Еврейский анеГГГдот и юмор за Одессу (original)

- Ефим Моисеевич, Вам же 70. Вы - слепой, глухой, как же Вы ещё летаете ??? - Ну и. Розочка на работу привозит, а там штурман встречает, взял под руку и повёл на медконтроль проходить, ну и полетели. . . - Как это? А взлёт? Это же сложно! Всё-таки самолёт… - Ой, бросьте мне сказать! Дал ему газ он сам взлетает. - Но позвольте, "Одесса - Нью-Йорк", это же очень знает куда. . . - А варум мне штурман? Он мне говорит "Моисеич - вправо", "Моисеич - влево", короче долетаем. - Ну, а посадка? ? ? - Почти всё автоматика, конечно на конечном этапе я беру штурвал в руки и жду когда второй пилот произнесёт: "Сейчас этот слепой ПОЦ нас ВСЕХ убьёт!!!!!!!!!!" И тут я плавненько выбираю штурвал на себя... #инночкина

Обычное утро одесской коммунальной квартиры — Мама, оно не хочет! Оно не влезает и не хочет! — Мусечка, вы бы шоколад в мясорубку еще с фольгой засунули! И зачем вам мясорубка, когда есть терка? — Розалия Моисеевна, вы такая умная, что у вас скоро мозг пойдет носом! И что вы все время смотрите в чужие стороны, когда у вас борщ? Варите свой борщ и я вас не спрашиваю. — Муся, Розалия Моисеевна права, шоколад надо поломать на кончики, а потом тереть на терке, зачем тебе мясорубка? — Ну, так я ей и говорю, зачем ей мясорубка, только ваша Муся это не Муся, а какой—то бендюжник, кричит и хамит пожилой женщине. — Розалия Моисеевна, у вас борщ, идите его солить и не думайте, что вы самая умная,а вокруг мебель! — Вот видите, она опять, ваша Муся! Приличные родители, надо же… — Мама я хочу какать! — Левочка, подожди, я тру шоколад, у меня грязные руки. — Мама я хочу какать, я сейчас покакаю прямо на половик! — Муся, идите усадите ребенка в уборную, вы что боитесь измазать шоколадом его дрек? Я только позавчера выбивала половик! — Мама я хочу какать! Мама я хочу какать! — Оу, Муся, иди уже усади Левочку, я потру твой шоколад! — Семен Иммануилович, вы что опять в уборной? Выходите, тут ребенок хочет! — А почему вы думаете, что я не хочу? Я только зашел! — Так вы всегда хочите, а ребенок только иногда. И вы уже со вчерашнего дня там живете и не выключаете за собой свет! — Мама я хочу какать! — Семен Иммануилович, если Левочка покакает на половик, вы сами будете его нести в химчистку, выходите из уборной, я вас умоляю! — Ша! Я уже выхожу! Я так не могу, тут не дают спокойно жить и умереть! Это же не возможно! — Семен Иммануилович, тут после вас мухи летают мертвыми и не жужжат! Что вы такое кушали, Семен Иммануилович? — Муся, когда вы будете ходить в уборную фиалками, я вам сразу сообщу, а пока не делайте мне беременной голову и усадите уже своего Левочку какать! — Муся, тебе тереть весь шоколад или половину?! Было обычное утро коммунальной квартиры номер четыре в доме по Зеленой. Муся Шнейдерман и ее мама Хана Абрамовна готовили шоколадный пирог, Розалия Моисеевна варила свой борщ, а Левочка, сын Муси и внук Ханы Абрамовны хотел какать. Именно в это обычное утро коммунальной квартиры номер четыре, сын Розалии Моисеевны, Йося, вошел в парадной майке белого цвета и в синих тапках на ногах на кухню и сказал: — Мама, вы как хотите, но я так больше не могу, мама! — Ай, Йося, не делай мне голову, ты видишь я занята и варю борщ? — Я так больше не могу, мама, и я хочу сказать, что я женюсь. — В смысле ты так больше не могу и хочу сказать, что ты женюсь? — Я, мама, женюсь, я хочу тебе это сказать и так больше не могу. — В смысле, ты женюсь и хочешь мне сказать и так больше не могу? — Мама, прекратите повторять моих слов! Я именно это и хочу вам сказать! Мне двадцать шесть лет и я имею право! Розалия Моисеевна положила ложку на стол, выключила газовую конфорку и тяжело опустилась на табурет. — То есть ты женишься? — Да, мама, я женюсь. — То есть ты вот так вот женишься на женщине? — Да, мама, я решил. Я женюсь на женщине, потому что на мужчине никто не женится. — Это еще как сказать— вклинилась в разговор Муся. — Муся Шнейдерман, если ты не замолчишь свой рот, я сделаю тебе первую группу инвалидности вот этим борщом и мне не будет жалко полкило говядины, которые там плавают!