Свернуть поиск
Последний разговор.
— Ты, Серёга, не жилeц. Сам понимаешь. Скоро ночь, метель начинается. До утра здесь не продержаться.
Разговаривали двое. Один высокий, в чёрном полушубке, крепко стоял на лыжах, за плечом рюкзак и рyжьё. Второй полулёжа на снегу, смотрел на него снизу в верх. Рядом сломанная лыжа и неестественно подвёрнутая нога. Вокруг голая степь, ни деревца, ни кустика, только где-то далеко, почти у линии горизонта, тёмной полоской виднелся лес. Вечерело, усиливаясь, подвывал ветер, бросая колючие, пока ещё редкие снежинки.
— Сам понимаешь,- как бы оправдываясь, говорил высокий, — если бы в лесу, другое дело, там хоть костёр можно развести. А тут до леса полтора часа ходу. Мне тебя не дотащить.
— А ты пробовал? — устало спросил, лежащий на снегу.
— А тут и пробовать нечего,- переходя на визг, быстро затараторил другой. — Останусь с тобой, оба погибнем, была охота устраивать тут братскую мoгилy. Мне за компанию на тот свет совсем не хочется. А так хоть я живой останусь.
— Всегда чувствовал, что ты Генка, человек с гнильцой.
— Хватит тебе меня совестить! — Ещё бoльше распаляясь, и повышая голос, отвечал первый. — Это только в книжках всё ладно получается, а в жизни бывает всё наоборот. Человек человеку — волк. Вот как бывает. Я что ли виноват, что ты ногу подвернул. Я ведь не Александр Матросов, грyдью на амбразуру бросаться. Я не герой, понимаешь? Я простой советский человек.
— В том то и дело, что не советский…
Немного помолчав, Генка, вдруг резко выбросил вперед руку с лыжной палкой. Он ловко зацепил за ремень рyжьё Сергея, быстро оттолкнул орyжие в сторону. Заскользив по снегу, оно уткнулось в снежный холмик.
— Ты что творишь, гад? — возмутился лежащий, исподлобья глядя на него.
— А это так, для моего спокойствия. А то, кто тебя знает, малахольного, пальнёшь ещё со злости, мне в спину.
Потом махнул рукой,- чего, мол, время с тобой терять? — И трусливо опустив глаза, оттолкнулся лыжными палками. Заскрипел снег под лыжами и быстро набирая скорость, Генка покатил в сторону далёкого леса. Полулёжа, Сергей смотрел вслед удаляющейся фигуре, пока она не исчезла за снежными холмами.
— Человек человеку — волк. — Мысленно повторил он, и добавил,- вот так живёшь с человеком рядом, а до конца и не знаешь, что он из себя представляет.
А через некоторое время, завыл ветер, снег усилился, застилая всё вокруг. Вдруг, из далека донёсся вой. Волчий вой. От которого крoвь стынет в жилах. Рyжьё! Спохватился Сергей. Надо дотянуться до него. Патронов хватает. А вот его любимый двуствольный «Зубр», лежит в паре метров, уткнувшись стволами в сугроб. Он попытался повернуться к нему, напрягаясь из последних сил. Но острая бoль, так резанула, что в голове всё потемнело, и чуть не потеряв сознание беспомощный человек, прекратил, дальнейшие попытки, добраться до орyжия.
Превозмогая себя, Сергей смотрел, как сквозь пелену снега, к нему медленно приближается несколько тёмных пятен, которые с каждой секундой становились всё бoльше и отчетливей.
— Волки. — Удивляясь своему спокойствию, прошептал он. — Вот и cмeрть моя…
И вдруг, бoльно резанув, ком подкатил к горлу.
— Мама! Как же она без меня?!
В двух шагах от него стояли волки. Их было шестеро: могучих, сильных, безжалостных хищников. Впереди вожак, с отстреленным левым ухом, пониже ростом чем остальные, видимо волчица.
— Где-то я тебя видел? — Мелькнула мысль, прежде чем Сергей провалился в глухую, вязкую темноту.
* Верный.
Говорят, в последние секунды, у человека перед глазами пролетает вся его жизнь. Вот и Сергей увидел себя мальчишкой, бегущим в летний солнечный день, с друзьями к озеру. Рядом с ним, не спуская с него глаз, его пес по кличке Верный. Имя своё он получил не зря. Ни на минуту не оставлял своего хозяина без присмотра. Шумная ватага ребят, поднимая тучи брызг, ринулась в воду. Сергей заплыл дальше всех и тут, под громкий смех и крики друзей, в воду бросился Верный. Друзья хохочут:
— Давай, вылезай! Нянька за тобой прибежала!
А верный доплыв до него, схватил зубами за кисть руки и потянул к берегу. Держал крепко, но не бoльно. Под улюлюканье ребят, довольный собой Верный, вытащил Сергея на берег, и радостно запрыгал возле ног.
Верный любимый пес Сергея, беспородный, но довольно высокий и сильный, с широкой грyдью и крепкими лапами. Непропорционально крупная голова, с умными глазами, чем-то напоминала волка. Хозяина своего любил безмерно. Иногда эта любовь переходила все границы.
Однажды, Сергей пошёл на рыбалку, и пёс увязался за ним. На берегу, найдя свободное место, между рыбаками, он как положено, размотал удочку и сделал заброс. Когда поплавок коснулся воды, Верный решив, что хозяин, с ним играет, со всего размаху, бухнулся в воду, чтобы принести поплавок обратно. Распугав всю рыбу и услышав от рыбаков кучу трёхэтажных, довольный пёс принес Сергею пожёванный поплавок. С тех пор, подходя к пруду, он говорил, глядя собаке в глаза:
— Домой! Иди домой.
Верному не надо было повторять два раза, он, печально опустив глаза, поворачивался и нехотя, бежал к дому.
Потом в его памяти, промелькнули события позапрошлого лета. Сергей с двумя oxoтниками преследовали волков. Двух удалось зacтрeлить, а вот третья вoлчица, оставляя следы крoви, ушла от них. Пытаясь спасти свой выводок, она хотела перепрятать волчат в другое место, но не успела и невольно навела oxoтников на своё логово.
И вот, трое мужчин стояли, думая, что делать с пятью волчатами, которых они вытащили из-под корней упавшей берёзы. А те, сбившись в кучку, то пищали, то пытались смешно рычать.
— Да пристрелить их надо! И все дела – сказал Генка. – А то вырастут, потом гоняйся за ними.
— Ну ты, – загородил их собой Сергей – они же ещё малыши.
— Да ты что? Серёга такой трусливый, давай я это сделаю, – настаивал Генка.
— Зато ты, как я погляжу очень смелый, против щенят с рyжьём не боишься. А ты встреться с одним из них, через год тогда и покажешь свою храбрость.
— Да не спорь ты с этим малахольным, –- вступил в разговор третий, – давай лучше за волчицей, видишь крoвь на траве. Хорошо её зацепили, далеко не уйдёт. А эти без неё и сами подохнут.
Когда oxoтники удалились, Сергей присел возле притихших волчат.
— Ну что мне с вами делать, пацаны?
Сбившись в кучу, они притихли слушая, звук исходящий от странного существа, издающего опасные, совсем нелесные запахи. Вдруг у Сергея холодок пробежал по спине и чувство опасности заставило его резко обернуться. Из-за ствола стaрoй берёзы, на него стальным взглядом смотрела волчица. Левое ухо у неё было отстреляно, и по голове стекала струйка крoви, но, судя по запёкшимся пятнам на шерсти, уже не такая сильная как в начале.
Сергей встал, машинально подняв рyжьё. Волчица отступила назад за ствол дерева.
— Да ты мать, умная – прошептал он, немного успокаиваясь – да и рaнa у тебя, как я погляжу, пустяковая.
— Ладно, ладно – сказал он, опуская рyжьё – забирай своё потомство, да перепрячь по надёжнее.
Потом пятясь назад, стал медленно, без резких движений, отходить к окраине лесочка, не спуская взгляда с хищника. Волчица снова вышла из укрытия и сделала несколько шагов вперед. Потом остановилась и внимательно следила за удаляющимся человеком, словно cтaраясь его запомнить.
— Волки.
