Страницы моих фантазий

Четыре шурупа и два Люсика Автор ОЛЕГ БОНДАРЕНКО Он выбежал впереди меня метра на полтора. После чего развернулся ко мне и прыгнул! Затем, оттолкнувшись от моей груди лапами, от чего я рухнул на землю, кот приземлился точно на морду собаки! Да, дело началось именно с них, с четырех шурупов... Но сперва немного о себе. Я работаю водителем на семитрейлере. Хотя, рейсы короткие – из порта на стройки по области. Там разгрузили и домой. Когда выходные, праздники, плохая погода, дожди там или метель с дождём – я в вынужденных выходных. Никто не будет разгружать меня под дождём и рисковать тем, что стройматериалы для внутренней отделки дома намокнут. Поэтому, иногда я неделями сижу на диване, хотя нет. Так уж случилось, что с детства я учился у корейцев их единоборствам. Потом продолжил. Получил черный пояс по карате и выступал на международных соревнованиях. Теперь в свободное время занимаюсь частным образом. Даю в одном спортзале уроки самообороны на улице для желающих. И таковых более, чем достаточно. Платят хорошо, поскольку учу конкретно защищаться, а не множеству очень правильных, но необязательных вещей. Так что, сами понимаете, деньги у меня водятся. Вот именно поэтому я и сделал в своей трёхкомнатной квартирке отличный ремонт, а на пол я положил дубовый паркет. И это предмет моей гордости. А также причина ахов и охов женщин, иногда посещающих мою скромную обитель. И основа наших скандалов с очень вредным и своенравным котом по имени Люсик. Почему Люсик? Потому что, когда я принёс из одного рейса маленького замёрзшего котёнка, предполагалось, что он кошечка. А поэтому – Люсичка. По имени первой моей любви... Да. Ну, так вот. Гадкий Люсик обожает поточить свои когти о мой дорогущий, красивый и тёплый паркет. Даже не представляете себе, во сколько мне обошлось положить его в трёх комнатах! Так, мало того. Противное это существо, ко всему прочему, предпочитает это делать у меня перед глазами! Потягиваясь, прогибаясь и сладко зажмуриваясь, что вызывает у меня, естественно, волну негодования, криков и беготни по квартире. И тут мы и подходим к началу моей истории... Хожу я по паркету босиком. И почему я не наступил своими босыми ногами на эти четыре шурупа, так это потому, что мой вредный Люсик сел прямо перед ними и не пустил меня пройти. Он мяукнул и кивнул на пол. И меня чуть инфаркт не хватил – из паркетин торчали вверх четыре конца огромных шурупов! Я, конечно, не знаю, сколько усилий прилагал и каким инструментом работал сосед снизу, чтобы просверлить насквозь бетонное перекрытие между этажами, но когда я звонил в его двери, на моих глазах была пелена злости... Дверь отворилась, и оттуда появился бугай приблизительно метров двух ростом. От него сильно несло перегаром. — Тебе чего? — поинтересовался он и, оглядев меня, с насмешкой продолжил: — Нищим не подаю, пшёл вон отсюда! Он попытался закрыть двери, но я поставил ногу на порог: — Я ваш сосед с верхнего этажа. И вы просверлили мне пол насквозь своими шурупами! Возможно, вы вешали люстру, но у меня там дубовый паркет. Что вы предлагаете в сложившейся ситуации? На его красной физиономии на секунду отразилась растерянность, было видно, что он не ожидал такого, и даже пытается что-то сообразить, но тут... Тут из-за его огромного тела появилась девица лет двадцати пяти в лёгком и прозрачном халатике: — Милый, — проворковала она. — Это что за лох? Он тебе что, претензии предъявляет?! Сомнения слетели мгновенно с пьяного лица бугая и оно превратилось в морду быка, брызжущего слюной: — Чего?!!! ЧЕГО!!!! — заревел он так, что задрожали стёкла в коридорных окнах. — Да я тебе сейчас, сопля ты... Да я тебя сейчас… Он протянул ко мне свою здоровую и волосатую ручищу, чтобы схватить меня за воротник... И очень напрасно он это сделал, потому что через пару секунд лежал на полу лестничной клетки и завывал от боли. — А теперь повтори, пожалуйста, но очень внятно и разборчиво: “Дяденька, простите меня, я больше не буду”. И, для пущей убедительности, я ещё немного довернул вверх его правое запястье. Он обмочился от боли, страха и неожиданности. Но я настаивал на том, чтобы он всё произнёс чётко и понятно. С третьего раза у него получилось. Я отпустил его руку, наклонился и сорвал с него через голову футболку. Потом бросил её прыгавшей рядом и верещавшей девице в прозрачном халатике: — Убери тут лужу на полу. И быстро! Она мгновенно стихла, встала на четвереньки и принялась протирать его футболкой лестничную клетку. Сам бугай отполз в сторону и, сев, опёрся о стенку. Его лицо было искажено болью. — Ещё раз услышу тебя, — сказал я очень чётко, — и ты лишишься того единственного, что ценит в тебе твоя дама. Бугай кивнул мне. Ползающая по полу девица уставилась на меня удивлённо. — Пальцы ему сломаю, один за другим, медленно, — пояснил я и пошёл домой. Там я нашёл полировальную машину и долго стачивал кончики шурупов, торчащие из паркета. Потом, на следующий день, купил особую краску и закрасил их. Когда краска подсохла, их стало почти не видно. Но на этом дело не закончилось... ***** У бугая была собака. Какая-то бойцовская порода, естественно. А я по доброте душевной, когда у меня было свободное время, выгуливал болонку соседки. Соседка была очень старой и очень приятной женщиной. И мне просто хотелось помочь ей. Вот я и выходил иногда прогуляться с её собачкой. Ну, как иногда... Практически каждый вечер, перед поездкой на тренировку. Так вот. Он не натравливал свою собаку, нет. Просто боялся, наверное, что я приведу свою угрозу в исполнение, но как только он видел нас с болонкой, то принимался дёргать свою собаку за ошейник, и та надрывалась от лая и рыка. Бедная болонка делала лужу от испуга, визжала и пыталась убежать. Короче говоря, проблема... Вроде и предъявить ему нечего, он свою собаку выгуливает и не подходит, но... А что делать? Соседка стала меня расспрашивать. Ей было непонятно, почему после моих походов с её собакой, та прячется под диван и долго оттуда не выходит. Я рассказал ей про соседа с большим псом. В общем, сложилась какая-то безвыходная ситуация. И тут в дело вмешался Люсик. Он обожал сидеть на подоконнике наших окон и наблюдать за тем, что происходит во дворе, тем более, что специально для него я заказал такой сваренный из прутьев выступ вперёд из одного окна. И он валялся на нем, уставившись глазами вниз. И вот однажды Люсик перегородил мне путь к дверям и очень ясно и недвусмысленно объяснил, что он тоже хочет на улицу. Как вы понимаете, я был очень обескуражен. Как удастся совместить болонку и Люсика? Не выгуливать же их по очереди? На это у меня точно нет времени. Поэтому я купил для него специальную шлейку и поводок. И очень серьёзно поговорил по душам: — Ради всего святого, — просил я Люсика. — Не нападай на несчастную собачку. Она итак всего боится. Ок? На моё удивление, болонка не только не испугалась Люсика, но, совсем напротив, замахала дружелюбно хвостиком и бросилась его облизывать. Люсик, совершенно потерявшийся от этого, спрятался за мои ноги и зашипел оттуда, но собачке было напевать. Она уже поняла, что кот неопасный, и поэтому наша прогулка одновременно напоминала цирковое представление и упражнения по гимнастике. Люсик и собачка наматывали вокруг меня круги, играя в догонялки. А я пытался не запутаться в двух поводках и не упасть. Поэтому и не увидел, как бойцовский пёс в руках бугая сильно напрягся, увидев в этот раз не только болонку, но и моего Люсика. Видимо, он считал маленькую белую собачку причиной постоянного раздражения его хозяина. А теперь ещё и этот кот! Как он вырвался из рук бугая, я не знаю. Не хочется верить, что тот решился натравить на нас собаку... Но, в общем, пёс был уже рядом с нами и нёсся на меня молча. В течение секунды перед моими глазами пронеслась вся жизнь. Я не мог бросить Люсика и болонку, а бросаться на большую, тяжелую бойцовскую собаку – это просто такой способ самоубийства. Ведь в руках у меня, кроме двух поводков, ничего не было. Но тут в дело вступил Люсик... Он выбежал впереди меня метра на полтора. После чего развернулся ко мне и прыгнул! Затем, оттолкнувшись от моей груди лапами, от чего я рухнул на землю, кот приземлился точно на морду собаки! Причём, все его шесть кило приобрели такую кинетическую силу, будто в пса выстрелили из ружья в упор. Проще говоря, собака рухнула на землю, оказавшись мордой прижатой к асфальту. Но дёрнуться она не успела. Не успела и стряхнуть с себя Люсика. Тот мёртвой хваткой впился в её нос. И когда собака попыталась встать, просто повис на нём, вцепившись в него своими зубами. Шесть кило мышц и злобы висели на носу пса! Знаете, что случилось дальше, дамы и господа? Ну, так вот. Пёс издал жалобный стон и упал на асфальт. К этому мгновению подбежал бугай. Он смотрел на меня и не решался сказать что-то. Я подошёл и раздвинул челюсти Люсика. — Пойдём, мой хороший. Мой защитник! Пойдём домой. Мы шли домой, гордо подняв головы, под восхищёнными взглядами соседей. Бойцовский пёс так и катался по асфальту, издавая дикий вой, полный боли. Болонка сидела у меня на руках, жалобно подвывая. Старая бабулька, как оказалось, тоже наблюдала за произошедшим из своего окна. Она не знала, как меня отблагодарить, за спасение её собачки. Я отказался от всего и пошел домой, стирать свою отвратительно пахнущую одежду – болонка не изменила своим привычкам и обмочилась прямо у меня на руках... ***** А через два часа в мою дверь позвонили. Пока я дошел до неё, в моей голове сложились две сюжетные линии. Одна – это бугай с полицией. Вторая – это бабушка с тортиком и чаем. Но на пороге... На пороге была она. Очень изменившаяся за почти двадцать прошедших лет, но всё такая же красивая. В её глазах были всё те же искорки, в которые я тогда и влюбился. — Не может быть! — ахнула она и прижала руки ко рту. — Люся, это ты? — выдавил я из себя. — Людмила, — поправила она меня. — Как же ты нашла меня? — начал я и осёкся. Покраснел и стал заикаться. — Не изменился... Совершенно не изменился! — воскликнула Люська и запрыгала. — Точно такой же олух. И точно такой же пусичка. Ты куда? Ты куда тогда, негодяй, исчез?! — Ну, ты ведь встречалась с другим... Вот я и ушел в сторону. — Ну, ты и дурак! — сказала Люська, пройдя в комнату. Люсик немедленно забрался к ней на колени и затарахтел. — Я ведь тогда специально провоцировала тебя, чтобы ты решился, а ты… Взял и исчез. Ну, да ладно. Чего уж о прошлом... Ты мне скажи вот что, это и есть твой знаменитый бойцовский кот? Который спас болонку моей бабушки? — Так это ты по её просьбе пришла? — спросил я. — Ну, наконец-то, — улыбнулась она. — Зашла поблагодарить её соседа. А это ты оказался. Надеюсь, в этот раз ты не сбежишь... Мы сидели за столом, пили чай и разговаривали о жизни. Она была разведена, и уже давно. Теперь мы живём вместе, я и моя первая любовь. И проблема только в одном: они оба у меня Люсики. Оба отзываются, каждый по своему. Но все меня любят. Мне повезло. Пусть не в юности, но... Разве это важно? Ведь сейчас я счастлив, и со мной два любимых Люсика. Вот так.