— парировала Розалия Моисеевна. — То есть ты, Йося, все решил? — Да, я все решил, мама, и даже не спорьте. — То есть ты все решил, Йося, а мама может уже ничего не решать? И кто эта шикса, что ты на ней решил? — Ну, почему сразу шикса, мама? Она хорошая девушка с работы. — Хорошие девушки не работают на трикотажной фабрике. Там работают шиксы, а хорошие девушки сидят дома и жду пока на них женится хорошие мальчики из приличных семьи. — Но мама, она правда очень хорошая, мы ходили с ней в драмтеатр и в горпарк кататься на карусели и кониках! Ее зовут Танюша Гапоненко, она живет в общежитии, она … — Ша! Вы слышали? Гапоненко! Ее зовут Гапоненко из общежития! Мы Фельдман, а она Гапоненко! Конечно, она хорошая, она очень хорошая! Она видит стоит неженатый мальчик из хорошей семьи, воспитанный и одетый в приличную рубашку, так она сразу охмурила и сделал себе личную жизнь! — Мама, подожди… — Так мало того, этому шлимазлу больше не нужна мама, которая всю жизнь только и делает, что его любит как свою жизнь и здоровье, одевает как английского лорда, делает гефелтифиш, который не пробовал сам Леонид Ильич, так зачем ему любить такую маму, когда у него есть Гапоненко, гойка, которая ходит в драмтеатр и катается на кониках! — Мама, ну хватит играть театр, ты же не в кино! Я женюсь и все! — Значит я умру. Иди женись, делай что хочешь, на Гапоненке, на Шмапоненке, хоть на негритоске из колоний,мне все равно,я умру и у тебя не будет никакой мамы и тебе будет хорошо. — Мама!— неожиданно твердо произнес Йося, — Я женюсь. Все. До свидания. На свадьбе Розалия Моисеевна не произнесла ни слова. Когда гости начали расходиться, она молча встала, и поджав губы удалилась в комнату, плотно прикрыв за собой дверь, поэтому так и не увидела, как молодожены уезжали в общежитие, где решили жить после свадьбы. Несколько раз Йося с женой пытались утрясти конфликт, приходили в гости к Розалии Моисеевне, но она только молчала и не притрагивалась к принесенному торту. Йося очень переживал, удивлялся неприступности мамы, а потом, с горечью констатировал факт того, что она сдавать позиций не собирается и визиты прекратил. — Муся, вы бы поговорили с Розалией Моисеевной, это же надо устраивать такую трагедию из Гамлета, Йося так переживает, так переживает, что даже похудел и плохо кушает. — говорила Зина Хаскина. — А что я могу сделать? Это же не женщина, а железный Феликс. Можно подумать у нее не один сын, а целая футбольная команда «Динамо»… С Розалией Моисеевной о сыне никто заговаривать не решался, обходя деликатную тему, а сама она при упоминании его имени мрачнела и принималась нарочито громко звенеть тарелками. Прошел почти год. Был теплый майский вечер. Возле гаражей играли в домино Зелик Абрамович, Боря Лифшиц и Вася Калюжный. Мальчишки галдели, сидя на пожарной лестнице. Зина Хаскина громко рассказывала что—то по большому секрету жене доктора Шварца Гите Самуиловне, а сам доктор Шварц читал газету на балконе и слушал как дудит репетицию Шуберта на трубе за стеной Сема Зильберман. Но вдруг двор словно накрыло ватой. Звуки стихли. Костяшка домино застыла в воздухе, зажатая в ладони Васи Калюжного, мальчишки, как по команде перестали галдеть и замерли, раскрыв рот, Зина Хаскина споткнулась на полуслове, а доктор Шварц прекратил шелестеть своей газетой. Даже труба Семы Зильберманы что—то невнятно продудела