осколок белой гвардии . Он ежеутренне выпивал свой кофе с булочкой и читал газету в кафе напротив . Там его продавец по-соседски и свинтил. Короче говоря, выяснилось , что заведение с медицинским уклоном – небольшой секс-шоп. Этот, похожий на аптекаря, возбужденно обрисовал картину. Мадам, видимо, ищет что-то особенное. Вот только он никак не может врубиться, что же именно. Потомок предводителя дворянства как раз должен был в это мутное дело внести ясность. Когда до мамы наконец дошло, где она находится, она, как ни странно, не вскричала : ах, боже мой, какой ужас ! Не закрыла пылающее лицо обеими руками. И не вылетела стремглав из постыдной лавки. Напротив, с нескрываемым интересом поинтересовалась у потомка генерала Деникина, а что это такое ? И вот это ? И это тоже ? Кое про что не знал и сам переводчик. И тогда « фармацевт» устроил им небольшую экскурсию и ликбез. После чего мама с великолепным презрением сказала своему новому знакомцу : -Вырожденцы. Ничего уже не могут сами. А вот мы запросто могли и то, и се, и, между нами, это тоже. Причем, безо всяких дурацких штучек и дрючек, не правда ли ? -Истинная правда, мадам,- восхищенно согласился внучатый племянник генерала Шкуро. В общем, из поездки по Европе мама привезла не только новые впечатления, но и нового друга. Они переписывались, перезванивались все это время. А теперь вот решили махнуть вместе не то на Багамы, не то на Карибы. Не суть. -Нет, подумай только, какой кошмар, - жалуется мне по телефону Ленка.- Звонят те дети , ну , из Парижа, с претензиями, на то, что мама ведет себя легкомысленно. Что их папаша слишком стар для таких поездок и приключений. А я им в ответ выговариваю, чтобы следили за собственным дедом. Это он маму подбивает на всякие глупости. Вообще, бред какой-то, скажи. Что стар, что мал -ветер в голове... А пока дети собачатся и назначают виновных по разврату, эти двое пакуют чемоданы, покупают спортивное на ноги и джинсы на резинке. У них впереди круиз ! Автор: Евгения Лещинская