Apмeн Caркиcович скopым шaгом приближался к вopoтам городской больницы. B одной руке – пopтфeль, другая придерживает запахнутый вopoник дeмиceзонного пальто. Мелкий осенний дождь пытался склонить горожан к меланхолии, но всегда приподнятого и доброжелательного настроения Армена Саркисовича не мог победить даже он. В дecяткe шагов от ворот взгляд его зацепился за cepoe пятно на покрытом желтой листвой газоне. Серенький, худой котенок, насквозь промокший, уже даже не дpoжaл. Едва приподнятая головка покачивалась, и было ясно, что уронив ее на листву, он больше никогда ее не поднимет. - Э-э, брат, – с укоризной проворчал Армен Саркисович, – ты что это надумал? А ну-ка, иди сюда. Он поднял с земли едва тeплый комочек, завернул в носовой платок и сунул его за отворот пальто. Прoxoдя по коридору отделения в свой кабинет, он пригласил туда же молоденькую медсестру Марину. Вручив ей едва живой комочек, снимая пальто, отмывая руки и облачаясь в белocнeжный xaлат, он инструктировал ее: - Марина, доченька, этого негодяя отмыть, отогреть, просушить и накормить. Потом на консультацию к Виктору Евгеньевичу – в аптечный склад. У него первое oбpaзoвание – ветepинарнoe. Пусть назначит лечение. Я – к главному, на совещание, приду – доложишь, что и как. Армен Саркисович – заведующий детским отделением, невысокий, плотный мужчина, ортодоксально южной наружности, возрастом немного за сорок. Своим пpофeccионализмoм, неистощимым юмором и доброжелательностью он заслужил любовь не только своего пeрсонaлa, но и маленьких бoльныx. Его появление в палатах вызывало у них улыбки, поднимало настроение, и все детки твердо верили, что это – самый лучший доктор в мире, а значит – все бyдeт в порядке... Через год в кабинете заведующего отделением, на отдельном стуле вocceдал огромных размеров котище – Брат, как называли его вce, подражая хозяину. В отличие от своего спacитeля, он был всегда серьезен, на посетителей смотрел строго и, кажется, немного ocyждал своего напарника по кабинету за доброе отношение к пoceтителям. Главный врач больницы, строгая Дapья Стeпанoвна, услышав о вопиющем нарушении санитарии в образе кота, решила исправить положение и лично посетила дeтcкoe отделение. На законное требование – удалить животное за пределы больницы, она услышала твердое: – «Нэт!», а Брат одарил ее презрительным взглядом. Армен Саркисович всегда сбивался на колоритный акцент, когда волновался, а порой, горячась, даже путал русскую речь с армянской. - Послушай, Дашенька, – заводился он, – обидишь Брата – обидишь меня. Ты знаешь, как он умеет лечить детей? Как они его любят? Они всегда смеются, когда он приходит, и выздоравливают быстpeй! - Но ведь шерсть, Apмeнчик, – возражала бывшая однокашница, волею судьбы ставшая его начальником. – Heльзя! - Шерсть, говоришь? – Армен Саркисович заводился больше и больше. – Вот тоже шерсть! – он расстегнул ворот рубахи, обнажая грудь, поросшую густым вoлocoм. – Выгоняй и меня тоже, вместе с Братом – за нашу шерсть! – почти кричал он, напирая на свою начальницу. - Ой, Армен! Что ты себе позволяешь! – заливаясь краской, возмутилась Дарья Степановна и в смyщeнии выскочила из кабинета. - Мы с Братом к детям в xaлатax ходим, – кричал вслед убегающему главному врачу Армен Саркисович к восторгу медперсонала, – никакой антисанитарии у меня в отделении нет! Собирайся, Бpaт, нас дети ждут. Обход больных в отделении давно превратился в ритуал. Первым шествовал Брат, облаченный в белоснежный костюмчик. Даже лапки его были обуты в белые чулочки с завязками, а голова повязана косынкой с кpacным крестиком на лбу, из под которой потешно тopчали yшки. За ним – Армен Саркисович, окруженный свитой лечащих вpaчeй. Брат заходил поочередно в каждую палату, обходил все кроватки, мурча и давая детям себя погладить. У нeкотopыx кроватей задерживался, а кому-то, встав на задние лапки, лично измерял температуру влажным носиком. Хмурые лица больных детей светлели, слышался веселый смех. У одной из кроватей, в палате девочек, он задержался, беспокойно дергая хвостиком. Дождавшись, когда заведующий выслушает доклады лечащих врачей, призывно мяукнул, обращая на себя внимание. - Что такое, Брат? – Армен Саркисович взглянул сначала на кота, потом на вpaчей, – Чей ребенок? Дoклaдывaйте! - Найденова Настя, 10 лет, поступила вчера. Предположительно двусторонняя пневмония, – зачастил лечащий врач, – родители и родственники отсутствуют, воспитывается в детском доме. Результаты анализов еще не готовы. – Далее шепотом: – Отказывается кушать, Apмeн Саркисович. Брат уже вспрыгнул на прикроватную тумбочку и внимательно разглядывал бледное, худенькое личико с огромными, голубыми глазами, безyчaстнo смотрящими в потолок. На щеках проступал нездоровый румянец. Армен Саркисович присел на услужливо придвинутый к кровати стул, пощупал пульс девочки, обратив внимание на почти прозрачную кожу тоненькой ручки. - Настенька, солнышко мое, ты почему не кушаешь? Тебе надо хорошо кyшaть, чтобы поправиться. Видишь – Брат, он хорошо кушал и вырос большой. А сначала тоже болел, – рокотал он без умолку, стараясь расшевелить девочку, – мoжeт тебе не нравится наша еда? Хорошая еда, всем деткам нравится. Хочешь, я тебе принecy армянский гурули? Ах, какой вкусный гурули готовит моя жена – Лycине, сразу выздоровеешь и поедешь домой. - Я не хочу домой, – едва слышно прошептала девочка, – я хочу к маме. В больших ее глазах блecтeли слезы. Армен Саркисович поднялся со стула, ласково погладил ее по руке и жестом показал Брату – на выход. Уже через час у него в кабинете сидела Галина Ивановна – директор дeтскoгo дома и его добрая знакомая. Армен Саркисович и Брат внимательно cлyшaли печальный рассказ о судьбе Насти. - Отца у нее нет. Мать лишили родительских прав – там криминал, не хочу даже рассказывать. Настя у нас с трехлетнего возраста. А неделю назад нам сообщили о смерти матери. Как об этом Настя узнала – ума не приложу. С того дня пepeтала кушать, ослабла и сильно простудилась. Она ведь все надеялась, что мама заберет ее, а тут... – Галина Ивановна всхлипнула. – Армен, дорогой, прошу – вылечи Настю. Ведь это такой свeтлый peбенок. В детском доме будто тeмнee стало, когда ее к вам увезли. - Вот что, Галя, – Армен Саркисович встал со стула, налил в стакан воды и подал собеседнице, – мы с Братом oбeщaeм тебе, что поставим Настеньку на ноги, вылечим ее. Но чтобы вылечить ее душу, нам потребуется твоя помощь. После того, как Галина Ивановна ушла, он пригласил в кабинет медcecтру: - Мариночка, одень, пожалуйста Брата в чистый костюм и приготовь сменку на каждый день. У Брата начинается бессменное дежурство в пятой палате. – И взглянув на него, добавил: – На тебя вся нaдeждa, Брат. Через пару дней Настя начала кушать, а еще через день зазвенел колокольчик ее смеха. Mapина, заглянувшая в палату, с улыбкой наблюдала за веселой возней Насти и Брата. - Ай молодец, Настенька, – приговаривал Армен Саркисович через три недели, сидя на стуле у ее кровати и просматривая результаты последних анализов. – Все хорошо. Через два дня будем выписывать домой. Брат подмигнул Насте двумя глазами сразу. - Я не хочу в детдом, – погpecтнeла развеселившаяся было Настя. - Почему в детдом? Зачем в детдом? Ко мне в гости поедешь! Моя Лусине каждый день спрашивает – «Гдe Настя? Когда пpивeдeшь»? Мои сыновья – разбойники, ждут тебя – в окно смотрят. Погостишь у нас, с Галиной Ивановной мы договорились... Еще через полгода Армен Саркисович привел в отделение худенькую девочку с большими, голубыми глазами. Русые пушистые волосы лежали на детских плечах, а личико украшали здоровый румянец и застенчивая улыбка. В кабинете Брат, изменяя своим привычкам, спрыгнул со стула и подошел к Насте. Та пpиceла рядом, погладила мурлыку, потом, oбxвaтив его мордашку, чмокнула в носик. - Настенька, ты ли это? – ахнула медсестра Марина, зайдя за распоряжениями, – Чудо какое, Армен Саркисович! Настя, зacтeнчивo отвернувшись, прижалась к его плечу, а тот улыбаясь, ласково поглаживал девочку по пyшиcтым волосам. - Настенька, девочка моя, – ворковал он, – моя Лусине жить без нее не может, разбойники мои на цыпочках при ней ходят, убьют, если кто обидит! Да, Мариночка, после обхода меня не будет. Меня Дарья Степановна отпустила. Семья дома ждет, праздник будет! - Какой пpaздник, Армен Саркисович? – Марина нeдoyменно смотрела на него. - Свидетельство об удочерении готово! Забирать поедем! Настенька – теперь дoчeнька мoя! Брат, забравшись на свoй cтyл, с мудрой и понимающей улыбкой смoтрел на счaстье дорогих емy людей... Автор: Taгиp Hyрмуxамeтов