и замолчала. Розалия Моисеевна, вешавшая на веревку пододеяльник, удивленно оглянулась и увидела в арке дома своего сына с женой. В руках Йося держал большой сверток, перевязанный голубой лентой. Под гробовое молчание, переминаясь, Йося нерешительно приблизился к маме: — Вот, мама. Я так больше не могу и хочу сказать. Хоть ты и может этого не хочешь, но это твой внук Миша, который мой сын. Просто Таня говорит, что ты должна на это посмотреть и познакомиться, потому что вы родственники. Розалия Моисеевна молча взяла сверток из рук Йоси и заглянула в него. — Миша? — Миша. Но если ты не хочешь знакомиться, то он не виноват. Розалия Моисеевна плакала. — Мама, прекратите плакать, мама почему вы плачите? — Идите в квартиру, я напеку оладушки, что вы проглотите язык и все зубы…. — Мама, оно не хочет! Оно не влезает и не хочет! — Танюша, так порубайте мосол, кто же ложит в мясорубку мясо с мослами, я вас умоляю! — Муся, смотрите в свою сторону, вас забыли спросить! — Так Муся права, Таня, мясо надо порубать. — сказала Розалия Моисеевна и сняла с плиты кастрюлю с компотом. — Мама,я хочу какать! — Подожди, Мишенька, у меня руки грязные! Это не ребенок, это цорес майне грейсе! Было обычное утро коммунальной квартиры номер четыре в доме по Зеленой. Александр Гутин #инночкина #гутин

Всадник и высокий раввин Памяти И. Бабеля и О’Генри посвящается Тимур Дорофеев «Хавэ Мария, хавэ Мария…» Кто это поет? Это поет старый Мордекай Эйнсофф, который сидит на скамеечке перед заведением мадам Лепрозо. Той мадам Лепрозо, у которой неделю до того индейцы украли лучшую в городе певицу Басю. Ту певицу Басю, чью песню, сидя на скамеечке, поет старый Мордекай Эйнсофф. У него встреча с мадам, и вот он сидит и ждет. «Рабби Мордекай, мадам зовет вас до нее», — приглашает его привратник — фиолетовый негр, и рабби идет. Мадам приняла его в гостиной, сидя на софе. Она принимала мужчин и лежа на софе, но это стоило им известных денег. — Давайте меняться,— взяла быка за рога мадам Лепрозо,— я вас знаю за человека с умом, знакомого со Святым писанием и с начинкой «адских машинок» и… давайте меняться. Вы находите мне мою Басю — я отдаю вам на обрезание всех негров с моих плантаций. — Сэнкю,— ответил ей Мордекай Эйнсофф,— но теперь я знаком только со Святым писанием. Мадам Лепрозо выдержала паузу, чтобы скушать один круазан. — Тогда знаете что,— сказала она,— я вам и так отдам негров, а вы покажете мне человека, который вернет мою Басю. — Это о’кей,— согласился Мордекай Эйнсофф.— Показать вам человека — это о’кей. Завтра. И он действительно мог показать ей человека. Потому что не было на штат проповедника опытнее Мордекая Эйнсоффа ни среди христианских миссионеров, ни среди иудейских миссионистов. Он раньше был ковбоем и убивал людей так быстро, как у вас падает на пол бутерброд с маслом. По скорости стрельбы с ним мог тягаться только Билли Кид со своей бандой. И это только потому, что в банде Билли Кида была дюжина мужиков и все стреляли разом. Но потом ковбой женился и стал владельцем салуна. И пять лет он был владельцем салуна. Но только на шестой год в город приходит Чеппи Холдер — брат убитого Эйнсоффом Коби Холдера и взрывает ночью салун. И это не все. Он взрывает салун с женой Мордекая Эйнсоффа, его кухаркой и шестьюдесятью галлонами спиртного. И вот Мордекай Эйнсофф, лазивший бес его знает где, возвращается утром домой и не находит дома. Он мечтает обнять жену — но обнять некого. Он думает позавтракать — но от кухарки осталось только доброе имя. Он хочет выпить — но шестьдесят галлонов спиртного ушло в землю. Он хочет отомстить — и находит Чеппи Холдера. Такого глупого Чеппи Холдера, что он остался в городе посмотреть буквы на надгробии Мордекая Эйнсоффа. Но так