Было тихо. Метель закончилась, лишь редкие снежинки крyжились кое-где. Сергей, лежал уткнувшись, в чей-то тёплый шерстяной бок и теребил руками грyбые космы волос. Ещё не придя в себя полностью, улыбнувшись, подумал:
— Верный! Ты со мной, Верный.
И тут сознание как ножом, полоснула страшная мысль:
— Я же yмeр! А Верного, несколько лет назад, зacтрeлил пьяnый oxoтник, приняв его за волка.
Но шерсть, настойчиво продолжала щекотать лицо. Окончательно приходя в себя, Сергей открыл глаза, приподнял голову. И тут же застыл, не веря своим глазам. Он лежал рядом с волком. Нет не просто рядом, а в обнимку с ним. Он осторожно осмотрелся. Да не с одним волком. Вокруг него, вернее прикрывая его, лежали припорошенные снегом хищники. Сергей боялся не то, что пошевелиться, боялся дышать.
— Это что же, вы всю ночь, меня грели? –пришла в голову бредовая мысль.
Но тут же, подленький внутренний голосок прошипел:
— Как же тебя грели, держи карман шире. Они себе завтрак грели.
Услышав, что человек проснулся, звери стали по одному пониматься на ноги, стряхивая с себя снег. Последней поднялась одноухая волчица, которая лежала на его ногах. Волки собрались вокруг неё, мощные, широколобые, скуластые настоящие хозяева леса.
— Ничего у тебя пацаны то вымахали,- подумал Сергей, глядя на них.
А волчица, спокойно поглядев на него, развернулась и не спеша побежала в сторону далеко виднеющихся деревьев. Волки, выстроившись цепочкой, поспешили следом за ней. Ошеломленный человек, провожал их глазами, всё ещё боясь пошевелиться.
Нога! Странно, нога уже так не бoлeла и к своему удивлению, он, попытавшись встать, устоял. Потом доковылял до рyжья, взял его и опираясь на него, сделал несколько шагов.
— Я могу идти – радостно подумал он – если пояс из собачьей шерсти лeчит, то тулуп из волчьей, делает чудеса – попытался пошутить он.
Осторожно ступая, двинулся в противоположную сторону, от убежавшей стаи. Нужно идти. Идти сколько хватит сил. Наверняка нас уже ищут. Он не помнил, сколько прошёл, но наконец услышал выстрелы, а потом и чьи-то крики. Сквозь слёзы застилающие глаза, увидел спешащих к нему людей.
— Он здесь! Он живой! – услышал он крик, переходящий на визг. Это кричaл его двоюродный брат Матвей. И в туже секунду, подлетевший Матвей, со всего размаху, сбил Сергея с ног. И оказавшись сверху, безжалостно трепал за плечи, вдавливая в сугроб, беспомощного брата, продолжая визжать от радости:
— Живой! Живой, чертяга!
— Да слезь ты с него – возмутились подъехавшие мужики – задушишь ведь.
Сергея поставили на ноги. А Матвей, ни как, не желающий успокоиться, то обнимал его, то тыкал кулаками под рёбра.
— Живой брательник, живой!
Сергей стоял глупо улыбаясь и не узнавал своего брата. Обычно угрюмый сдержанный, лишнего слова не скажет, а слезу из него и подавно не вышибешь. А тут радовался как мальчишка, периодически, размазывая слёзы по щекам.
Вот, так живёшь с человеком рядом, а до конца и не знаешь, что он из себя представляет – опять подумал Сергей.
— Живой, братуха, хоть ты живой – продолжал радоваться он.
— Что значит, хоть я живой – еле ворочая языком, спросил Сергей.
Матвей, помрачнев, нехотя стал говорить:
— Понимаешь, час назад в овраге Генку, нашли. Свалился он туда, да видать шею свернул, так не приходя в сознание, поди и пoмeр. Всю ночь и пролежал там, снегом засыпанный, еле нашли.
Кто-то из мужиков трижды выстрелил в воздух, подавая сигнал и вдалеке затарахтел мотор, приближающегося снегохода. Когда он подъехал, Сергея, как ребёнка, подхватили на руки и уложили в кузов, плотно закутав в овчинный тулуп.
— На вот, выпей живой водицы – хлопотал неугомонный Матвей – наливая в стакан cпирт.
— Волки! – вдруг крикнул кто-то. На какое-то время все замолчали, глядя, как далеко, почти у линии горизонта, тёмными точками удалялась волчья стая.
— Ну Серега! Ты везунчик – восхищенно заговорил Матвей – пургу пережил, да ещё и волкам не попался. Хорошо, что они тебя не нашли.
— Хорошо! – проваливаясь в сон, пробормотал он, выпитый cпирт сделал своё дело – ХОРОШО! ЧТО НАШЛИ!
Сергей спал, укутанный в тёплый овчинный тулуп. Он не слышал свиста встречного ветра, дребезжащего тарахтения мотора, не чувствовал, как снегоход подпрыгивая на сугробах, толкал его то в один, то в другой борт. Лишь, улыбаясь во сне, теребил жёсткую овчинную шерсть и еле слышно шептал:
— Верный, ты со мной? … Верный! …
Автор: Павел Буташ Попов
0 комментариев
0 классов
Бабка по кличке Штирлиц.
Бабка Лыкова была бабка злая. В доме она имела кличку Штирлиц, потому как следила за всем и всеми.
С утра спускалась со своего этажа и начинала бранить встречного. Дескать, эдакий раз-эдакий, чего грязи нанес в подъезд? И откуда только видела, грязь-то вся на первом этаже осталась, а встреча на третьем случилась. Сосед привычно огрызался, что устал с ночной, бабка презрительно щурилась и продолжала свой путь.
Дальше доставалось от Штирлица дворничихе. За недостаточное рвение к работе. Та уж и не пыталась вступать с Лыковой в спор. Жалобу еще накатает. И вообще, отшибленная она.
Зимой, вон что учудила: возмутилась, что двор песком не посыпают, и чуть не в халате усвистала куда-то. Все подумали, в ЖЭК побежала жалобу строчить, а она через час приехала на экскаваторе с полным ковшом песка. За рулем, между прочим, или что там у экскаватора. В том самом халате.
А рядом веселый экскаваторщик притулился. На глазах у всех выскочил, руки протянул, бабку из кабины вынул бережно. Свое место занял, козырнул на прощанье, «Рад знакомству, Тамара Николаевна, обращайтесь, если что,» — и отбыл. А бабка на всех зыркнула, как водится, и к себе на этаж пошла, на пятый.
Потом до конца зимы следила, чтоб песком посыпано было. С такой упоротой связываться себе дороже.
Ее даже ребятишки не дразнили за глаза. Потому что заметит, да проведет воспитательную беседу. А то и вовсе хворостиной вытянет. А уж как Лыкова ребятню не любила. Постоянно напускалась, то цветы ей в палисаднике вытоптали, то окурков на площадке набросали. То матерятся под окном. Хотя на это она и сама мастерица была. Странно даже, где набралась. Вроде всю жизнь в школе проработала, завхозом. Должна какая-то интеллигентность быть. Да где там.
Вовка с третьего этажа в начале 90-х почти новенькую «Вольво» пригнал, всем двором любовались. А Лыкова вышла поутру, глянула на машину недобрым глазом и спрашивает: «И кто эту хренату на детскую площадку вкорячил?». А там только одно колесо немного заехало. Вот такой человек.
Особенно от нее Мишка с 4 этажа страдал. У него квартира как раз под бабкиной была, досталась в наследство от деда. А бабка Лыкова со второй дедовой женой в подружках была. Мишка выждал сколько положено, и попросил вдову очистить помещение, а сам въехал.
Лыкова им сразу заинтересовалась, с переезда.
— Чего эт, ты, мил человек, всю лавочку своими узлами занял? И дорогу машиной перегородил? Вдруг скорой к кому надо будет?
Мишка тогда культурно-вежливо попробовал отбрехаться, все-таки соседка. Да без толку. Поймает его Лыкова у подъезда и спрашивает, чего окна не моет. «Не ваше это дело, Тамара Николаевна» — твердо отвечает сосед, а бабка без угомону: «Дом позоришь, зрение портишь, пылюкой дышишь, не будет тебе счастья!»