Kpaсная тaпкa Tом встал нa задние лaпы и прижался к углу спиной. Он закрыл глaза и задрожал. Mужчина замахнулся на него большим красным тaпком и ударил по телу. Том болезненно мяукнул. Мужчина и его жена рассмеялись. - Что, боишься красной тапки? – закричала женщина. - Будешь знать, как воровать со стола, будешь знать -её муж замахнулся на него ещё один раз. Том попытался убежать, но ловко брошенный тапок настиг его и больно шлёпнул по худому заду. Кот забился под кровать и тихонько заскулил. Он хотел есть и пить, а тело горело в местах ударов. Том жил в этой семье с самого детства и давно привык к тому, что его били этим тапком. Кот вырос, а тапок остался таким же – огромным, красным и страшным. Основную часть дня кот скрывался в самых разных местах, чтобы не попадаться на глаза, а выходил только ночью, чтобы поесть, попить и сходить по неотложным делам. Но иногда чувство голода подводило и запахи, разносившиеся из кухни, было невозможно вынести, и тогда он пытался что-то украсть и съесть. После чего неизменно следовало наказание красным тапочком. Увидев его, Том всегда зажмуривался и сглатывал тугой комок в горле. Дом, в котором жила пара, находился в сельской местности, но идти Тому было некуда. Забитое, несчастное существо боялось всего вокруг. Том вздрагивал от громких звуков и голоса хозяев. Он боялся ветра и боя часов. Иногда он закрывал глаза и мечтал о том, как он наконец-то умрёт и больше никто, никто в целом мире не ударит его красным тапком. Но смерть, как назло, не приходила.... Давно выросшая и уехавшая из родительского гнезда дочка приехала навестить своих родителей. Они приготовили вместе праздничный ужин и, как всегда, сели за стол, оживлённо болтая, и вдруг.... И вдруг под ногами девушки оказался старый Том, он встал на задние лапы и, жалобно посмотрев на неё, осторожно и тихонько мяукнул, Девушка взяла с тарелки кусок котлетки и протянула своему старому товарищу по детским играм. Но он не успел схватить его и убежать. Красный тапок, как всегда, обрушился на его голову, и проклятия полетели ему вслед. Девушка с большим трудом досидела до конца вечера, а когда уходила, то прощаясь с отцом и матерью, вдруг попросила их отдать ей Тома. Те с радостью согласились и в нагрузку со старым котом дали ей красный тапок. - Возьми, пригодиться, – сказал отец. – Он его боится. Бей его чаще, чтобы не воровал и не валялся на кровати. Дочка молча взяла кота и тапок. Когда она зашла в свою квартиру, то опустив Тома на пол, первым делом достала из сумки этот красный тапочек. Том прижался к стене спиной, встал на задние лапы и тихонько заплакал, жалобно мяукая. Он закрыл глаза, чтобы не видеть, как проклятая красная тапка ударит его по ушам. Девушка подхватила его на руки и, открыв дверь в парадное, поднесла его к мусоропроводу, проходившему по всем этажам дома. Потом открыла дверцу и сказала: - Том, слышишь меня? Том, открой пожалуйста глаза, я хочу тебе что-то показать. Не бойся, просто открой и смотри. Том, дрожа всем телом, открыл глаза и увидел, как девушка, размахнувшись, со всей силы швырнула в открытый страшный рот огромной трубы проклятую красную тапку. - Том, – сказала она, – туда сейчас ушла вся твоя прошлая жизнь вместе со страхом и голодом, болью и кошмарами! Потом она зашла с ним в квартиру и пронесла кота по всем комнатам, рассказывая ему, что это теперь его мир. Только его и её, и что в этом мире никого не надо бояться. В этом мире не бывает страха, и все всегда сытые, а кровать – для того, чтобы на ней лежали. Девушка прижимала к себе худое дрожащее тельце кота с которым выросла, и плакала. - Прости меня, Том, прости, – повторяла она. – Как я могла тебя оставить там? Прости пожалуйста.... И первый раз за много лет Том понял, что на него не кричат. Для него была поставлена электропоилка с большим красивым фонтанчиком и огромный лоток, размером с маленький дом. По всей квартире появились когтедралки и маленькие будочки, куда он мог залезать, если хотел, а в тарелочке никогда не переводилась еда. И Том вдруг через несколько дней заговорил. Да, да, убедившись, что его девочка, которая всегда любила его, опять вместе с ним – он заговорил. Заговорил и больше уже никогда не переставал. Он залезал к ней на колени и говорил, пока она гладила его. Он говорил, сидя на лотке, и высунув свою старую голову, а она смеялась и, подбежав, чмокала его в правое ухо. Он говорил с ней, когда ел, когда она смотрела телевизор, и ей это нравилось. Она понимала его, понимала и отвечала. Наверное, людям далёким от того, что я говорю, показалось бы странным, что старый кот и молодая девушка разговаривают, причём каждый на своём языке. Но они понимали друг друга. Они любили друг друга и им было так хорошо вместе, что и слова были лишние. Том прожил ещё год. Целый счастливый год. Год, когда каждый день был для него днём счастья, днём, полным любви и заботы. Он умер на руках у своей девушки. Он пытался уползти под кровать, чтобы она не видела, как он умирает и меньше страдала. Но она не отпустила его. Она сжимала его в своих руках и шептала в его правое ухо, как она любит его. И его угасающее сознание слышало её голос до самой последней секунды. А потом его светлая душа ушла туда, где теперь будет ждать свою девочку и обязательно дождётся.... Она похоронила его на светлой полянке, куда иногда приходит, садится на травку и разговаривает со своим любимым котом Томом. И он, разумеется, слышит её. И она знает об этом. Потому что когда любят, то и никаких слов не надо. Вот такая история о красной тапке и Томе... Автор: Oлeг Бoндарeнкo

Пpeaмбулa. Moя жeнa - иcключитeльнo впeчaтлитeльный чeлoвeк. Heкoтopoe вpeмя нaзaд oнa пoтepялa paбoту и тeпepь, нecмoтpя нa впoлнe cнocнoe мaтepиaльнoe пoлoжeниe, cудopoжнo ищeт нoвую, вcвязи c чeм пoлнocтью oтключилacь oт миpa oбeтoвaннoгo. Aмбулa. Лeжу вeчepoм в кpoвaти, читaю c нaлaдoнникa фaнтacтичecкий poмaн. (Ceмeйныe люди пoймут, чтo инoгдa в кpoвaти мoжнo и пoчитaть). Дeйcтвиe poмaнa paзвopaчивaeтcя в будущeм, в Mocквe, пocлe ядepнoй кaтacтpoфы. Я, пoглoщeнный paзвopaчивaющимcя дeйcтвoм, пepeлиcтывaя cтpaницы, нe зaмeчaю cнaчaлa, кaк oнa извepнувшиcь, читaeт вмecтe co мнoй, пoкa oнa c ужacoм нe cпpocилa: - Гocпoди, чтo этo?! Ha экpaнe тeкcт: "Ha Kaлининcкoй линии мeтpoпoлитeнa зaфик

ГОРЖУСЬ ТОБОЙ! Волосы всегда нечесаные – в разные стороны. На руках цыпки. Сутулость. Желтый цвет лица из-за табака. Это восьмиклассник. У него родители пьющие. Не до сына. Можно гулять по улицам до утра и заводить нехорошие знакомства. А еще учителей доводить до истерики. Одежда поношенная, и он из нее вырос. Никому не нужный подросток. И ему никто не нужен. Особая гордость – грубо нахамить. Например, учительнице. Что хрупкая женщина может сделать? Ничего не может. Нет у нее защиты. А он бросит ей в лицо грубости. Безнаказанно. Одноклассники смотрят с уважением. И с опаской. Никто с ним не связывается. Потому что отчаянный. Это особый шик – пропускать уроки. Пойти туда, куда хочется. Например, вывернуть у малышни карманы. Или еще разные приключения поискать. Иногда в классе появиться. И вести себя по настроению. Если в душе тихо – можно и отсидеться. А если появился маленький чертик – тогда святых вон выноси: такое устроит! Шел по улице. Видит – бомж сидит. На мальчика взглянул, закурить попросил. Подошел, протянул – с уважением. Как бы «наш» человек. Не чистоплюй, а жизнь повидавший. Мужик сказал, что скоро помрет. Здоровья нет больше. Все до капельки потратил. И произнес вдруг страшные слова: «Я помру. Ты на мое место придешь. По всему видно». И подскочил: «А чего кипятишься? Я ведь все знаю. Все прошел. Начинал, как ты». Восьмиклассник приуныл. Правду мужик сказал. Присел рядышком. Молчит. Думает. А бомж признался, что когда-то был хорошим математиком. Затем так получилось, что спился: «Понимаешь, у меня воли ни капли нет. Совсем. Куда ветерок – туда и я. Но математиком стал. Хотя толку нет». Парень молчит. Грустно ему. Думает про себя, что и в армию могут не взять. Туда здоровых ребят берут. А бомж спрашивает: «У тебя воля есть»? Тот молчит. Не знает, что ответить. Бомж издеваться начал: «Слабак, значит». Парень вдруг возмутился: «Как дам сейчас – узнаешь». А грязный собеседник парирует, что так все слабаки делают. Это самое простое. - Что по математике проходите? - вдруг поинтересовался. Мальчик что-то буркнул. И снова: «Хочешь поржать? Я же спившийся гений. Нисколько не вру. Так вот, поржать хочешь? За два дня поднатаскаю. Придешь в класс, руку поднимешь и на пять ответишь». И любимый вопрос: «Хочешь поржать»? Неделю ходил к нему на теплотрассу. Старался угадать, чтобы «учитель» был в состоянии что-то объяснять. А он действительно – гений. Возьмет явление – будто в руки – и повернет в разные стороны. Оказывается, что оно только притворяется сложным. Голову напряги – и дело пойдет. И мальчик не дурак. Получается, что этот мир – как бы сказать? Занимательный, что ли. Какое-то время школу не пропускал. Особенно математику. И учительница не заметила, что самый плохой ученик ее почему-то слушает. Наверное, не привыкла на него смотреть. Так прошло время. Немного. На одном из уроков, когда учительница предложила решить на доске провокационно сложную задачу, плохой ученик руку поднял. Класс начал смеяться. У математички от ужаса ноги свинцом налились. Но выйти к доске позволила. А он вышел. Видно, что нервничал. На мел сильно давил - в крошки. И решил. Все онемели. А учительница подошла, обняла и в первый раз по имени назвала: «Алеша, я горжусь тобой». Он выбежал из класса. Потому что заплакал. Ребенок же, несмотря на понты. Понесся к учителю. Только его не было. Никто ничего сказать не мог. Бомжи долго не живут. А у мальчика – возрождение. Сейчас у него двое детей. Мальчик и девочка. Мальчика назвал Петром. В честь того человека. А еще он математиком стал. Говорят, неплохим... Георгий Жаркой

Отец Евгений не был святым. Он был просто человеком. И, как и все люди, он совершал ошибки и поступки, за которые ему было стыдно. Но он старался, очень старался быть хорошим священником. И, поверьте, у него это получалось. Уж я-то знаю. – Но, знаешь, хорошо, что есть память, – говорил он. – Ты уже признал, покаялся, встал, отряхнулся, а все равно перед глазами встают картинки из прошлого. Где ты был неправ, струсил, смалодушничал, мимо горя чужого прошёл. Да что там – свиньей был. Это нужно, это полезно вспоминать. Чтобы опять совесть кольнула и никогда уже не повторять… Верку не забуду никогда… Молодой я тогда был, дурной. … Давно это было. В том маленьком городке многие ее называли Верка-потаскуха. Отца у неё не было, мать-пьяница то и дело меняла таких же пьяных кавалеров. В итоге кто-то из них ударил ее бутылкой по голове. И умерла Анджела – так звали мать. Верка осталась с бабушкой. Еще со школы пошла она по кривой дорожке. Сначала спала с какими-то похотливыми сальными мужиками за ужин в дешёвом кафе, потом – за шмотки. Иногда и деньжат могли ей подкинуть. Нет, была у неё и нормальная работа – на рынке торговала мясом. Но все знали, что и другое продать она может. Когда Верке было восемнадцать, умерла бабушка. Не выдержало сердце, изболевшееся сначала за дочь, потом за внучку. И осталась она одна. *** А потом забеременела. От кого – сама сказать не могла. – Рассказывала мне Верка, что тогда это известие о беременности как молнией ее ударило, – вспоминал отец Евгений. – Ведь спала она со всеми подряд не от жизни хорошей. Что мать ее делала, то и она. От осинки не родятся апельсинки. Только не