бывает, что мертвые приходят к живым и зовут их к себе. А бывает, что приходит живой и отправляет тебя к мертвым. И когда Эйнсофф решил убить Чеппи Холдера, он пошел в оружейный магазин Вашингтовича и скупил все револьверные патроны. Потом он вернулся к Чеппи Холдеру и стал стрелять с двух револьверов ему в тело, так что оно подпрыгивало и поднимало много пыли. Мордекай перезаряжал револьверы и стрелял опять. Он загнал труп на кладбище и тогда бросил стрельбу. К тому часу в Чеппи Холдере сидело восемьдесят фунтов свинца. И это был последний раз, когда Мордекая Эйнсоффа видели за револьвером. Он уехал из города на два года и вернулся уже проповедником. И с тех пор он много раз уезжал, но всегда возвращался проповедником. И все ковбои стали ходить к нему за советом. И если ковбой был верующий — рабби Мордекай давал совет. Если был неверующий — рабби делал его верующим и давал совет. Он был лучшим в штате проповедником и единственным в штате шамесом. Я слышал сумасшедшие истории о том, как рабби Мордекай обратил в свою веру целое племя индейцев. И будто с тех пор те индейцы снимают скальп совсем не с головы. А кто-то еще рассказывал, что Эйнсофф пытался заменить ковбоям обрезание — отстреливанием. Хотя это наверное брехня. Но в целом, история Мордекая Эйнсоффа такая, какой я ее рассказал. И теперь вы понимаете, что такая личность могла найти нужного человека для мадам Лепрозо. И этим человеком был Шлема Гаучо. Ковбой, который, понадобься ему денег, всегда мог обменять свою голову на приличную сумму в трех штатах. И он очень следил, чтобы эта сумма росла побыстрее. И как раз когда рабби Мордекай вышел пошукать Шлемы, а мадам Лепрозо считала, сколько еще ей будут стоить поиски капризной девки Баськи, Шлема опять поднимал цену своей голове. На этот раз в городе Картасхема, в конторе господина Шугера, главы «Коммерческого предприятия Соломона Шугера и никаких сыновей». Шлема делал там ограбление. Сейф стоял раскрытый, как пациентка в кресле у женского доктора. Бухгалтер Соломона Шугера вычищал его железное нутро от лишних денег и перекладывал их в дорожный мешок Шлемы. Сам Соломон Шугер стоял у стены достаточно расстроенным и невнимательно слушал Шлему, который говорил интересные вещи. — Знайте же, господин Шугер,— говорил Шлема Гаучо и револьвер его как указательный палец метнулся вверх,— когда я был ребенок, меня очень интересовало, откуда берутся дети. Конечно, я знал про аиста, про капусту и другую чепуху, но я знал и что мне врали. Но прошло немножечко лет и я докопался до правды. И сейчас могу делать их сам. Но теперь меня интересует другое, господин Шугер. Меня интересует, откуда берутся деньги. И, сдается мне, они берутся у вас. И ствол Шлеминого револьвера заглянул Шугеру в глаз. — Ну так и бери мои деньги, разбойник!— закричал достаточно расстроенный, но не испуганный Соломон Шугер.— Но пусть тебе с ними придут все болячки, что я на них заработал. Пусть у тебя случится геморрой и ты не сможешь сесть на коня! Пусть ты узнаешь, что такое артрит, и забудешь, что такое курок! — О’кей, о’кей, мистер Шугер,— засмеялся Шлема,— я заберу все. Но деньги я возьму сейчас, а за болячками еще вернусь. Так что, пожалуйста, джентльмены, никто никуда не уходит. Потому что если я в пути передумаю, вернусь за болячками, а кого-то тут не будет хватать, я могу вам сделать такое, что вас похоронят. И Шлема осторожно пошел к выходу, а бухгалтер Шугера нес за ним мешок с деньгами. Потом Шлема садился на коня и крепил к седлу мешок. Потом Шлема стрелял по целившему в него охраннику Шугера и сделал ему пособие по инвалидности. И потом Шлема уехал из Картасхемы. И вечером того же дня Мордекай Эйнсофф имел встречу с Шлемой Гаучо в подвале своего дома. И не надо