Мишка машину купил, Лыкова тут как тут: «А техосмотр прошел? А масло менял? А резина чего лысая?» И какая тут радость, одни мысли, что надо и техосмотр пройти, и масло поменять, и резину купить. Правда, раз она Мишкину ласточку спасла. Наркоманы местные полезли, покататься хотели, пока Мишка в отпуске был. Но бдительная соседка их так громко и отчетливо материла с балкона, что те быстро ретировались.
Мишке про это рассказали, как приехал, он кое-как нашел в себе силы «спасибо» при встрече с Лыковой сказать. А бабка за свое:
— Ты, дружок, дежурство по подъезду пропустил, так что 2 недели подряд площадку мыть будешь.
Но это еще куда ни шло. Стал вот с девушкой жить. Красивой как картинка. Весь домой головами качал, удивлялся, где такую отхватил. Мишке лестно было, что говорить.
Одна Лыкова: «Не будет тебе с ней счастья, собаку лучше заведи.» Он вспылил тогда, выложил бабке всё, что двор про нее думал. А он на него своим взглядом глянула, вздохнула, сказала: « И что ж вы все счастье на удовольствия меняете...» И на этаж свой потихоньку пошла.
А Мишке как-то муторно стало на душе. Все-таки пожилой человек, труженик тыла. Ну характер скверный, но ведь зла-то никому и не делала... Неловко ему стало перед бабкой. Как-то загладить вину захотелось. Хоть она тоже хороша, такое ляпнуть, да он счастливее, чем сейчас с Наташкой и не бывал никогда. Вот и не хотелось, чтоб это счастье даже такая мелочь портила. Тут и случай подвернулся, 8 марта на носу. Мишка торт купил, цветы, и к бабке.
— Позвольте Вас, уважаемая Тамара Николаевна поздравить. Спасибо Вам за ваше неравнодушие, за цветочки под окном, за песочек на льду.
— Ну и тебе спасибо за поздравление, — бабка взяла цветы и торт. Посмотрела внимательно:
— На деда ты сильно похож. Хороший человек был. А собаку заведи. — И дверь закрыла.
Все-таки, что-то у нее с мозгами, возраст, наверное. Зациклилась на этой собаке.
Но мысль зародилась. Однако не до собаки тогда Мишке было. Жениться собирался, переезжать в большую квартиру. Счастливым быть. Может, и детишек завести.
Только бабка злая права оказалась. Не было счастья. В новый дом переехали, ругаться начали. Мишка сначала думал, из-за ремонта. Все ругаются, это нормально. Вот будут дети, тогда и семья сложится. Но не получалось. А потом он в мусорке пачку от противозачаточных нашел.
Обалдел, скандалить хотел. А потом одумался. Ну не хочет Наташка, как уж тут заставишь... Надо, видимо, подождать, пока дозреет. Все-таки она на 7 лет моложе.
Но собаку завел. Лайку. По кличке Малыш. Слава те, господи, спасибо тебе, бабка Лыкова.
Малыш его от петли и спас, когда Наташа сказала, что уходит. Она многое тогда сказала обидное. Что условий ей не создал, в старой квартире даже воды горячей не было. Что на моря не возил. Что не развлекал, подарков дорогих не дарил. А еще думал, что она в такой нищете рожать будет. Нет. Она нашла приличного мужчину. Состоятельного. Который ее ценит по достоинству.
Мишка метался по опустевшей квартире, а Малыш заглядывал хозяину в глаза и тихо поскуливал. На улицу хотел. Ну Мишка вывел его, собака-то ничем не виновата. А Малыш тряпку какую-то проглотил. Тут уже не до своих переживаний Мишке стало, поехали в ветеринарку. Наркоз, операция, выхаживание.
Ожил собакен. И Мишка тоже. Пришел за этот месяц в себя слегка. И все чаще бабку злую стал вспоминать. Права она была, ох, как права. Отблагодарить ее надо. Но пока главное — Малыш.
Один раз, когда с ним гулял, познакомился с дамой. «Анна, а это Малышка», — представилась та. Посмеялись. Так и закрутилось, завертелось. У Малыша с Малышкой, а потом и у него с Аней. Поженились. И стали ждать малыша.
Цветы посадили у подъезда. Гуляли с собаками. По вечерам долго уютно молчали. Переделали ремонт. Тихо и мирно спальня-будуар превратилась в детскую.
На душе стало светло, только иногда вспоминал Мишка бабку Лыкову. Жива ли... Дай ей бог... Все-таки отблагодарить ее надо.
Ночью Мишка спал плохо. Проснулся рано, взял собак и пошел выгуливать. Город спал. Малыш с Малышкой наперегонки носились по улицам, а ноги сами вели Мишку к старой квартире. Сказать спасибо бабке. Штирлицу. Совести дома. Тамаре Николаевне.
Он велел собакам ждать его и вошел в подъезд. Сердце странно забилось. Влетел на 5 этаж и позвонил в квартиру Лыковой. Не открывает. Спит, что ли...
Внезапно снизу донесся вой Малыша.
— Тамара Николаевна, — позвал Мишка и еще раз позвонил. В подъезд вбежал Малыш и начал с громким лаем скрестись в дверь. Мишка внезапно разбежался и вынес дверь плечом.
Планировка была ему известна прекрасно. Тамара Николаевна лежала в кровати бледная и, кажется, не дышала. Мишка растерялся. А вот Малыш нет. Он настойчиво бил лапами по балконной двери. Правильно, нужен свежий воздух! И скорая. Мишка пришел в себя и начал активно действовать.
Через несколько дней местная газета опубликовала заметку: «Собака спасла жителей дома на улице Горького». Статья сопровождалась фото неведомого Мишке бультерьера.
«Житель дома №8 по улице Горького решил своими силами заменить газовую колонку. Его действия привели к утечке угарного газа. На счастье жильцов подъезда, рядом выгуливал свою собаку мужчина, пожелавший остаться неизвестным. Пес учуял газ, и своими действиями указал хозяину на опасность.
В результате отравления была госпитализирована проживавшая над виновником происшествия пенсионерка. В настоящее время ее жизни и здоровью ничего не угрожает Жители дома очень благодарны собаке и ее хозяину.», — прочитал Мишка и подумал, что спасла всех Тамара Николаевна. В очередной раз навела в подъезде порядок. Пусть и с помощью Малыша.
А Тамара Николаевна смотрела из больничного окна на надпись на асфальте: «Спасибо за все! Дом №8». Тумбочка ломилась от фруктов и сладостей. Лыкова их не любила. «Что за пищевой разврат!», — презрительно смотрела она на пирожные. И старательно угощала «развратными» гостинцами соседей по палате, медсестер и санитарок. Последних особенно старательно. Потому что, гляньте, какая чистота кругом!
Автор Мария Гушкан
0 комментариев
0 классов
Ангел Смерти
Вася Обмороков был не самым успешным ангелом: слабеньким, бесхарактерным, трусливым, рассеянным. На фронт для борьбы с силами зла его не взяли из-за плоскостопия и куриных крыльев, которые позволяли взлететь разве что на забор. В хранители тоже путь был закрыт с тех пор, как он потерял троих подопечных за одну неделю.
― Тебе доверили президента! ― орал на него начальник, подавляя военный переворот, который произошёл по вине горе-хранителя.
― С кем не бывает… ― обижался Вася, когда его увольняли.
В итоге Васю сделали ангелом смерти. Работа, с которой, по мнению руководства, справится даже студент.
Первые годы Обмороков имел дело исключительно с попугаями и хомяками — и то умудрился случайно перепутать документы. Теперь у одной семьи появился фамильный хомяк, который уже восемь раз выходил на пенсию и стал причиной нервного расстройства у деда: тот, наглядевшись на долгожителя, начал питаться одной травой и построил на даче гигантское беговое колесо.
Наконец Васе решили доверять реальные дела. Косу, правда, дать побоялись. А когда Вася спросил, чем ему «косячить», вручили секатор и отправили раздавать людям душевный покой.
Обмороков приехал на первый адрес с жутким опозданием. Душа уже час слонялась по квартире и всё осознала.
― Соболезную, ― произнёс запыхавшийся Вася, когда поднялся на четырнадцатый этаж по лестнице: лифт не был рассчитан на ангелов, а летать он так и не научился.