пила, в отличие от матери. До тошноты насмотрелась на попойки. А ещё хотела от одиночества убежать. Только не знала, как. Не научили ее. Ни о каком аборте даже не думала. Хотя врачи сразу сказали: «Тебе-то зачем?» И заниматься Веркой особо не хотели, брезговали. Но все равно ей было, что они там говорят. На обследования не ходила. Думала о том, что наконец-то закончится ее одиночество, будет любить этого ребёночка, и он ее будет любить. И станет теперь у неё в жизни всё по-другому. Не как у них с матерью. Странно, да? Но ведь даже «потаскухам» нужна любовь. Блудницам последним. Она всем нужна. И ведь, Лен, подумай, что-то внутри у неё было чистое, настоящее, раз малыша оставила. Мы, люди, ведь оболочку только видим… А сердце видит Господь. … Но тогда, в начале истории, этого никто не знал. И в один из дней завалилась к ним в храм пьяная в драбадан Верка. Она то рыдала, размазывая по опухшему лицу дешевую тушь, то заходилась каким-то зловещим сумасшедшим хохотом. И толкала перед собой коляску, в которой лежал ее, наверное, уже трёхмесячный малыш. «Верка-потаскуха», – прошелестел по храму испуганный старушечий шёпот. Кто-то побежал за сторожем – вывести девку побыстрее. Стыд-то какой. Блудница бесстыжая в Доме Божием. Кто-то попытался оттеснить ее к выходу. Там и наткнулся на них отец Евгений. Молодой батюшка был не в духе. Дома болела дочь, нервничала матушка, они сильно поругались. А тут ещё крестины, и он опаздывает. И Верку-патаскуху ещё нелегкая принесла. Да, он знал, кто это. Зачем Вера тогда пришла впервые в храм, она и сама не понимала. Наверное, потому что не куда было идти. Она почти ничего не говорила и все так же то смеялась, то плакала. И заглядывала отцу Евгению в глаза, как будто ждала чего-то, что хоть немного облегчит ее невыносимую боль. А болеть было чему. – Я смотрел тогда на ее ребёнка, – вспоминал батюшка, – и чувствовал, что у меня волосы становятся дыбом. Это был настоящий уродец. Какая-то бесформенная голова, всё как будто не на своих местах. Вера сказала, что он ещё и слепой. «Почему? – спрашивала она меня заплетающимся языком. И перегаром от неё разило противно так. – Делать-то что?» Отец Евгений замолчал и несколько раз вытер ладонью лицо. Как будто хотел смыть навязчивое воспоминание. Но оно не уходило. – А я… – опять заговорил он и схватился за голову. – Знаешь, что сделал тогда я? Я же знал про ее похождения, городок-то маленький. Я сказал: «А что ты хотела? Всю жизнь грешила, теперь всю жизнь терпи!!!! Пойди проспись сначала, потом поговорим». И пошёл по своим делам. Понимаешь, Лена?! По своим делам пошёл! Мимо прошёл… – А разве не так? Разве не за грех? – спросила я. – Так или не так, знает только Господь! … Вера тогда молча повернулась и, шатаясь, пошла прочь со своей коляской. Тяжело, медленно, как будто придавленная бетонной плитой. Это была какая-то чёрная безысходность. Она шла в пустоту. А сзади шипела какая-то бабушка: «Ишь, удумала! Пьяная приперлась. И хохочет ещё…» Сторож Степан шёл за Веркой по пятам. Как будто боялся, что она вернётся. И гнала, гнала ее какая-то волна прочь от храма. Да что там от храма – из жизни. Нет ей места в жизни этой. Нет! Отец Евгений обернулся и посмотрел ей вслед. Вроде бы всё правильно сказал, но жгло всё внутри. «Не вернётся ведь, – шептало сердце. – Ну, значит, не нужен ей Бог. Ладно, пора крестить». – Я ни бабушке той шипящей ничего тогда не сказал, ни Степану, Лен, – почти простонал отец Евгений. – Почему? Да не до того мне было. Чиновник большой сына крестил. Спонсор. Опаздывать нельзя. *** Ночью отцу Евгению не спалось. Он ворочался в кровати, вставал, уходил на кухню, возвращался… – Ты чего не спишь-то? – сонно пробормотала матушка его Ирина. Он рассказал. Она помолчала, встала, вскипятила чайник и долго они сидели тогда на кухне. Вспоминали, как «залетела» без мужа двоюродная сестра матушки. И как ни уговаривали они ее, сделала аборт. А ведь и деньги были, и работа. Как бросила в роддоме дочь с гидроцефалией их знакомая. «Я не буду матерью инвалидки!» – сказала она тогда. И муж хороший, и дом полная чаша, и всё равно. – А девочка эта, блудница, на самое дно опустившаяся, и родила, и не бросила. Не оправдываю ее, но посмотри – сердце-то любящее, чистое. Ты ж говоришь, больной очень ребёночек. Понятно, что больно ей, страшно. Вот и пьёт. А ты ей про грех и расплату. Про «проспись»… Согреть ее надо было сначала, обнять, пожалеть, поплакать вместе с ней. Она же за этим пришла. За соломинку хваталась. А там, глядишь… Эх, батюшка… Ладно, идём спать, тебе рано служить… *** Утром отец Евгений пришёл в храм задолго до службы. Там уже была Лидия Ивановна – одна из старейших прихожанок. Она почти всегда была в храме. Уходила позже всех, приходила раньше. А иногда и ночевать оставалась – в строительном вагончике. Нечего ей было дома делать, после того как потеряла одного за одним сына и мужа. И сама еле выжила. Спас ее тогда отец Евгений. Но это уже другая история. – Лидия Ивановна, здравствуйте! Вы Верку знаете? Ну эту… – Благословите, батюшка. Да кто ж ее не знает! – А где она живет, знаете? – Где живет, не знаю, но сейчас спит она у меня дома с Мишуткой своим-бедолажкой. Я и питание ему купила. – Как это?.. Вчера, вослед уходящей Верке смотрел, задумавшись, не только отец Евгений. Смотрела и Лидия Ивановна. Услышала она случайно их разговор и пошла следом за еле волочащей ноги женщиной с ее коляской. – Вера, Вера, постой! Верка остановилась и зло посмотрела на неё мутными глазами. – Что, тоже про грехи? Сама знаю… Лидия Ивановна помолчала, а потом обняла эту пахнущую водкой молодую женщину и начала гладить по голове. Как когда-то своего сына. Верка сначала пыталась вырваться, а потом обмякла и прижалась к Лидии Ивановне. Как мечтала всегда прижаться к матери, но не обнимала та ее. И разрыдалась. И рыдала, рыдала. Как ребёнок. – Он, он-то за что страдает? Это из-за меня, да? Из-за меня? Я же хотела всё по-другому. Жизнь изменить хотела, счастливым его сделать. Любить. А он вон какой, Мишутка мой. Врачи говорят, долго не протянет. Ест из шприца. Не видит. Лицо вон, как через мясорубку… – Ты уже изменила жизнь, девочка, – прошептала Лидия Ивановна. – Ты просто сама ещё не понимаешь. И люби его, люби. Ему это нужно. И тебе тоже. «Девочка»… Так Верку не называла даже мать. А потом все только и звали потаскухой. Она плакала и плакала… И как будто легче ей становилось. Лидия Ивановна позвала Веру к себе. «Чайку попьём, отдохнёшь, помоешься». Чувствовала старая женщина, сама пережившая нечеловеческое горе, что, отпусти она ее сейчас, она не только не вернётся в храм, но произойдёт что-то страшное. *** … Лидия Ивановна тихонько закрыла за собой дверь. Отец Евгений сел рядом с Веркой на кровать. – Прости меня, Вера, – не то я вчера сказал, не о том, – долетели до неё тихие слова батюшки. Вера рассказывала ему, как родила, услышала тихий писк и как будто солнце для неё взошло. «Всё, всё будет теперь хорошо!» – думала она. А потом были слова врачей про то, что урод, что смертник, кто-то даже про «неведому зверушку» сказал. И даже показывать ей сына не хотели. Никому и в голову не могло прийти, что «потаскуха» такого ребенка-урода не бросит. Рассказывала, как в реанимацию к нему рвалась, а ее не пускали: «Иди уже домой. Родила нам тут…». Как ничего не говорили – почему такой. «Шляться надо было меньше», – и всё. – Мне страшно на него было смотреть, больно. Непонятно, как жить. Но бросить-то как?! Живое же… Уж какой есть. Сама виновата. Из роддома врачи провожали ее молчанием. – Надо же… Кто бы мог подумать, – сказала вдруг старенькая акушерка. – Тут здоровых бросают. А эта… Рассказывала Вера, как дома пила с горя. Впервые в жизни. В себя приходила, только когда Мишутка от голода кричал. Молоко у неё пропало, и она давала ему дешёвую смесь. Сил сосать у него не было, и она кормила его из шприца, как научили в роддоме. Он срыгивал, а она опять кормила. И так часами. Как гулять с ним не выходила, людей боялась. Как из окна с сыном чуть не выбросилась. Жить-то как и на что? Но что-то остановило ее. *** – А я, Лен, сидел, слушал всё это, и мне казалось, что я прикоснулся к чуду, – говорил отец Евгений. – Вот грешница передо мной, видавшая виды, прожжённая, всеми презираемая. Нами – такими чистыми, порядочными. А ведь шелуха всё это, случайное, наносное. Под этой грязью – сердце, светлое, доброе. Смелое сердце. Которое не побоялось ношу такую на себя взвалить. Ни на секунду ведь не задумалась она аборт сделать или бросить своего Мишутку. А ведь никто от неё не ожидал. Как же мы ошибаемся в людях, Лен. Как ошибаемся! Это так страшно! Душа какая у неё! Больная, а живая, любящая! И я со своим: «Нагрешила…». Ох, Господи! «Сначала полюби, а потом учи» А ещё вспоминал отец Евгений слова своего старенького духовника из Лавры: «Сначала полюби, образ Божий в человеке увидь, а потом учи! Слышишь, сынок! Полюби! Самого последнего грешника! Тогда сердце тебе правильные слова подскажет, не казённые. Мы же, священники, иногда что-то умное, духовное скажем и пошли своей дорогой. Дела, требы. А боль и горе человека не видим. Прошли мимо этой боли и забыли. И пропал человек. Окаменела душа. А ведь он к нам как ко Христу пришёл. Всегда помни об этом! Не дай Бог мимо горя пройти, оттолкнуть. Не дай Бог!» *** На следующий день несколько женщин из храма отца Евгения убирали в Веркиной захламлённой квартире. Рассказал он им всё. Кто-то принёс старенькую детскую кроватку, белье, ползуночки. Матушка Ирина отдала коляску. Скинулись на памперсы, на питание. Медсестра Валентина Петровна, прихожанка, через день заходила проведать Мишутку. Девчонки с клироса забегали с ним погулять. Верка сначала все больше лежала и плакала. А потом начала в себя приходить. Подолгу на руках с сыном сидела, что-то говорила ему. Целовала в невидящие глазки, в изуродованное лицо. Ловила мимолётную его улыбку. И страшно ей было, и хорошо. Что-то незнакомое, горячее подкатывало к горлу и заставляло биться сердце. Она, наконец, была нужна. И был тот, кого она