спрашивать, где он его нашкреб, потому что Шлема явился сам. Хотя мешок с сотней тысяч долларов, который он принес, вполне стоит такого уважения, чтобы сказать «они пришли вдвоем». Теперь два слова в сторону. У каждого ковбоя есть тумбочка, с которой он берет денег. У рабби Мордекая была пропасть никому не известных тумбочек, а у Шлемы — сто тысяч наличными, и меньше он не брал. И они имели с этого общий бизнес, потому что один имел себе тумбочку, а другой имел с этой тумбочки некоторый процент. И теперь вам понятно, зачем бандит Шлема оказался в подвале Мордекая Эйнсоффа — уважаемого проповедника и единственного на штат шамеса. И вот они встретились. Я очень себе вижу, как это было. Они, конечно, обнялись. И стали говорить так же, как Моисей водил свой народ по пустыне: до Израиля был день пути на поезде, а он сорок лет их водил пешком! И Шлема и рабби Мордекай перебрали сорок и сто сорок тем, пока рабби не сказал: — Одна мадам имеет до тебя бизнес, Шлема. Если ты ей поможешь — то, чтоб я сдох, если тебе будет потом хуже, чем камню у Христа за пазухой! Шлема не сказал «нет», поэтому рабби продолжил: — Её певичка студит горло у индейцев в Сангре-де-Кристо. Так певичку надо там найти и вернуть откуда взяли. — В горах холодно,— сказал задумчиво Шлема. — Об чем речь! Будет очень холодно — ты вернешься и мы все забудем. Ты не Фритьоф Нансен, Шлема, я это знаю, мы не на полюсе — так зачем нам эти геройства? — Но с другой стороны я могу попробовать, — сказал Шлема еще задумчивей, — я могу одеть шубу, мне уже не будет холодно, и я найду певичку… Но что дальше, рабби? — Дальше будет завтра, — сказал рабби,— завтра будет мадам Лепрозо. Она скажет, что будет дальше. Но мадам Лепрозо была уже сегодня. Она ворвалась в дом Эйнсоффа неистово, как зонд проктолога. И слуга Эйнсоффа не смог ее остановить, потому что тут нужна была пуля. Но вопрос был не в том, есть ли у него эта пуля, а в том, куда бы он стал ходить по средам и пятницам, если бы пуля нашлась. Итак, мадам Лепрозо прорвалась в дом и увидела Мордекая и Шлему. — Ах, рабби, я дико извиняюсь, —сказала она.— Я тут проходила мимо вас, увидела в окнах свет, или то мне так показалось, и я решила зайти. Скажите, рабби, вы уже связались с той личностью, что будет искать Басю, а то я смертельно переживаю. Вот этот мужчина? Боже, какой красавец! Вы ковбой? Это сразу видно. Вы едете искать мою Басю? Вы храбрый и очень, правда? Что вы за это хотите? И Шлема сказал, что он хочет — раз и два. Первое и второе. Первое как от красивой женщины, второе — как от богатой. И первая улыбнулась ему своими алыми губами, а вторая возмутилась и открыла свой черный рот. Но они пришли к согласию, и Шлема получил добро на три первого и половину второго. То есть это было уже не первое и второе, а третье и первое. «Натуральная каббалистика», — сказал Мордекай Эйнсофф. И на сегодня это было все. Но вот настало утро и поднялось солнце. И солнце разбудило петуха. И петух разбудил слугу рабби Мордекая. И слуга разбудил рабби Мордекая. И Мордекай разбудил мадам Лепрозо. И мадам Лепрозо разбудила Шлему. И это было просто какое-то Евангелие! И Шлема встал и сказал:«Мадам, вы видите это красное светило на горизонте?» — «Я похожа на слепую?»