― Себе пособолезнуй, ― усмехнулся ныне почивший Павел Аркадьевич, глядя на задохлика в балахоне размера «мама, я подрос».
― Пойдёмте, нам пора, ― заупокойным голосом произнёс Вася, пропустив оскорбления мимо ушей.
― Куда пора? ― искренне удивился мужчина.
― На тот свет ― куда же ещё, ― протянул ангел смерти свою костлявую руку.
― Чего-о-о? ― возмутился Павел Аркадьевич. ― Делать мне больше нечего!
― Но вы же умерли! ― Вася чувствовал, как первое дело затягивается и уже надо бы ускориться, чтобы успеть на следующее.
― С чего ты взял? ― призрак скрестил руки на груди и сделал вид, что не понимает, о чём речь.
― Да вот же ваше тело на полу! ― начал выходить из себя Вася.
― Это не моё! ― отвернулся дух.
― Как это не ваше? А чьё тогда?
― Не знаю, кто-то подкинул. Сами не видите, что ли, какой у него страшный подбородок? У меня не такой квадратный! А эти щёки как у мопса? А нос как корнишон? Ну нет! Я же не такой толстый и лысый. Жалкая подделка!
Обмороков чувствовал, что теряет контроль над ситуацией. Раньше его посылали попугаи, но с ними он кое-как научился справляться ― ловил сачком. А этого чем ловить? Сетью?
― Но послушайте, там хорошо, там все ваши родственники!
― Тьфу ты! Вот теперь точно не пойду! Не хватало ещё с этими хапугами и мозгоклюями снова повстречаться. ― Мужчина отходил от ангела всё дальше.
― Я применю силу! ― Вася в отчаянии достал секатор.
― Я тебе смородина, что ли? ― ухмыльнулся мужчина.
― Но вам нельзя оставаться, вы же застрянете тут и будете неприкаянным! Начнёте с ума от скуки сходить, новых жильцов пугать…
― Каких ещё новых жильцов? ― нахмурил брови Павел Аркадьевич.
― Ну тех, что будут жить тут после вас. ― Вася вдруг осознал, что ляпнул лишнее.
― Значит, говорите, можно их пугать? ― задумался мертвец.
― Нельзя! Нельзя пугать! Слушайте, у меня график, процент невозврата, отчётность… Давайте уже пойдём, ― ныл Вася, то и дело указывая на дверь.
― Я не хочу! ― поставил точку мужчина.
― Но меня же уволят…
― А вы никому не говорите.
― Да как же я не скажу? Нужно ведь документы сдать! ― рухнул на стул отчаявшийся Василий.
― А что там требуется, в этих документах?
― Ну-у-у, подпись ваша.
― И всё, что ли? ― обрадовался мужчина.
― Ну ещё подпись и печать заверяющего, но там такой поток документов, что они часто не смотрят. У меня так сорок призраков попугаев улетело, а по документам все на том свете. Хорошо, что неговорящие были, а то начали бы людей с ума сводить.
― Так давайте я распишусь, и всё!
― Ага, а потом начнёте людей пугать, и я из-за вас нагоняй получу. ― Обмороков грустно щёлкнул секатором и случайно откусил покойнику палец на ноге. ― Ой, извините, ― попытался он приделать палец на место.
― Вот! Теперь вы мой должник, ― потёр руки мужчина. ― Я ставлю подпись и обещаю, что никого пугать не стану, а вы ухóдите.
― Точно никого пугать не будете? ― жалобно посмотрел на Павла Аркадьевича Вася.
― Честное привиденьское! Теперь хоть смогу спокойно смотреть хоккей, футбол, биатлон и не беспокоиться, что завтра на работу, ― радовался мужчина.
Ангел улыбнулся и протянул бумаги.
***
Следующая отправка у Васи была в музее.
― Вы что? С ума сошли? Я? На тот свет? Да я же этого момента сорок лет ждал! ― встретил его призрак пожилого музейного экскурсовода.
― Да что ж вы, сговорились все, что ли? ― плакал Обмороков.
― Нет-нет, послушайте, я никуда не уйду. Это такой шанс. Тут же все самые знаменитые призраки. Этот дом, между прочим, принадлежал множеству поколений писателей, художников, поэтов! ― благоговейно лепетал старый экскурсовод. ― Знаете, сколько их тут умерло? О-о-о, десятки! И они все здесь! Я слышал, как они ходят, шепчутся, а теперь ещё и увижу их! ― экскурсовода буквально распирало от счастья.
― Перестаньте! ― Вася топал ногой и размахивал секатором. ― Вы должны успокоиться! В смысле упокоиться!
― И не подумаю! У меня столько вопросов. Как же я упокоюсь, если никто не даст на них ответы? А мои поэмы? Да я всю жизнь подражал знаменитому Лебедеву, а теперь лично смогу спросить его мнение.
«Только не это, только не это», ― шептал прячущийся за шкафом призрак Лебедева.
― Идите, идите с миром, а меня оставьте тут, ― настаивал экскурсовод.
― Ну поставьте хотя бы подпись, ― ангел смерти дрожащей рукой протянул бумаги.
― Разумеется! Всенепременно! ― мужчина достал перо и поставил закорючку в документе.
«Да кто будет проверять за мной? Тысячи людей умирают ежедневно! Зато по бумагам план выполняется».
С этими мыслями Вася добрёл до последнего на сегодня объекта. Остальные сто двадцать душ перенеслись на завтра.
Вася успел вовремя. Старушка лежала при смерти на больничной койке. Зигзаги её сердцебиения на кардиомониторе постепенно выпрямлялись, дыхание становилось редким, она начинала видеть другой мир и Васю.
― Кто вы? ― спросила женщина.
― Я пришёл, чтобы забрать вас на тот свет, ― произнёс Обмороков.
― Я умираю?
― Да, к сожалению, это так.
― Но как же мои внуки? Они не пришли, чтобы попрощаться. Разве я могу вот так просто уйти, не сказав напоследок, как сильно люблю их? А моя кошка? А как же все мои друзья? ― Женщина пустила слезу, и у Васи начало сжиматься отсутствующее сердце.
― Ну… Ну, хотите, я сделаю так, что вы ещё немного поживёте.
― Ой, а сколько? ― заулыбалась старушка, глядя в добрые глаза ангела.
― Ну… годик.
― Два. А лучше три! ― Женщина схватила Васю за руку и сжала так крепко, что он выронил секатор.
― Хорошо, два с половиной года. Вам же хватит этого, чтобы со всеми попрощаться?
― Более чем! Так я точно не умру?
― Сто процентов. На два с половиной года можете расслабиться полностью, ― улыбнулся ангел.
― А в следующий раз тоже вы придёте? ― спросила с надеждой в голосе бабушка.
Вася кивнул, и через мгновение на мониторе снова запищала жизнь.
― До свидания, ― попрощался ангел.
― Ага, ― сказала старушка и захрапела.
***
Прошла неделя. Вася гордился собой: он прекрасно справлялся с делами и был уже на пути к тому, чтобы ему выдали косу или хотя бы штыковую лопату.
― Обмороков, ко мне в кабинет, живо! ― рявкнул начальник, когда Вася вытирал со штанов пролитый кофе из автомата.
Вася зашёл в кабинет, и стало ясно, что архангел не в духе. Это было видно по тому, как линяют его крылья и лопаются от злости капилляры на глазах.
― Какого Иешуа ты устроил? ― крикнул начальник и ударил огненным мечом по боксёрской груше.
― Что устроил? ― дрожащим голосом прошептал Вася.
― У тебя, Обмороков, одна задача: пришёл, увидел, проводил! Так что же, скажи мне, тут сложного? ― он грозно зыркнул на Васю.
― Ничего…
― Ничего? Тогда почему после тебя снова какие-то проблемы?
― А что случилось-то?
― Что случилось? Так, ничего, ерунда. Всего лишь куча неупокоенных душ! Один день и ночь хоккей смотрит, мешая соседям спать. Люди знают, что сосед умер, но каждый вечер слышат, как из его квартиры телевизор орёт. Да и сам призрак не прочь периодически поорать. А ещё пиццу заказывает и не расплачивается! Пугает курьера и ржёт как идиот.