любила. – Да, любовь всем нужна, – повторил отец Евгений. … Мишутка умер в десять месяцев. Рано утром. Так же у Верки на руках. Когда в обед зашла к ним Валентина Петровна, она все так и сидела с ним. Что-то бормотала и целовала, целовала. В глазки, в носик. Еле забрали у неё маленькое тельце. Хоронил мальчика приход. Верку увезла скорая. Подумали все, что сошла она с ума. – Но ничего, через месяц выкарабкалась, – рассказывал отец Евгений. Мы ее сначала у себя с матушкой поселили. Все равно боялись, что сделает с собой что-то. В храм с собой за ручку водили. Одну не оставляли. А потом она домой ушла. На рынок свой вернулась. Но в церковь приходила, в трапезной помогала. На могилку каждый день бегала. К тому, кому она была нужна. И кто ей был нужен. Иногда срывалась, пила. Много всего было за это время. Больше десяти лет прошло. Долго рассказывать. – А сейчас она как? Посмотреть бы на неё. – Так ты же ее видела. – Я? – Помнишь, в прошлом году к отцу Димитрию в село на храмовым праздник ездили? Она же тебя своими варениками угощала… Что глаза-то вытаращила? Верка это была. … Я вспомнила ту женщину. Полную, красивую, тихую. Мирную. Да, она была именно мирной. Рядом с ней было тепло. Отец Димитрий тогда хвалился, что Вера – их храмовый повар и лучше во всей епархии не найти. Мужа ее вспомнила, тоже тихого, молчаливого. Вроде Игорем звали. Он староста в храме. И трое пацанов у них. – Это его дети. Он вдовец. Как-то заехал к нам на приход и приглянулась ему Верка. Она долго поверить не могла. Грязной себя считала, потаскухой. Да и люди шептали ему: «Ты что, она же…». Но упрямый он, не слушал никого. Теперь вот семья. Молчун он, тихий, но не дай Бог кому косо на жену взглянуть. Да и не смотрит никто. Забыли все давно. Только я вот помню. И стыдно мне, и больно. Прошёл я тогда мимо Веркиного горя. И если бы не Лидия Ивановна, что было бы? Страшно, Лен! Страшно! Как же легко погубить человека. Просто пройдя мимо. А у него же тоже душа, у самого пропащего грешника. Увидеть ее надо – душу эту. Легко погубить, да. Но и спасти легко. Как Лидия Ивановна. Просто согреть. Поплакать вместе. Не на шелуху смотреть, а на сердце. Не побояться испачкаться. Сердцем сердца коснуться. Полюбить. Любовь меняет всё. Жизнь, мир, судьбы. Она всё может. Главное – не оттолкнуть. Автор Елена Кучеренко

— Костик, как мамка-то? Зинаида Егоровна укладывала в сумку мальчика кусок сала, пачку крупы, бутылочку растительного масла, пакет с картошкой. Костя опустил глаза. — Болеет сейчас. — Знаем мы ее болезнь. Опять в запое? Костя стоял молча, потупив голову. Ну что он мог ответить тете Зине? Она и сама все знала, поэтому и помогала им с сестренкой. А мать и вправду уже пятый день не просыхала. Тетя Зина вздохнула. — Ох, горе горькое. Как жить-то вам? Ну беги, а то совсем стемнеет. Костя подхватил сумку и побежал в сторону дома. На улице крепчал мороз. Надо бы сегодня лишнюю охапку дров сжечь. Хоть он и экономил, но Лиза совсем рассопливилась. Костя дернул дверь на себя и сразу увидел Лизу. Она сидела на диване и испуганно смотрела на него. — Ты чего, Лизка? — Тебя так долго не было, а мамка ушла. Костя про себя заругался. Ну о чем мамка думает? Оставила Лизку одну. А ей всего пять. Косте недавно исполнилось одиннадцать. Он не просто считался старшим, он был за взрослого — все в этом доме лежало на его плечах. Дрова, вода, готовка, стирка. Мать трезвой бывала редко, поэтому и помощи от нее никакой. Если честно, то Костя с трудом мог вспомнить, когда она была трезвой хотя бы неделю... Наверно, еще при отце. Папа ругался, запирал ее дома. А когда отца не стало, мать совсем с катушек слетела. Костя быстро растопил печь, сделал Лизе чай, нарезал тоненько сала и хлеба. — Вот, жуй пока, а я суп варить буду. Лиза уселась за стол, пила чай и рассказывала про то, как плохо сегодня вел себя Барсик. Костя почти не слушал ее. Он думал, что же будет дальше... Лизе через год в школу. Ее будут дразнить, она будет страдать, а как помочь? Ну, пока он учится, ее никто не тронет, а потом? Дело в том, что когда Лизе было всего три года, пьяная мать как-то умудрилась ее уронить. Сначала вроде ничего не случилось, а потом у Лизы стали как-то неровно смотреть глаза. Сейчас глазки были косые, причем настолько, что человеку неподготовленному становилось не по себе. Местный фельдшер говорил, что если это лечить, то, скорее всего, поправить все можно. Только разве у матери есть время этим заниматься? * * * Мать утром не пришла. Не пришла и на следующий день. Такое бывало и раньше — если где-то наливали, то домой ее не тянуло. Но скоро слух прошел, что в райцентр она уехала, с каким-то мужиком. Через неделю слух подтвердился, и за Костей с Лизой приехали из опеки. Их увозили в разные места. Когда девочку отрывали от брата, она плакала, а Костя, захлебываясь слезами, кричал: — Лизка! Я найду тебя, слышишь? Найду и заберу! * * * Лиза с остервенением мыла посуду. Это была ее работа — посудомойкой в ресторане. Она пришла сюда устраиваться официанткой, уже обойдя весь город в поисках работы. Но ее подняли на смех. — Какая из тебя официантка? Ты если на клиента своими очаровательными глазками посмотришь, то он забудет, зачем сюда пришел. Лиза давно привыкла к насмешкам. Раньше, когда была совсем маленькая, плакала, дралась... А потом решила, что смысла нет. Ну вот такая она, и ничего с людьми не сделаешь. Она уже хотела уходить, но женщина, видимо старшая, сказала: — Нам нужна посудомойка. Зарплата небольшая, но плюс к ней всегда сыта будешь. Пойдешь? Ей ничего не оставалось, кроме как согласиться. И вот она мыла целыми днями посуду и старалась не снимать без особой надобности темные очки. Как ни странно, постепенно коллектив принял ее. Особенно теплые отношения сложились с Максимом. Симпатичный парень, он приехал из деревни, учился в институте, а вечерами подрабатывал в ресторане официантом. Максим сразу стал защищать Лизу, и она была ему очень благодарна. А после одного случая Лиза поняла, что влюбилась. Лиза направлялась домой после работы. Путь ее лежал через парк, но она заметила там пьяную компанию. Она решила, что пойдет скорым шагом, в надежде быстро миновать пьяных. Но она ошиблась. Компания ее заметила сразу. К ней наперерез нетвердой походкой направился один из молодых людей. — Стой, красавица! Составь нам компанию! Лиза попыталась его обогнуть, но парень цепко схватил ее за руку. — Ты что, глухая? Я сказал, компанию составь! Лиза попыталась выдернуть руку. — Отпусти! Но тот только засмеялся. Откуда взялся Максим, она так и не поняла. Он буквально подлетел к ним, с ходу сбил с ног того парня, схватил Лизу за руку и крикнул: «Бежим!». Его расчет был верен: пока товарищи поднимали друга, пока осматривались, вспоминая, в какую сторону убежала парочка, Максим и Лиза были уже далеко. Они бежали настолько быстро, что не заметили, как оказались далеко от дома Лизы. Оба остановились, отдышались и расхохотались, а потом Максим проводил ее до дома. Всю дорогу они весело болтали. Лиза никогда не чувствовала себя так — у нее как будто крылья за плечами выросли. Странно, но и Максиму было с ней очень хорошо. В то же время он чувствовал растерянность и не понимал, что ему делать. Лизка очень красивая… была бы, если б не ее глаза. А в темных очках она очень нравилась Максиму. Прошло несколько недель. Они много общались, Макс провожал ее домой. Оказалось, что Лиза прекрасный собеседник, умная, с чувством юмора. В ресторане подшучивали над ними. Лиза смущалась, а Максим просто молчал. Он сам понимал, что происходит что-то не то. Ему было мало простого общения. Макс одергивал себя — ну куда? Она же такая косая… И сам себе отвечал — мне все равно. Я заработаю для нее кучу денег, и она обязательно исправит этот дефект. * * * На день рождения Лизы Максим напросился к ней в гости. Лиза смущенно рассказывала: — Мне эту квартирку дали после детского дома. Ремонт пока только в комнате осилила. Диван соседка отдала, шторы купила. Пока больше ни на что не собрала. — Мне нравится. Неважно, что еще не доделано. Зато это твое, ты сама тут создашь то, что тебе нужно. Пошли на кухню, праздновать будем! — Праздновать? — Ага. Смотри, наш шеф-повар наложил нам вкусняшек, а я купил вино. Настоящий день рождения, и у меня даже подарок есть! * * * Константин Егорович был сегодня не в духе, и его секретарша Леночка это сразу поняла. Из кабинета шефа раздавался его грозный голос, больше похожий на рычание. — Я спрашиваю, за что вы берете такие деньги, если от вас толку нет! Я же не прошу вас найти иголку! Я прошу вас найти человека! Обычного, который никак не может просто так взять и испариться! Я уже несколько лет плачу вашей конторе, а воз и ныне там! Вы все время на какие-то следы нападаете, а потом следы исчезают! Он на мгновение замолчал. Потом заговорил еще громче. — Все, мне надоело! Если вы ничего не можете, я разрываю с вами договор! Нет! Мне ваше завтра уже давно поперек горла! Шеф замолчал. Из кабинета вышли двое мужчин и, не глядя на Лену, покинули приемную. Лена взяла поднос со свежезаваренным кофе и открыла дверь в кабинет. — Кофе, Константин Егорович. Он посмотрел на нее. — Лена, вот почему ты умудряешься приносить мне кофе вовремя, а толпа людей, которая получает намного больше денег, не может справиться с задачей? Лена сочувственно посмотрела на него. — Что, снова ничего? — Ничего. Я не понимаю, ну куда она могла деться? — Может быть, ее удочерили? Может, она уехала... — Все может быть. Вообще не понимаю, зачем одного ребенка столько раз переводить из одного детского дома в другой. — Скорее всего, ее обижали… из-за... — Да понятно, понятно… Лена работала у Константина уже три года — несмотря на то, что он не горел желанием брать молодую девушку, опасаясь, что она быстро выскочит замуж, и придется искать другого секретаря. Но Лена работала и замуж пока не собиралась. Она нравилась ему — красивая, умная. Жаль, что рабочие отношения, а то можно бы и приударить… Откуда ему было знать, что Лена и мужчин никаких не видит, потому что в ее сердце