—ответила мадам. «Знаете, что хочет нам сказать светило таким цветом? Вы помогли мне это понять. «Весь мир — бардак»,— вот что! И вот зачем этот красный фонарь появляется на рассвете и на закате. Я просыпаюсь, и он говорит мне: «Ты в бардаке, Шлема». А вечером он говорит:«Я сейчас, конечно, куда-нибудь закачусь, но до того еще два слова, Шлема: «ВЕСЬ МИР — БАРДАК». Вы согласны со мной, мадам?» Мадам Лепрозо посмотрела на него странным взглядом и сказала:«Я не понимаю, как у людей хватает времени и убивать людей, и такое придумывать. Если вас не прибьют раньше, думаю, у рабби Мордекая появится конкурент. И хочу напомнить: у вас еще остался один раз». — Возьмите его в рост, — сказал Шлема. — Может, когда я вернусь, набежит и второй. А в общем асталависта, мадам, я поехал. И Шлема исчез из города на месяц. Месяц в Сангре-де-Кристо, где индейские боги курят трубки мира и выпускают такие клубы белого дыма, что не видно вершин гор. В том Сангре-ди-Кристо, где холодно так, что плюнуть в чью-то морду — это то же, что сразу заехать по ней камнем. В том Сангре-де-Кристо, где скальпы слетают с головы, как ермолка с потной лысины. Туда уехал Шлема, и оттуда через месяц приехал с Басей, которая смотрела на него, как пигмей на Статую Свободы. — Басю везут! — закричал привратник мадам Лепрозо и побежал до нее наверх, потому что, не дай Бог, она его не услышала. Но мадам услышала — она уже бежала вниз. — Боже, — закричала тогда Бася театральным голосом, — наконец мы в цивилизованной округе! Она обнялась с мадам и заговорила:«Мадам, я так счастлива,— сказала она.— Я столько натерпелась без электричества, без горячей воды и от этих индейцев, Миктлантекутли их возьми! Я уже собралась там сдохнуть, когда появился великолепный Шлема. О, мадам, он появился как какой-то Кецалькоатль. Но их Пернатый Змей это пустяк перед Шлемой, этим Пархатым Змеем. Он похитил меня, мадам, наплевал им, спящим, в рожи и увез среди ночи». И мадам сказала Шлеме:«Сегодня будет праздник. Он будет в вашу честь. И праздник будет столько, сколько вы будете у меня гостить. Вы получите деньги без вопросов. А то, что вы оставляли на проценты, увеличилось многократно». И вечером был праздник, и Шлема на этом празднике вроде бы был, но тем же вечером он появился у Мордекая Эйнсоффа. — Здравствуйте, рабби, я пришел прощаться, — сказал Шлема. — Тю, куда тебе уезжать?— удивился рабби. — Мадам Лепрозо довольна, ее певичка в тебя влюблена. Сиди в этом городе и кушай марципаны. — Меня тошнит от ее марципанов и от ее круазанов, — сказал Шлема и замолчал. Он помолчал немного и снова начал говорить: — Я говорил вам, рабби, что весь мир — бардак. Так знаете, он еще хуже. Слушайте, я сидел в заведении мадам Лепрозо, я смотрел, как поет Бася и как она довольна, что вернулась. А рядом сидели техасские жлобы, рабби, техасские жлобы, от которых воняло. И речь у них была грязной, как их тела. Но у них было много денег, рабби, не так много, как у меня, но достаточно, чтоб швырять ими в Басю. И она была от этого счастлива. Но, рабби, я видел, где она была в Сангре-де-Кристо. Уберите электричество, завесьте стены шкурами, и будет то же самое. Она верит, что видит разницу, но я вижу, что ее нет! Мне от этого грустно и скучно. Поэтому, рабби, я уезжаю. — Послушай, Шлема, — сказал мудрый Мордекай Эйнсофф, — ты такой еще молодой человек и не знаешь, что такое «семь пятниц на неделе». Ты еще такой молодой, что можешь успевать на семь суббот. Так и успевай! Или, знаешь, если ты так хочешь уехать, я тебе дам письмо до одного ковбоя в Мехико. Там много наших, Шлема. Знаешь, что кричат у них на корриде — «Тора! Тора!» — Нет, — сказал Шлема, — я туда не поеду. — А куда ты поедешь? — спросил Эйнсофф. — Не знаю, рабби, куда-нибудь. Прощайте. И он ушел, а потом ускакал. И он знал куда едет: он давно решил уехать в Одессу. И через два дня он был уже в Одессе, штат Техас. #инночкина #дорофеев

#инночкина

Наше Вам с кисточкой! ДишИте ровно, ловите ушами моих слов! Ну таки с Новим Годом Вам! Я вам за это желаю, чтобы всё было шикарно, мажорно, как здрасьте. Чтобы вам спину от работы не ломило. Клиентура была радая от вашего гешефта. Никто не бринчал вам на нервы, не понтовался, не делал вам уксусную морду, так и беременную голову. Пусть идут в центральную прачечную, сначала таки помоют морду лица, а потом уже учат Вас жить.. Кроме шуток чтобы ваши дела процветали и не делали вам кисло в борщ. Шоб куркулятор заклинил от ваших денег. Здоровья вам во все карманы! Идите уже кушать марципаны! Мазл Тов!! #инночкина