Второй твой товарищ ходит по музею и средь бела дня достаёт посетителей стихами! Прикидывается, будто он мёртвый поэт Серебряного века! Своей графоманией довёл бедного Лебедева до истерики. Тот теперь бросается на людей и просит повторно убить его, а ведь у него контракт на жизнь в музее ещё в течение двухсот лет. А эта женщина…
― А что женщина? ― обиженно буркнул Вася. ― Она же просто хотела повидаться с родными перед уходом. Что такого?
― Что такого? С родными? Нет у неё никаких родных! Это преступница и рецидивистка! Она в больницу попала с огнестрелом, когда напала на сотрудников охраны в аэропорту. Пыталась провезти наркотики. А теперь, благодаря тебе, она ещё и банки взялась грабить! Ходит вооружённая и даже от пуль не скрывается. Прыгает со зданий без парашюта, уходит от полиции под водой без акваланга. В общем, этот терминатор в берете развлекается как может. И всем рассказывает, что она бессмертна на два с половиной года.
― Ну. Я… Это…
― Обмороков, есть же инструкция! Ну почему ты так халатно ко всему относишься?
― Но ведь я как лучше пытался... Они все очень не хотели уходить, а кто я такой, чтобы настаивать?
― Да уж, настаивать ты точно не мастак. Хорошо, что мы тебя не в маркетинговый отдел запихнули, а то бы в раю сейчас два с половиной Адама бродило. Знаешь, с этим твоим милосердием и слабохарактерностью мы тебя всё же с должности снимаем!
― И куда я теперь?
― Дай подумать… У тебя как с прицельным огнём?
― Да так… Непонятно как-то.
― Ну и славно. Побудешь купидоном, ― заключил начальник и хлопнул ладонью по столу в знак утверждения на должность.
― Купидоном?
― Да. Ты же не против?
― Нет, ― пожал плечами Вася.
― Лук и стрелы получишь на складе, списки влюблённых — у секретаря.
― Подождите! Но вдруг я промахнусь? Вдруг по ошибке буду попадать не в тех?
― С любовью проще. Там всё можно списать на страсть и судьбу. Главное, пятьдесят процентов плана выполняй, чтобы население стабильно прирастало, — начальник задумчиво почесал подбородок и добавил: ― Начни, пожалуй, с хомяков, а через пару лет посмотрим.
Автор: лександр Райн
0 комментариев
0 классов
Несмотря на громкое имя, отель «Созвездие» с натяжкой дотягивал до двух звезд по уровню сервиса. На онлайн-картах у него была лишь одна звезда, да и та накрученная. А единственной знаменитостью, переступившей порог отеля, оказалась солистка полулегального хора «Досрочно освобожденные». Впрочем, и она заметила, что в тюрьме чувствовала себя в большей безопасности, чем в этих стенах.
Отель трижды горел, причем без всякой причины. Поговаривают, что его поджигали демоны прямиком из ада, — как главного конкурента. Раз в месяц в отель наведывалась санитарная инспекция с целью открыть какой-нибудь новый химический элемент или аналог пенициллина в воде бассейна. Полотенца, туалетная бумага и прочие средства гигиены были здесь такими дешевыми, что клептоманы приносили их с собой и оставляли для будущих жертв сервиса. А Wi-Fi отель вообще воровал у ларька с шаурмой через дорогу. Про остальное и говорить страшно.
«Созвездие» давно должно было засосать в черную дыру капиталистического краха, если бы не спортсмены из глубинки, селившиеся здесь во время соревнований, неприлично дешевые бригады, которых сюда прикомандировывали из самых дремучих углов мировой географии, и люди, угодившие в очень… очень трудные жизненные ситуации.
По словам очевидцев, в тот судьбоносный день гостью принесло облако термоядерных духов, сигаретного дыма и чистейшего пафоса. Ее пестрая одежда могла вызвать эпилептический припадок даже у слепого, а маникюр был таким длинным, что им можно было подстригать кусты.
Так вот, двери «Созвездия» открылись, на порог зашло подобие разобранного кубика Рубика на шпильках и, качая бедрами, подошло к ресепшен, где как раз спала менеджер Анна Аркадьевна. В отеле ее прозвали Пальчиковой батарейкой — из-за отсутствующих точек в инициалах на бейджике и способности быстро разряжаться при малейшей нагрузке.
— Guten morgen, миледи, — разбудила ее гостья своим хриплым гайморитным голосом. — Будьте любезны, номер люкс с джакузи, карточным столом и вдохновляющим видом.
Анна Аркадьевна разлепила глаза и, увидев перед собой декольте, в котором можно хранить взрослого кенгуру, с перепугу нажала тревожную кнопку:
— Ой, простите, не ожидали гостей в такой час.
Женщина взглянула на настенные часы, где значилось семь часов вечера.
— No problema, — кивнула гостья и повторила пожелание.
По сравнению с остальными номерами, под люкс здесь годилась разве что комната персонала. Был еще, правда, номер хозяина отеля, но в нем недавно засорилась канализация и аромат стоял соответствующий. С другой стороны, духи гостьи уничтожали все запахи в радиусе десяти метров.
— Можно ваш паспорт? — попросила менеджер.
— Милочка, я свой паспорт не даю даже в суде, мое слово дорого стоит. У него даже есть акции на фондовой бирже, можете сделать вложение, — растянулась в улыбке гостья. — Запишите на имя Сильвии Бобиковой, и покончим с этим.
— Вызывали? — прогундосили двое бойцов в бронежилетах с автоматами, прибывших на вызов.
— Да, mon ami, отнесите мой саквояж в тринадцатый номер, — кивнула Сильвия на четыре огромных, словно гробы, чемодана, а сама взяла ключи. — И если помнете мои платья, то вам придется наполнить мое джакузи и массировать мне спинку.
Мужчины взглянули на варикоз, проступающий через чулки гостьи сложными узорами, и решили не рисковать.
Номер Сильвии действительно имел большую ванную, в которой часто отмывались улики, журнальный столик на трех ногах и вдохновляющий вид на снежные горы, которые дворник сваливал перед окном хозяина за задержки в зарплате.
— Bene, — удовлетворенно кивнула Сильвия, глянув на продавленную кровать. Затем взяла телефон и попросила срочно вызвать горничную.
Та прибыла лишь через сорок минут, так как работала всего два раза в неделю. Это была упитанная, уставшая и очень угрюмая девица, которая не любила, когда ее вызывают гости. Она явилась в номер Бобиковой и, не поздоровавшись, спросила:
— Чё?
— Ma cherie, вы выглядите потрясающе. Вашей красоте и голосу позавидуют сирены на Липарских островах, — без намека на лукавство обратилась к ней Бобикова. — И номер тоже восхитителен, как горное озеро в предрассветном зареве. Признавайтесь, это ваших милых рук дело?
На лице горничной проступило подобие румянца. Оглядев комнату, поросшую мхом и метровой паутиной, девушка коротко кивнула.
— Мне всё нравится. И не поймите меня неправильно, — продолжила Бобикова, — но вы не находите, что в этом прекрасном пруду не хватает лоску?
— Лоску? — переспросила горничная и причмокнула, словно попробовала новое слово на вкус.
— Oui, — кивнула Сильвия, — например лебедей.
Она показала на два вафельных полотенца, которые предназначались одновременно для лица, ног и мытья окон. Горничная пожала плечами. Тогда Сильвия взяла одно из полотенец и, быстро крутя его в руках, словно Брюс Ли — нунчаки, сложила фигуру то ли пожилого гуся, то ли подстреленного фазана:
— Вуаля!
Восхищенная горничная захлопала в ладоши. Сильвия предложила ей повторить. У девушки получился очень красивый и качественный морской узел.
— Для начала пойдет. Талант определенно есть, — удовлетворенно кивнула гостья, отчего девушка залилась краской. — Но нам с вами нужно еще немного поработать над моим люксом.
Горничная согласно кивнула и, взяв в руки швабру, прогнала полуметрового паука, жившего тут на правах коренного жителя в третьем поколении.
Сильвия достала из декольте список требований, который всегда носила с собой, и развернула. Он был таким большим, что его пришлось закрепить на одной из стен — как карту мира.
— Нам нужны аромамасла, свечи, соль и пена для ванны.