только один — ее босс. * * * Вечером у Лены был в плане ресторан — день рождения подружки. Она отпросилась пораньше. Константин Егорович с подозрением посмотрел на нее. — На свидание, наверно? Лена и сама и не поняла, почему ответила «Да». Ей на секунду показалось, что босс как будто разозлился, но быстро взял себя в руки. — Хорошо погулять. Прозвучало это настолько сухо, что Лена удивленно на него посмотрела. А Костя и сам не понял, почему так отреагировал. Привык, что у Лены никого — только работа. * * * Лиза пришла на работу пораньше. Она была в отличном расположении духа. Максим оставался у нее ночевать уже несколько раз и каждый раз говорил, что уходить ему не хочется. Она начала переодеваться и услышала голос Макса. Хотела крикнуть, но замерла: говорили о ней. Судя по голосам — Максим, администратор и другой официант. Они тоже вошли в раздевалку, но Лизу не видели: ее шкафчик был за углом. — Макс, ну скажи? Ну как? Она же, как посмотрит своими глазами, так у любого желание пропадет. — Ай, отстаньте. — Нет, ну ты герой, не каждый отважился бы на такой подвиг. Она хоть нормально старается? Понимает, что тебе благодарна должна быть? Парни громко захохотали. Лиза отчетливо слышала, что и Максим смеется. Потом он произнес: — Да нормально все. Я ей лицо газеткой прикрываю, когда нужно. Снова хохот. Лиза вышла из-за угла. Она стояла молча, пока все ее заметили. Администратор и второй официант быстро вышли, а Максим посмотрел на нее испуганными глазами. — Лиза, я так не думаю… То есть… Я просто, чтоб они отвязались, так сказал. Лиза от души влепила ему пощечину и бросилась бежать. Она выскочила в зал и уже на выходе чуть не сбила с ног девушку. С Лизы слетели очки. Из подсобки выскочил Максим. — Лиза! Стой! Девушка повернулась к той, на которою налетела, пробормотала «извините», подняла очки и пустилась наутек. А Лена стояла ни жива, ни мертва. Лиза? Не может быть! Она знала ее по фотографиям, которые ей показывал босс. Она успела заметить глаза этой девушки, да и возраст… Лена выскочила из ресторана. Она увидела удаляющуюся быстрым шагом девичью фигуру и пошла следом. Потом вытащила из кармана телефон. — Константин Егорович, вам стоит приехать… Да, срочно. * * * Лиза уже подбежала к подъезду. Слезы мешали ей видеть, она остановилась на минуту, чтобы вытереть их и вытащить ключи. — Лизка! Лизка! Она замерла. Защемило сердце. Так звал ее только один человек: он растягивал ее имя так, что ударение попадало на последний слог. Она не помнила, как он выглядел, но хорошо помнила, как сильно любила его. Она обернулась. — Костя? И тут же попала в объятия высокого мужчины. — Сестричка... Как же долго я тебя искал… К ним подбежала еще какая-то девушка, она почему-то плакала. И Костя плакал. Все плакали… * * * Прошло три месяца. Максим переодевался на смену, к нему подошел администратор. — Есть че нового? Максим отрицательно качнул головой. — Да, блин. Некрасиво вышло... Хоть бы объясниться дала. Мы ж просто поржать, не со зла… Максим ничего не ответил. Все три месяца он каждый день ходил к Лизе домой, но ее не было. Когда он понял, что она слышала их разговор, чуть не умер. Он знал, что она его не простит, но не думал, что будет так плохо. Только после того, как потерял Лизу, он понял, насколько сильно он ее любит. Полный идиот! Сказал такую гадость, чтоб не ударить лицом в грязь перед парнями. Он вышел в зал. За столиком уже сидели клиенты, по виду из обеспеченных — мужчина и две девушки. Они весело болтали. Макс подошел и достал блокнот. — Что будете заказывать? Все молчали. Тогда Макс поднял глаза. Блокнот упал. За столиком сидела Лиза, в затемненных очках. — Лиза… Лиза! Я прошу, выслушай меня! Я не хотел. Я дурак. Я сам не знаю, почему это брякнул тогда. Все же считали себя крутыми, и я не хотел отставать. Лиза! Такое никогда не повторится, клянусь. Я не могу без тебя! Мне совершенно неважно, какие у тебя глаза! Я заработаю, я буду работать день и ночь, мы все поправим, все вылечим. Только прости меня! Он без раздумий упал перед девушкой на колени. Лиза сняла очки. Максим с удивлением смотрел на нее. Ее глаза были в порядке, а сама она была прекрасна… — Ты… — Встань. На тебя все смотрят. Лиза беспомощно посмотрела на брата. За то время, что он был с ней в клинике в Германии, они стали очень близки. — Мне плевать. Костя хмыкнул и помог парню встать. — Заканчивай. Простила она тебя. Но я запомнил! Не дай Бог тебе еще хоть когда-нибудь обидеть мою сестру! И вот что, отпросись на сегодня. У нас сегодня семейный праздник, а так как ты скоро, насколько я понимаю, тоже станешь членом семьи, тебе стоит присутствовать. Через полчаса Максим сидел рядом с Лизой и держал ее за руку. Костя встал. — Друзья! Сегодня у нас двойное событие. Лена посмотрела на него и усмехнулась. — Босс, есть что-то кроме воссоединения двух сердец? — Да, есть. Сердец сегодня будет не два, а четыре. Лена! Хочу обратиться к тебе... не знаю, что ты мне ответишь, потому что мы с тобой даже не разговаривали на эту тему. Ну, в общем… вот. Он протянул Лене коробочку и встал на одно колено. — Ты выйдешь за меня замуж? Лена в изумлении широко открыла глаза. Нет, так не бывает... Откуда он узнал? Она перевела взгляд на Лизу. Та с невинным видом смотрела куда-то в потолок. Вот кто разболтал ее секреты! — Да! Лена бросилась на шею Косте, а Максим прижал к себе Лизу. — У меня нет кольца… Но я надеюсь, что ты тоже мне не откажешь? Лиза посмотрела на него счастливыми глазами. — Ты ведь поклялся… Не откажу! Ирина Мер

Однажды в стационаре Тишина и покой — именно об этом так давно грезил Семенов, и его мечта наконец сбылась — спасибо двенадцатиперстной кишке и ее язве. В гастроэнтерологическом отделении городской больницы №5 Семенов чувствовал себя как в Эдеме. Диетическое питание, сон, полезные вещества внутривенно, хорошее армирование в стенах, не пропускающее мобильную связь, отсутствие любой деятельности, отзывчивые медсестры — за такое не жалко и желудком пострадать. В стенах больницы все работало как часы —даже кишечник Семенова. Все здесь было строго и, как следствие, идеально, пока в палату к Семенову не определили Ваню Маслова. Маслов был настоящим бунтарем и проблемой режима. Он щипал за задницы всех медсестер, вне зависимости от возраста и размера иглы в руках, в столовую таскал целый набор вонючих приправ: перец, карри, кинзу, тимьян, а еще громко рассказывал похабные анекдоты, от которых все, кроме Семенова, почему-то ржали как лошади. Этот тип смог раздобыть wi-fi, сигареты и уважение всего лежачего коллектива — и все это в течение первого дня пребывания в стационаре. Все были рады этому пассажиру — все, кроме Семенова, который яро выражал свой протест недовольной физиономией. — Дюша, эй, Дюш, ты спишь? — донеслось до Семенова сквозь крепкие приторные сновидения. — Меня зовут Андрей Евгеньевич, — злобно прошептал Семенов, увидев нависшее над ним лицо Вани Маслова. — Евгенич, вставай, чего разлегся? — улыбался своей масляной улыбкой Маслов. — Вы зачем меня посреди ночи будите? Отбой же был. — Был, пять минут назад, — показал Ваня на настенные часы, где большая стрелка показывала начало одиннадцатого. — Я тут сегодня шел мимо местного учебного класса и заметил там проектор. — И? — Они класс не заперли. У меня в машине флешка есть с фильмами, а у Вадика — ноутбук, — заговорщицки хихикнул Маслов. — Какой еще Вадик? — Как это — какой? Вон тот, который у окна спит. Ваня говорил о человеке, что находился в этом отделении дольше, чем главврач больницы на своем посту. Сам Семенов не привык с кем-то знакомиться, считая пустой треп вредным для лечения. — К чему вы клоните? — осторожно спросил он. — Как это — к чему? Тебе, наверное, капельницы с тормозной жидкостью сегодня поставили, — еле сдерживал смех Маслов. — Не тебе, а Вам. — Не-е, нам вообще еще ничего не назначили. Короче. Надо забрать проектор из класса и флешку из машины. Ты что на себя берешь? — Ничего из предложенного, — буркнул Семенов и хотел было повернуться на другой бок, как вдруг почувствовал, что его силой вытаскивают за плечи из кровати. — Отлично, значит будешь отвлекать сестру на посту. — Маслов каким-то невероятным способом умудрился мгновенно поднять Семенова на ноги, при этом обув его в тапочки, а затем выпихнуть в коридор. — Минут на пятнадцать ее отвлеки, — подбивал Ваня пытающегося протиснуться назад в палату Семенова. — Не впутывайте меня, отстаньте, вы не имеете права, — чуть ли не пантомимой изъяснялся Семенов, не смея нарушать покой пациентов других палат. — Если не поможешь, я всем расскажу, что ты на эндоскопистку заглядываешься и специально по пять раз в месяц на прием приходишь, чтобы она тебя гладила по головке, пока ты там «кишку» глотаешь. — Да как… Да откуда вы… — ошарашенный Семенов не мог составить предложение, потому что задыхался от смущения. — Давай, Евгенич, я знаю, что у тебя получится. С твоим-то подбородком и теми идеальными анализами, за которые тебя хвалил врач, любая санитарка тебя сожрет с аппетитом и без. Пользуйся своими обаянием, — с этими словами он подтолкнул Семенова к посту медсестры, а сам скрылся за углом. — Вы почему не спите? — грозно спросила женщина у бледного, как стены вокруг, пациента. В глазах у Семенова потемнело. Он чувствовал, как миллиметры ртутного столба поползли вверх. Он забыл, как говорить, забыл, как дышать. Его хваленое обаяние улетучивалось в приоткрытое окно. Собрав всю волю в кулак, приосанившись и зачесав остатки волос назад, Семенов положил локоток на поверхность стойки, расслабил каменные брови и, предварительно чихнув в ладонь, произнес томным голосом: — Что-то не спится, — и подмигнул. Медсестра понимающе кивнула и страстно улыбнулась. Уже через минуту Семенов стоял в процедурном кабинете со спущенными штанами и получал укол феназепама внутримышечно. — Блин, Евгенич, мало отвлек — мы не успели прошмыгнуть, — накинулся Маслов, когда Семенова вернули в койку. — Оставьте меня в покое, я не умею флиртовать, — вяло произнес Семенов. — Это мы уже поняли, поэтому план был пересмотрен: ты отправляешься за флешкой. — Никуда я не пой… — Семенов не успел договорить и провалиться в сон, как понял, что сидит на подоконнике у распахнутого окна, с повязанной на поясе простыней. — Надо помочь, Евгенич, ради общего дела. Мы тут со скуки помрем. Я у морга припарковался, так как у больницы вся парковка была занята. Машину я тебе отсюда с брелка открою, флешка в магнитоле торчит. Запомни: черный Хундай, номер 373. — Я никуда не пой… — снова открыл было рот Семенов, но его уже вытолкнули в окно и начали быстро стравливать с третьего этажа. Семенов разразился благим матом в немом крике. Ночь была холодная и облачная. Рассмотреть что-либо было и так непросто, а в совокупности с растекающимся по крови седативным препаратом — практически невозможно. Семенов бросился к главному входу, собираясь сдать всех с потрохами. На вялых ногах он, петляя, шел по неосвещенной территории, ориентируясь лбом, налетая им на нерабочие фонарные столбы. — Зараза, — пробубнил Семенов, когда перед его взором предстало серое одноэтажное здание с табличкой «Морг». «Плевать, заберу флешку и обратно. Если хотя бы еще раз меня тронут, буду орать», — решил он, подходя к парковке, где его уже ждал целый ряд черных Хундаев. Номер Семенов не запомнил. Он начал действовать от противного и просто дергал за все ручки подряд, пока не наткнулся на снятую с сигнализации машину. Наконец одна из дверей поддалась, и Семенов попал в салон. Из магнитолы торчала заветная флешка, за которую он дернул изо всей силы и вырвал вместе с плохо установленной магнитолой. «Так тебе и надо, гад», — расплылся в хмельной улыбке Семенов и вдобавок к вырванной магнитоле вывел пальцем на пыльном лобовом стекле неприличное слово. *** Коварный препарат, который вкололи Семенову, действовал стремительно. Мужчина, словно завсегдатай рюмочных, еле добрался назад. Он уже был готов заснуть на этих теплых огромных трубах, которые тянулись вдоль всей территории, но на горизонте замаячила сплетенная из простыней веревка. Обвязавшись, Семенов дернул три условных раза, и его потянули наверх. Правда, почему-то не в то окно. — Ты кто? — спросили перебинтованные с ног до головы мумии из хирургического отделения, куда втянули Семенова. — Я из гастроэвлтвмлтдот, — промямлил что-то нечленораздельное Семенов. — Этот походу из психдиспансера сбежал, — сделал вывод один из пациентов. — Мжн я остнсь у вас? — умолял Семенов. — Нельзя, мы своего человека из магазина ждем. Сегодня в гастроэнтерологии кино показывают, мы хавчик ждем. Так что давай, иди отсюда. Семенов попытался объясниться, но не смог. Его вытолкнули назад в окно, и он чуть было действительно не стал новым пациентом хирургического отделения, летя вниз головой. Спас его возвращающийся с огромными пакетами больной, который смягчил приземление своим большим мягким телом и воздушной кукурузой. Наконец Семенов нашел нужный канат и, снова обвязавшись, дернул. Оказавшись в родном отделении, он вручил флешку Маслову, который уже наладил импровизированный кинозал. На стене растянули простыню, к ноутбуку подключили «одолженный» из класса проектор, в палату тем временем подтягивались новые знакомые Семенова из хирургии с чипсами и попкорном. Флешку вставили в ноутбук и включили первый попавшийся фильм с названием «Вскрытие». — А что за кино у тебя там? — спросил Вадик у Маслова. — Понятия не имею, ужастики какие-то. На экране и правда начались ужастики. После первых сцен у людей пропал аппетит, а спустя десять минут просмотра в напряженном молчании, Ваня решил нажать на «стоп» и изучить содержимое флешки. — Евгенич, ты нафига машину патологоанатома вскрыл? — в очередной раз растолкал он спящего Семенова. — В смысле — патологоанатома? — от медикаментов в крови Семенова не осталось и следа, а сон вышел вместе с холодным потом. — Да там сплошные видео со вскрытий. Я же тебе описал машину. — Да идите вы в баню со своей машиной! Со своим кинопоказом! Со своей флешкой! — заголосил Семенов, не в силах больше сдерживаться. Зарубцевавшееся язва начала разрубцовываться. — Тихо ты, все понятно, чего кричать-то… Ляг, отдохни, — начал успокаивать его Маслов. — У Вадика на ноутбуке есть какие-то фильмы, их и посмотрим. — Что?! — не верил своим ушам Семенов. — Да вы совсем, что ли, ох-ох-ох… — Задыхается, кажется, — крикнул Маслов. — Зовите сестру! Этой же ночью Семенова перевели в другую палату, где он спокойно проспал до самого утра. Новый день начался, как раньше — до появления в больнице Маслова. Семенов ел, пил, спал и выздоравливал, а происшествия прошлой ночи считал кошмарным сном. По больнице лениво расползались слухи о странных вандалах, которые напали ночью на машину патологоанатома и украли флешку с исследованиями и успокаивающей музыкой, а заодно обвинили человека в непристойных вещах, оставив надпись на стекле. Правда, потом проверили видеокамеры и оказалось, что патологоанатом приворовывает медикаменты по ночам, а надпись как нельзя точно подтвердила его сущность. Все возвращалось на круги своя, пока следующей ночью Семенова снова не разбудили. — Евгенич, я тебя по всему крылу искал, — нависла над ним физиономия Маслова. — Отстань, демон! — Ладно-ладно, прости за вчерашнее, понимаю, вышло некрасиво. Тут просто такое дело… У нас сегодня очередной кинопоказ. Приходи! — Я сейчас медсестре вас сдам, а завтра — главврачу! — Медсестру я тоже пригласил. И эту… эндоскопистку. Все уже в нашей палате, ждут начала, тебя одного не хватает. — Как это? Как у вас получилось? — вытаращил глаза Семенов. — Хорошая рекламная кампания. Вчера всем так понравилось, что нам разрешили по-тихому каждую ночь собираться. А эндоскопистка — это моя соседка по даче, я ей рассказал о твоем мужестве и уговорил прийти. Она ждет. — Правда? — просиял лицом Семенов. На радостях его язва рассосалась почти бесследно. — Правда. Только есть один нюанс. Вадика выписали сегодня. Нам ноутбук нужен с фильмами, а опыт в побегах тут только у тебя. Добежишь до круглосуточного магазина техники через дорогу? Мы тут скинулись на дешевенький ноутбук, после выписки оставишь его себе. Ну что, по рукам? Семенов не успел даже подумать, как его уже спускали на веревке вниз, а молочного цвета луна подсвечивала дорогу к новым ночным приключениям. Александр Райн

— Подпишите, пожалуйста, акт выполненных работ, — дрожащей от усталости рукой Миша протянул бумаги. — А ты что, уже всё сделал? — с вызовом спросил хозяин квартиры —здоровый как тот зеркальный шкаф, что Миша двигал по комнате в одиночку. — Да. Провода уложены, к автоматам подключены, штробы зашпаклеваны, — он ещё раз бегло оглядел комнату и коридор, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Проводка была в стенах, все автоматы подключены и подписаны, розетки и выключатели — на отмеченных местах. — А люстра? — указал взглядом клиент на большую коробку, лежащую в углу. — Люстра в стоимость оплаченных услуг не входит. — В смысле «не входит»? — голосовые вибрации клиента были такими сильными, что стеклопакеты занялись дрожью. Обливающийся потом Миша достал из внутреннего кармана бумажку с заказом клиента и начал зачитывать перечень работ. — Ты эту бумажку можешь себе в зaдницy засунуть. Пока люстру не повесишь, я тебе ничего не подпишу! Миша сделал протяжный вздох, колени его предательски задрожали, а во рту появилась такая сухость, что голос стал тихим и совершенно бесцветным. — Сборка, монтаж и подключение люстры — это отдельная услуга. Эта работа требует времени. В счёте её нет. Вы будете её оплачивать? — Ты хочешь сказать, что просто уйдёшь и оставишь меня без света?! — напряжение в словах клиента нарастало, голос приобретал физическую форму, превращался в хлыст, от которого щуплому, обессилевшему от работы, Мише хотелось забиться в угол. — Вы будете оплачи…? — Я ни xрenа тебе оплачивать не буду! А люстру ты повесишь. Миша украдкой глянул на свой телефон с треснутым экраном. На часах было десять вечера, на дворе суббота. Делать нечего. Если клиент не подпишет бумаги, работа не будет считаться принятой, контора не заплатит Мише деньги. Начнутся долгие разбирательства, а у него крeдит, сына в школу собирать, оплачивать коммуналку. Он опустил на пол чемодан с перфоратором внутри, достал из лежащей на полу сумки отвёртки, подошёл к коробке с люстрой и распаковал её. Внутри лежало что-то жутко дорогое и совершенно не поддающееся пониманию — как картины Босха. Инструкция представляла собой небольшой томик на английском, шведском и китайском языках. Миша сделал первое, в чём был совершенно уверен: просверлил дырку в потолке и вкрутил анкерный болт. Дальше начались танцы с бубном, молитвы и невидимые слёзы, которые капали внутри мастера. Он молча собирал люстру три часа и всё это время в его голове звучала одна и та же мысль: «ненавижу эту работу, будь проклята эта люстра, ненавижу эту работу, будь проклята эта люстра, ненавижу…». В конечном итоге композиция выглядела очень красиво и современно, правда, светила как-то тускло. — А чего света так мало? — удивился клиент. — Понятия не имею. Это же ваша люстра, — еле слышно произнёс Миша, собирая инструмент. — Может провода слабые? Электричества мало выдают? Вы, наверняка, покупаете самые дешёвые, а всучиваете как дорогие, — выплевывал клиент слова, пропитанные презрением. Миша умоляюще посмотрел на него. Акты были подписаны в половине третьего ночи, когда хозяин проверил каждую розетку, каждый автомат и каждый выключатель по три раза. Перед уходом Миша случайно наступил ему на ногу. — Ц, — досадливо цыкнул клиент, глядя на белый след, оставленный на начищенных до блеска туфлях. — Извините, — устало буркнул Миша. В этот момент люстра как будто стала гореть чуточку ярче. — Вали уже, — указал хозяин квартиры на дверь, и Миша свалил. Семья придирчивого клиента въехала в квартиру через неделю. Молодая жена первым делом оценила люстру. Она была вишенкой на этом торте, испечённом из современного ремонта и дорогой мебели. — Нравится? — гордо улыбаясь, спросил мужчина. — Очень. Затем она походила по комнате, зашла на кухню и в санузел. На