Одесская консерватория. Разговор двух музыкантов: - Моня! Шо я вижу?! Вы сам не свой! Або что вы мнёте себе лицо? - Ой, Лёва, не трогайте меня за больное! Я уже всю голову себе сломал! К концу этого месяца мене надо сделать дипломную работу! И не так что-нибудь, а собственного сочинения! - Моня! Я вас умоляю! Не надо ничего ломать! Возьмите дипломную работу нашего ректора и перепишите все ноты с конца на начало! - Лёва! Я тоже не погулять вышел! Или вы думаете, шо я не пробовал за такое?! - И шо?! - Шо, шо?! 40-я симфония Моцарта получается! #гектор

Захожу вчера на Привоз к знакомому продавцу, а у него на прилавке — целая выставка достижений одесского аппетита! Глаза разбегаются: тут тебе и нежнейшее сало с прорезью, где мясные прожилки переливаются на солнце розовым перламутром, и чистейшее белое сало, мягкое, как одесский вечер в конце августа, от одного вида которого уже просыпается зверский голод, и даже шкварки в баночке — золотые, зажаристые, шуршащие, готовые любую картошечку вознести до небес. Ну просто натюрморт салом, хоть картину пиши! Стою, любуюсь этой красотой. Подходит интеллигентного вида турист, в шляпе, и спрашивает с лёгким сомнением: — Скажите, а это сало... его действительно можно есть? Продавец аж замер, нож в руке остановился в сантиметре от прилавка, и мы оба посмотрели на бедного туриста, как на сошедшего с ума. — Молодой человек, — вздохнул продавец, поднимая глаза к небу, — во-первых, запомните раз и навсегда: национальность у нас в Одессе одна — одессит! И в Одессе сало не едят, в Одессе его кушают. А во-вторых, как можно говорить "можно" про главный символ нашей национальной культуры? Продавец гордо выпрямился, широко обведя рукой прилавок: — Наше сало — это же как наваристый борщ, пышные вареники, голубцы и галушки! И таки да, рядом с нашей фаршированной рыбой и форшмаком оно чувствует себя абсолютным королём. Знаете почему? Потому что сало — это родное для всех одесситов, независимо от шенгена в паспорте. Большинство народов в мире употребляют жир тихонько, в виде смальца где-то на дне сковородки, а мы — со всем нашим южным колоритом — кушаем сало большими, сочными, красивыми кусками! А возьмите сало с прорезью, где мясо с жирком идут рука об руку, или картошечку со шкварками, от аромата которых у соседей на лестничной площадке начинается лёгкое головокружение и нервный тик? Это же песня, а не еда! Не дожидаясь ответа, он ловким движением отрезает полупрозрачный, тающий во рту ломтик с прорезью, водружает его на пахучий чёрный хлеб, придавливает размятым с солью зубчиком чеснока и украшает веточкой укропа: — Нате, голубчик, поешьте тишины и умиротворения. Наше сало — это не просто еда, это философия. Его кушают под рюмочку холодной водочки, под доброе слово, и обязательно так, чтобы за ушами трещало. Турист осторожно надкусил... Сначала замирает, глаза у него округляются, а на лице расплывается такая блаженная улыбка, будто он только что впервые поцеловал любимую девушку на фоне заката в Аркадии. — Ну что? — смеётся продавец, победно утирая нож о фартук. — Поняли разницу между "есть" и "кушать"? То-то же! У нас даже коты на Дерибасовской знают толк в настоящих ценностях. Так что, дорогие мои, если вам кто-то скажет, что одесситы питаются исключительно рыбой — не верьте этой клевете. Приходите на Привоз, берите сало, шкварки для настроения, зовите соседей, и пусть весь мир подожжёт свои диеты! (С) #инночкина