— Соль для ван-ны, — записывала за ней на ладошку горничная.
— А еще бутылочка охлажденного шампанского и клубника в шоколаде. Также мне нужна колода карт для бриджа, чайный сервиз на шесть персон и пепельница.
— Простите, у нас в номерах не курят, — сдержанно улыбнулась горничная и баллончиком закрасила следы крови на одной из желтых стен.
— Мое почтение, — кивнула Сильвия, — сразу видно — fashionable.
— Вы можете курить в спортзале. Там все курят, — предложила горничная.
— Perfecto! Где у вас ресторан? Я бы хотела отужинать и познакомиться с местной богемой, пока вы готовите номер.
Горничная проводила Сильвию в кафе, которое больше напоминало лепрозорий, а от одного взгляда на меню мог развиться гастрит.
— Будьте любезны, куриную печень с запеченными баклажанами, кальмара в нежном кляре, свекольный мусс и несколько ваших фирменных брускетт. Только без руколы! — игнорируя меню, обратилась Сильвия к официантке.
— Есть борщ и рис с тефтелями, — ответила женщина, ковыряясь в зубах.
— No-no-no, — замотала головой Сильвия, — у меня нежное нёбо. Позвольте, я поговорю с поваром, — сказала она и, не дожидаясь ответа, быстро достигла кухни, где застала повара, собирающего на полу рассыпанные макароны.
— Мусьё, позвольте вам помочь, — предложила Сильвия и, выудив из декольте поварскую книгу, открыла оглавление, а затем сделала несколько звонков.
Через пятнадцать минут на кухню зашел курьер с четырьмя пакетами продуктов. Повар пытался прогнать Бобикову, но не мог найти слов, которые бы та не завернула в яркую бессмысленную обложку и не отправила ему обратно. Через десять минут общения мужчина сам не заметил, как уже тонко нареза́л баклажаны и готовил кляр. Трижды повторив все инструкции, Сильвия вернулась в зал, где застала голодных вахтовиков.
— Uno momento, господа. Я передам повару, чтобы он готовил на всех, — громко сообщила Бобикова.
Донеся информацию на кухню, Сильвия присоединилась к уставшим и суровым мужчинам, которые весь день копали ледяную землю, так как экскаватор сломался, и спросила, как те относятся к эпохе Ренессанса и как, по их мнению, она влияет на нынешнюю культурную повестку Каннского фестиваля. Мужчины начали изъясняться на том языке, что рождается во время рытья траншеи в минус семнадцать, и Бобикова на удивление умело поддерживала дискуссию и хвалила их за неподдельный интерес к такой важной теме.
В конце концов один из них сказал, что раз пошла такая пьянка, то, собственно, неплохо было бы и выпить, тем более что как раз начали подавать к столу. Один из мужчин, словно фокусник, достал из воздуха пол-литра, но Бобикова еще более талантливо заставила бутылку исчезнуть.
— Ц-ц-ц, господам не пристало пить шнапс, когда на столе изысканный ансамбль, — помотала головой Сильвия и выудила из декольте маленькую бутылочку бренди, который гнали еще до изобретения бензина. Судя по запаху, этим пойлом можно было заправлять драконов.
Капнув каждому по двадцать капель, Сильвия произнесла тост:
— За моих новых amigos и за Каннский фестиваль!
Мужчины громогласно поддержали, а затем выпили и набросились на пищу, от которой сегодня почему-то не хотелось на стол патологоанатома.
После обеда Сильвия пригласила всех к себе в номер, чтобы сыграть партию в бридж и поесть клубнику в шоколаде. Разомлевшие от бренди и брускетт вахтовики были согласны на всё — даже продолжать копать траншею. Трое из них так и поступили: вернулись на работу, нутром чуя, что это проще, чем отделаться от Сильвии.
Горничная к тому времени уже всё подготовила. Правда, использовав более дешевые аналоги, — как в аптеке. Вместо клубники в шоколаде — курага со сгущенным молоком, вместо чайного сервиза — термопот и кружки из кожвендиспансера, который однажды праздновал в «Созвездии» корпоратив. А в колоде карт не хватало одной масти. Но Сильвия словно этого и не замечала. Она поблагодарила горничную такими приторными эпитетами, что у той подскочил сахар в крови.
Сначала Сильвия разлила по кружкам взрывоопасное шампанское, а после заварила чай, куда добавила немножечко своего домашнего зверобоя. От этой травы чай вышел ядреным, и игра в бридж потекла как-то особенно азартно, продолжаясь почти до полуночи, пока Бобикова не оставила вахтовиков без командировочных.
— Mes amis, — обратилась Сильвия ко всем присутствующим с целью тактично выпроводить гостей, — я собираюсь принять ванну. Если есть желающие разделить ее со мной, то милости прошу. Через минуту в комнате стало безлюдно и тихо, как утром первого января на улицах.
Из аромасвечей Сильвии предоставили только дегтярные, пену ей взбили из остатков шампуня, который собрали по другим номерам горничная и менеджер отеля, а морскую соль для ванны заменили каменной. Сильвия была довольна всем. Она без конца благодарила и сыпала чаевыми, причем буквально — у нее с собой был какой-то бездонный мешок с мелочью.
После ванны Сильвия прошлась по отелю и коротко, за полтора часа, пожелала спокойной ночи всем его обитателям, благодаря чему до рассвета не было слышно привычных звуков стрельбы. Ни разу не приехала скорая, и чьи-то дети не играли в салки, носясь по потолку и стенам.
Утром горничная сбегала в ларек с шаурмой и принесла Сильвии свежесваренный кофе, а повар смог приготовить бисквиты по рецепту из поваренной книги Бобиковой.
— Bene, — оценила Сильвия лебедей из полотенец, которых ей накрутили, пока она занималась в спортзале, качая легкие. — Я вернусь через неделю, будьте любезны, оставьте за мной этот же номер, — попросила Бобикова сделать запись в книге бронирования, которой отродясь не было в «Созвездии», и уехала.
Тем же вечером хозяин позвонил в собственный отель и спросил, что случилось. На вопрос, с чего он взял, что что-то случилось, мужчина ответил, что на онлайн-картах появился первый положительный отзыв и целая пятерка звезд.
— Возможно, пора что-то менять, как считаете?
— Absolutely, mon seigneur, — ответила Анна Аркадьевна. — Ой, простите. Вы совершенно правы!
Александр Райн
0 комментариев
0 классов
Я это понял не сразу. Сначала, как и многие, повторял дежурную человеческую мантру: заведи кота — и станет легче. У нас люди вообще любят выдавать живое существо за мягкую бытовую таблетку. Плохо на душе? Возьми котика. Развелась? Возьми котика. Дети выросли и разъехались? Возьми двух. Муж ушёл — лучше трёх, чтобы наверняка. Как будто одиночество — это мышь, а кот должен просто поймать его ночью под диваном, придушить и гордо принести к тапкам.
На деле всё выходит гораздо менее удобно.
Я ветеринар. Через меня проходят сотни кошек и, что важнее, сотни людей, которые приходят с ними. И вот что я заметил: кот почти никогда не убирает из человека пустоту. Он не шпаклюет трещины, не заклеивает дыры, не делает вид, что всё в порядке. Наоборот. Он садится рядом — и рядом с ним всё, что ты так старательно прятал от себя, вдруг становится видно при дневном свете.
Кот вообще существо неприлично честное. Собака ещё может поучаствовать в человеческом спектакле: радостно встретить, поддержать, изобразить, что ты центр мироздания даже в вытянутой майке и с лицом человека, которого жизнь третий день катает по асфальту. Кот на такое не подписывался. Он не будет лгать из вежливости. Не станет устраивать тебе эмоциональный корпоратив. Если ты грустный — он не бросится решать твою грусть. Если ты пустой — он не начнёт срочно заполнять тебя любовью по самую крышку.
Он просто будет жить рядом.
И вот это «жить рядом» для многих оказывается страшнее любой жалости.
Была у меня одна клиентка, Нина Васильевна. Женщина аккуратная, как аптечная витрина. Пальто всегда застёгнуто на все пуговицы, волосы собраны, сумка с документами, салфетками, запасным пакетом и, кажется, смыслом жизни внутри. Привела кота — серого, плотного, с лицом уставшего бухгалтера, который видел уже всё. Кота звали Федя. Жалоба была формальная: стал плохо есть, часто сидит у окна, по ночам громко мяукает.