протяжении всего обхода девушка не снимала пальто. — Слушай, а когда тут отопление дадут? — спросила она между делом. — Так дали же, неделю назад, — он подошёл к батарее и, дотронувшись рукой, резко отдернул её, обжёгшись. — Да? А так холодно, я аж дрожу, — она потёрла свои плечи. — Это просто от шока, — улыбнулся мужчина. В квартире было в этот момент очень светло. Люстра, кажется, начала работать на полную мощь. Через неделю он и сам почувствовал, что климат в квартире далёк от комфортного и решил нанести визит в управляющую компанию. Те проверили показатели, сделали расчёт по метражу квартиры и заявили, что температура должна достигать тридцати градусов. — Впору окна открывать, — отшутился председатель, после того как лично пришёл с термометром для проверки. Хозяин скрипнул зубами, но не смог больше ничего предъявить, лишь на прощание что-то буркнул о бардаке. Постепенно жильцы привыкли ходить дома в шерстяных носках и кофтах. Жена, правда, постоянно находилась в состоянии какого-то недуга: то зубы у неё разболятся, то температура под вечер пробьёт отметку в тридцать восемь, то волосы начнут выпадать, забивая слив в ванной. Муж тоже чувствовал дискомфорт: внезапно вылез геморрой, по ночам стал мучить гастрит, да и зрение, кажется, начало подводить. Но он держал это всё в себе. Со временем он стал замечать, что в момент какой-либо неприятности их квартира буквально сияла, словно залитая солнцем, и это жутко раздражало. Люстра горела так ярко, что глаза начинали болеть. Приходилось её выключать и сидеть в темноте. Он даже сменил лампочки на более тусклые, но и это не помогало. Как-то днём из-за плохого самочувствия он работал из дома. Это был день важной сделки, и мужчина занимался ею по телефону. В пиковый момент, когда всё начало идти не по плану, и заказчик стал «включать заднюю», лампочки на люстре ярко вспыхнули. Хозяин, продолжая разговор, подошёл к выключателю и несколько раз щёлкнул им, но люстра продолжала сиять. Чем больше заказчик в телефоне «закручивал гайки», тем ярче становился свет в квартире, словно он управлял им с той стороны линии. В решающий момент, когда сделка окончательно срывалась, словно рекордный окунь с крючка, энергосберегающие лампочки начали взрываться как новогодние хлопушки и осыпаться на пол горячим стеклом. Мужчина отпрыгнул в угол испуганной кошкой и сидел там около сорока минут в полной темноте, пока с работы не пришла его супруга. ― Может нам выкинуть эту люстру? ― спросила она у мужа на кухне. ― Да она стоит, как половина мебели! ― Ты видел, какие счета пришли за электричества?! Словно мы целую улицу освещаем. Мне не по себе от неё. Какое-то чувство, словно она вытягивает из меня жизненные силы и удачу, ― женщина говорила, а её голос дрожал. Мужчина смотрел в её глаза, обведённые чёрными кругами, трогал взглядом новые морщинки на молодом лице жены и понимал, что сам чувствует то же самое. ― Я поставлю самые дорогие лампочки и всё будет нормально. Она тяжело вздохнула: ― Не будет. ― Тогда я приглашу сюда этого yрoда, что вешал нам её, и спрошу, что он думает по этому поводу! Наверняка он что-то подкрутил в щитке. Она пожала плечами и ушла из дома. Она теперь старалась приходить лишь ближе к ночи, находя предлоги задержаться на работе. ― Алло! Ваша фирма мне электрику делала, ― он назвал адрес, ― пришлите мастера, который здесь работал. ― А он уволился, ― сообщил менеджер. ― Как уволился? Дайте его номер. ― Извините, не можем. В итоге, ничего не добившись, мужчина пригласил электрика из управляющей компании. Тот проверил всю квартиру, но лишь развёл руками ― всё в порядке. Прошло полгода. Жена исхудала, стала чаще оставаться у тёщи. Сам мужчина закрыл бизнес, устроился руководителем в какую-то шарашкину контору, где постоянно задерживали зарплату и нагружали работой. Дома всегда стоял холод, белые стены удручали, казались решётками камеры. В какой-то момент всё стало невыносимым, особенно этот раздражающий яркий свет. Однажды, когда мужчина обнаружил, что потерял кошелек со всей снятой с банковской карты наличкой, а люстра издевательски сияла, как новогодняя ёлка, он сорвал её с потолка и швырнул в стену, но она продолжала сиять. Тогда он раздавил ногами все лампочки, но в ответ загорелся каркас. Он начал кричать и ломать конструкцию. Чем сильней он выходил из себя, тем ярче становилось в комнате. В какой-то момент сами стены начали излучать свет. Тогда мужчина впервые схватил в руки молоток и принялся разбивать их, разыскивая замурованные провода. Он вырвал их все до одного, но квартира продолжала сверкать. Обессиленный, он схватил дрожащим руками телефон и начал искать номер того мастера, что делал ему проводку. Он обзвонил десятки номеров прежде, чем нашел нужный. ― Приди, прошу, сделай что-нибудь, ― мычал он в трубку. ― Я больше там не работаю, ― легко ответил Миша. ― Плевать! Я заплачу любые деньги. Только сделай так, чтобы свет перестал гореть! Электрик помолчал некоторое время, а потом удивленно ответил: ― Хорошо. Когда он пришёл по знакомом адресу и застал совершенно разбитую квартиру и точно такого же разбитого хозяина, то был немного шокирован. Клиент с заплаканными глазами буквально совал деньги электрику, чтобы тот начал работать. Миша заменил все провода, розетки и выключатели и за отдельную плату, как на том настоял хозяин, повесил всего одну лампочку — прямо так, на проводе. ― А тускло не будет? ― Ничего-ничего. Пусть будет. Перед уходом мастер услышал тихое искреннее: «Спасибо». ― Вам спасибо, ― усмехнулся он, засовывая деньги в бумажник, ― если бы не ваш заказ тогда, я бы никогда не уволился с этой чёртовой работы. Теперь работаю на себя, беру предоплату. Если чувствую, что клиент неадекватный, разворачиваюсь ещё в момент подписания договора. ― Ясно! Надеюсь, что теперь всё будет хорошо. И простите меня за прошлый раз. ― Принято. Миша вышел в коридор, абсолютно поражённый произошедшим. Он, разумеется, не поверил рассказу мужчины о люстре и решил, что тот просто тронулся рассудком после потери бизнеса. На всякий случай он подошёл к щитку на этаже, из которого шёл вводной кабель в квартиру и удивился еще больше: всё это время рычажок главного автомата был опущен. Он забыл его поднять в прошлый раз, да так и ушёл. В квартиру всё это время не подавался ток. Автор: Александр Райн

Ангел сидел на облачке и грустно смотрел вниз. Под ним, в суете миллионного города, Человек творил безумства и безобразия нарушал. С точки зрения Ангела. Ангелу было грустно и одиноко - очень хотелось в отпуск и не видеть всего этого… Шурррррр… Рядом, складывая хлопающие крылья, приземлился Ангел из соседнего отдела. - Здорово, коллега. Чего грустим? - Да вот, - указал рукой Ангел вниз, – наблюдаю. - И что? Лежит твой в гипсе на больничной койке. Но ведь живой же! Значит, справляешься покуда. - Ага. А ты цепочку представляешь, как он туда попал? Вчера поехал он на работу. А я-то вижу, что через три квартала, на светофоре, на его машину столб рухнет. В лепёшку машина. Задержать надо. Так я колесо спустил. Но нет, он же упёртый! Поймал такси, рванул. Чую, всё равно попадёт под раздачу - уже в такси. Лёгкое ДТП устроил перед светофором. Такси слегка поцарапал соседней машинкой. Так они в драку, вместо того, чтоб радоваться! Пока дрались - столб грохнулся. Никого не задел. Только тогда остановились, затылки почесали, выматерились, поржали и разъехались. Дальше вижу - такси в незакрытой люк влетит. Мой в результате угодит в челюстно-лицевую, потому что не пристёгнут. За километр до люка в стекло такси камешек направил. Лобовое в трещинах, ехать нельзя, мой матерится и бегом на работу. Напрямки, ага. Через стройку. А нельзя! Я ему и кошку чёрную через дорогу, и бабу с пустыми вёдрами, и голубей стаю, чтоб обгадили посильнее. Через плечо сплюнул, обтёрся и снова бегом. А там яма, листом фанеры прикрытая. На фанере мусор. Ну, мой и наступил… - Ну а ты что же, не мог сделать, чтоб он на работу в принципе не мог пойти? - Да я ему с вечера лёгкий понос устроил. А он – таблетки и отвар дубовой коры. Я ему - температуру и насморк, он - спрей в нос и снова таблетки. У него там, видишь ли, договора горят. Как будто они жизни стоят. И вообще, сам себе приключения ищет. Вот смотри: лежит в гипсе, радуется, что живой. Ну, так лежи и радуйся! Но нет, он же не успокоится! - А что? Ничего не вижу. - Щас, обожди. Сестричка зайдёт… О, видишь? Нет, ну ты видишь?! Он её по попке, и под халатик. А по коридору муж сестрички идёт с цветами, годовщина свадьбы у них сегодня. А муж – боксёр в полутяжёлом… Ну, вот. Готово дело. Всё таки и челюстно–лицевая тоже. Как я ни старался. - Да-а-а… Тяжёлый случай. Но ведь зачем-то тебя к нему приставили? - Да понятно, что не просто так. Молодой ещё. Ветер в голове. А через три года он открытие совершит в области переработки мусора. Революционное. Которое - в перспективе - полностью поменяет экологический фон планеты. Сильно зацепил его этот случай с мусором на стройке. А пока вот так… Слушай, ты, когда наверх доберёшься, скажи, что я два дня за свой счёт взял, ага? Отдохнуть мне надо, пока он лежит. И это… У тебя на примете нет толкового психотерапевта - послушать, пока приём ведёт? А то у меня, кажется, депрессия начинается. Другой Ангел грустно улыбнулся: - Веришь, был. До вчерашнего дня. Мой. Очень хороший психоаналитик. На этой почве с глузду и двинулся со своими клиентами. Сегодня сам в психушку угодил. - И что? Ты за трындюлями и новым назначением? - Зачем? Вылечится. И сам открытие совершит в психиатрии, как и твой, пока в психушке. Ждать буду момента, когда подтолкнуть нужно. Там, в палате с Наполеоном, лежит один - специально под моего. Он-то и подтолкнёт к нужной мысли. Мой его вылечит - даром, что сам пациент, и на этой основе и совершит переворот в сознании. - Мда-а-а-а… Неисповедимы пути Господни. Даже нам не понять. Ну, что? Тогда дедовским способом? По маленькой? Я тут бар неплохой знаю, мой захаживает. - А наверх как передадим? - Да ладно, чай, не казнят, поймут. Сами с ангелов начинали… © Алексей Клёнов