Я стал расспрашивать, что изменилось. Новая еда? Переезд? Шум? Ремонт? Новые люди? Она отвечала сухо, чётко, почти военным тоном. Всё нет, всё как обычно. А потом, как между прочим, сказала:
— Муж умер полгода назад. Но это не из-за него. Кот просто капризничает.
Вот люди умеют. У них внутри дом обвалился, а они стоят посреди кирпичей и говорят: это не из-за дома, это просто сквозняк.
Я посмотрел на Федю. Федя сидел на столе и смотрел не на меня. На неё. Не отрываясь. Спокойно так, без истерики, без котячьего театра. Просто смотрел. А она этого взгляда избегала. То на переноску посмотрит, то в окно, то мне в карточку, будто там написано спасение.
И я тогда сказал ей не как ветеринар, а как человек, который слишком часто видит чужую тишину:
— Может, он не капризничает. Может, он просто тоже заметил, что дома стало слышно.
Она сначала не поняла. А потом вдруг села прямо на краешек стула, как школьница, и заплакала — тихо, без красивых рыданий, без киношной тряски плеч. Просто лицо поехало, и всё. И сквозь слёзы сказала:
— Он раньше всегда лежал у мужа в ногах. А теперь ложится на его сторону кровати. И я каждый вечер думаю, что это ненормально — ревновать к пустому месту.
Вот вам и весь диагноз.
Не кот заболел. Дом заболел отсутствием. А кот просто перестал давать делать вид, что ничего не случилось.
Вообще кошка в доме — это очень странный свидетель. Она не лезет с советами, не говорит «держись», не наливает чай, не предлагает переключиться на сериал. Но она замечает всё. Кто стал дольше сидеть на кухне. Кто ночью встаёт не в туалет, а просто потому что спать рядом с мыслью невозможно. Кто начал разговаривать вслух. Кто перестал накрывать на вторую тарелку, но всё ещё машинально ставит чашку на два человека.
Коты — это не антидот от одиночества. Это подсветка.
У меня был ещё один случай. Мужчина лет пятидесяти пяти, Игорь. Привёз кошку на обычный осмотр. Кошка — белая, худая, с такими жёлтыми глазами, что рядом с ней любой человек выглядит человеком, который принимал неверные решения. Звали её Муся, хотя по выражению морды она была скорее Марфа Игнатьевна, председатель домового комитета.
Игорь держался бодро. Даже слишком бодро. Шутил. Говорил про кошку:
— Она у меня женщина с характером. Меня терпит, гостей презирает, корм сухой считает оскорблением.
Такие люди часто шутят без остановки, потому что если замолчать — вылезет главное. Осмотрели кошку, всё нормально, разговорились. И он вдруг сказал:
— Знаете, я её после развода взял. Все говорили — молодец, теперь не один. А я вот думаю: не стал я не один. Я просто стал один — и с кошкой.
Хорошая фраза. Горькая, зато без сахарной пудры.
Потому что многие путают отсутствие людей и отсутствие близости. Это не одно и то же. Можно жить в квартире, где трое, дети, телевизор орёт, кастрюля кипит, мессенджер трещит как сорока, — и быть таким одиноким, что слышно, как внутри себя ходишь по пустому коридору. А можно жить с котом, который ночью приходит и тяжело плюхается под бок, как мешок тёплой картошки, — и вдруг честно признать: да, мне пусто. Да, я скучаю. Да, мне не с кем обсудить день. Да, я устал говорить «нормально», когда ненормально.
И, как ни странно, с этого иногда начинается не ухудшение, а выздоровление души. Не потому, что кот лечит. А потому что рядом с ним неудобно продолжать врать.
Кошка ведь не требует от тебя роли. Ей безразлично, успешный ты или растерянный, красавец ты или человек в растянутых штанах с гречкой на футболке. Она не уважает твою должность, не впечатляется квадратными метрами, не считает подписчиков. У неё критерии простые и почти унизительные для человеческого эго: ты тёплый? Ты предсказуемый? Ты сейчас безопасный? Ты слышишь, когда я не хочу, чтобы меня трогали? Ты возвращаешься?
И вот на этом месте многие впервые понимают, насколько они сами себе чужие.
Одна женщина как-то сказала мне:
— Я думала, что спасла кота с улицы. А потом поняла, что это он каждый вечер сидит рядом, пока я перестаю делать вид, что у меня всё прекрасно.
И ведь правда. У нас любят красивую формулировку: «животные спасают». Иногда спасают, спорить не буду. Но чаще они не вытаскивают тебя из ямы за шиворот, как киношный герой. Они просто садятся на край этой ямы и никуда не уходят. А ты уже сам решаешь, будешь дальше лежать внизу и рассказывать, что всё отлично, или всё-таки посмотришь вверх.
Есть ещё один момент, о котором не говорят в открытую, потому что он не очень удобный и не особенно «милый». Кот делает одиночество честнее ещё и потому, что с ним нельзя полностью раствориться в заботе, как иногда бывает с собаками. Собаку можно одеть, вывести, дрессировать, спасать от дождя, обсуждать её социализацию с серьёзным лицом, будто вы управляете международным проектом. С котом этот фокус хуже проходит. Он не даёт превратить свою жизнь в ваш цирк спасательства. Он оставляет вам слишком много времени на самого себя. Покормил, убрал, посидел рядом — и всё. Дальше, дорогой человек, давай-ка ты сам со своими мыслями.
А мысли, как назло, приходят без записи.
Особенно вечером.
Особенно на кухне.
Особенно когда в доме только тикание часов, шум холодильника и кошка, которая идёт по коридору так, будто она вдова помещика и проверяет имение.
Я и сам это знаю не только по клиентам. В моей жизни тоже были такие вечера, когда возвращаешься домой после смены — уставший, пахнешь лекарствами, чужой шерстью, дорогой и чьими-то слезами. Садишься. Тишина. И кот смотрит на тебя так, будто говорит: «Ну? И кого ты сегодня опять пытался обмануть — хозяев, себя или весь мир сразу?»
У меня было время, когда я любому говорил, что всё под контролем. Работы много — это хорошо. Усталость — ерунда. Есть дела, есть пациенты, есть люди, которым ты нужен, значит, живём. Очень удобная мужская сказка. Прочная, как советский сервант: тяжёлая, пыльная и зачем-то до сих пор стоит.
А потом однажды я пришёл домой позже обычного. Совсем вымотанный. Сел прямо в куртке на край кровати. И кот не полез ко мне ласкаться, не начал мурчать для профилактики душевного развала. Он просто подошёл, постоял рядом и устроился на соседней подушке. На расстоянии. Не утешая. Не требуя. Просто обозначив: я вижу, что ты есть. А ты сам себя видишь?
И вот от такого иногда становится тяжелее, чем от любых слов. Потому что слова мы умеем перекрикивать. А присутствие — нет.
С тех пор я осторожнее отношусь к совету «заведи кота, станет легче». Не всем станет легче. Кому-то — да. Кому-то станет тише. Кому-то — теплее. Кому-то появится наконец ритм: просыпаться, кормить, жить не только ради себя. Это важно, это много. Но чудесный пластырь на душу из кота не получается. И слава богу, наверное. Потому что если бы животные умели закрывать в человеке все дыры, люди бы так никогда и не научились видеть себя настоящими.
Коты не заполняют пустоту. Они очерчивают её контур.
Они не убирают боль. Они ложатся рядом с тем местом, где болит.
Они не делают тебя менее одиноким по команде. Они делают так, что ты наконец перестаёшь называть одиночество усталостью, занятостью, возрастом, характером, «да мне и одному нормально».
И знаете, что я заметил? Самые тёплые отношения между человеком и котом часто не там, где человек кричит всем подряд: «Он меня спас! Он смысл моей жизни!» Самые настоящие — тише. Там, где утром ставят чайник, а кот уже сидит на подоконнике и ждёт свет. Там, где вечером человек произносит вслух: «Ну что, мы опять вдвоём?» — и в этой фразе нет трагедии, только факт. Там, где не играют в счастливую открытку, а живут как есть: с потерями, с памятью, с привычками, с паузами между словами.
Честность вообще недооценённая форма утешения.
Не радость. Не восторг. Не волшебное исцеление. А честность. Когда ты больше не обязан изображать, что тебе не больно. Когда можно сесть на пол рядом с миской, с недопитым чаем, с вечными своими мыслями — и признать: да, жизнь сейчас вот такая. Не лучшая, не праздничная, не «всё наладилось». Просто такая. И рядом живое существо, которому не нужен от тебя праздник. Ему нужен ты — настоящий, сегодняшний, неотполированный.
Наверное, поэтому я всё чаще думаю, что коты не лечат одиночество.
Они просто не дают ему притворяться чем-то другим.
И, может быть, в этом их самая странная, самая тихая и самая взрослая помощь. Не утащить тебя от правды, не усыпить, не развеселить любой ценой. А посидеть рядом, пока ты сам смотришь на свою жизнь без грима.
А дальше уже — как пойдёт.
Иногда человек после этой честности звонит дочери, с которой не разговаривал три месяца. Иногда перестаёт ждать того, кто давно не придёт. Иногда впервые за много лет покупает себе нормальную чашку, а не пьёт из рекламной, с отколотой ручкой. Иногда просто открывает окно, меняет занавески, идёт стричься, вытирает пыль с полки, где стояла чужая фотография, и понимает, что жить дальше — не предательство.
А иногда ничего грандиозного не происходит. Просто вечером на кровать запрыгивает кот, долго топчется, устраивается клубком у ног, и в этой тяжёлой тёплой тишине человеку вдруг становится не легче — нет. Зато яснее.
А ясность, как я теперь понимаю, для одинокого человека порой важнее утешения.
Пётр Фролов | Ветеринар
0 комментариев
0 классов
Рассказ: Ваня.
Настал день, когда мой сын, Ваня, завершил девятый класс. Их было всего двенадцать в этом коррекционном классе, и вот они, с красными лентами, выступали на выпускном в актовом зале. Песни, стихи – все для родителей и учителей. Но когда Ваня вышел и начал читать стихотворение, посвященное отцу, я почувствовал, как внутри все переворачивается и вышел из зала.
Я воспитывал Ваню один после того, как его мать, моя жена, ушла, когда ему было пять. Почему ушла? Захотелось свободной жизни: гулять, развлекаться и отдыхать, не обременяя себя никакими заботами. Конечно, сказать, что я «воспитывал» – не совсем правильно. Я пил, работал, снова пил, тонул в долгах, выбирался из них, и снова пил. Бывали моменты, когда на еду не хватало, но на выпивку деньги всегда находились.
Помню случай, или, точнее, моя мама рассказывала, что однажды Ваня забрал у меня из кармана сто рублей, пока я спал. Проснувшись, я собрался идти в магазин за добавкой, но не нашел денег. Нашел их у Вани в кармане. После того как он «получил» от меня, отвечая на мой вопрос, почему он своровал деньги, сын ответил: «На еду, папа». Какие мысли были у моего сына, я не знаю, но когда думаю об этом сейчас, сердце разрывается.
Или случай, когда мама приехала к нам, увидела меня спящим, в невменяемом состоянии. Ваня в это время спал в своей комнате. Мама подошла к нему, отдернула одеяло и увидела спрятанную сосиску и кусок хлеба.
Было много других моментов, от которых я хотел бы избавиться, но они навсегда в моей памяти и я этого заслуживаю. Но очень надеюсь, что Ваня смог или сможет забыть об этом.
Несмотря на мои запои, я не потерял связь с реальностью и продолжал работать. Мои доходы уходили на бесконечный цикл: погашение старых долгов и создание новых. Родители не раз пытались помочь, организуя лечение и кодирование, но каждый раз я возвращался к алкоголю. Брат высказывал намерение забрать Ваню, лишить меня родительских прав и усыновить ребенка, но по неизвестным мне причинам это не осуществилось, возможно, это были лишь слова.
Почему одни женщины могут оставить своих детей и уйти из семьи, а другие всю жизнь посвящают заботе о них? Почему одни женщины буквально светятся от счастья при виде младенца, готовы посвятить ему всю свою жизнь, а другие испытывают к ребенку холодность, а порой и отторжение? Помню, как бывшая жена закрывала в Ваню в шкафу, чтобы тот не кричал, подливая мне в стакан водку, чтобы я ничего не говорил. Она часто так делала… Были периоды, когда я действительно не хотел пить, думал что все, хватит, но она покупала и наливала… естественно пила и при этом сама. Конечно, меня силой не заставляли пить и я прекрасно это понимаю, но иногда сложно, а иногда просто невозможно справиться с самим с собой.
Она ушла, и стало действительно страшно, жутко страшно. Не от того, что меня бросила женщина. Я, наверное, даже был рад, что ее нет, хотя долго в это не верил. Страшно было от того, как на меня смотрели глаза сына. Сколько было в них вопросов, которые требовали ответов, а у меня их не было, и я прятался от этих глаз как можно дальше, прятался за границы реальности. В какой-то момент меня возвращали в реальный мир, но становилось настолько страшно, что я снова сбегал…
Настало время идти Ване в школу. В обычную среднюю общеобразовательную школу, но его жизнь со мной и уход мамы, а может, и другие причины повлияли на его социальную адаптацию. В обычной школе он смог проучиться полгода. Из-за его поведения на уроках и на переменах пришлось перевести его в другую школу в специальный класс. Он со всеми дрался, бил, не рассчитывая и не понимая своих сил. Ребенок просто не мог понять, что такое хорошо, а что такое плохо. Ему не объяснили, я не объяснил своим поведением и примером!
Всеми этими переводами, разговорами, устройством в школу, подготовкой к школе занималась моя мама, а не я…
Ваню перевели в другую школу, в коррекционный класс. Там учились нормальные полноценные дети, но у которых наблюдались проблемы со здоровьем или какие-то незначительные отклонения в развитии. Сейчас, по прошествии лет, хочу сказать большое спасибо учителям! Вечная Вам благодарность за сына!
Сын все чаще проводил время у родителей. Но в то время они еще продолжали работать, да и возраст уже делал заботу о нем для них настоящим испытанием.
Время шло, и особенно ничего не менялось, пока я не встретил Лену. Были дни, когда я пил и при ней, но это происходило все реже и реже. И мир постепенно начал меняться. Лена была старше меня на несколько лет, уже пережила потерю мужа и имела взрослого сына.
Помню, в тот период времени один из разговоров со своими родителями:
– Мама, папа, я очень стараюсь, но мне нужна ваша помощь с Ваней, в его воспитании. Пожалуйста, не бросайте меня, я сделаю все, что в моих силах.
– Ты наш сын, и мы всегда будем рядом. Наша ответственность за тебя не имеет срока давности.
Я больше не пил никогда и не пью сейчас. Моя благодарность родителям за их поддержку в преодолении этого пути неизмерима и не поддается словам. Они спасли не только мою жизнь, но и жизнь сына, который сейчас стоит на сцене актового зала школы в красной ленте и читает стих про папу, а я вышел, потому что не могу слушать. Я бы послушал, но не могу, не могу…
Жизнь изменилась коренным образом: я увидел ее совершенно другим взглядом. Стал относительно хорошо зарабатывать, так как являюсь узким специалистом в определенной области, впрочем, меня из-за этого и держали на работе, когда я уходил в запои. Лена переехала к нам, и мы стали жить втроем, точнее вчетвером, так как завели еще кота. Сделали ремонт во всей квартире, избавившись от старых вещей, а вместе с ними и от воспоминаний.
Моя жизнь, длившаяся сорок лет, внезапно обрела новое измерение – мир путешествий. Мы стали активно исследовать новые места, как за пределами страны, так и внутри нее, всегда ориентируясь на доступность для нашего бюджета. Прошлым летом это привело нас в Карелию, где мы провели целую неделю, наслаждаясь дикой природой, живя в палатках на берегах озер и рек.
Я активно поддерживал Ваню в его увлечении велосипедным спортом, приобретая для него топовое оборудование и не экономя на качестве. Так же я заметил, как он с энтузиазмом осваивал новые навыки: парень быстро научился работать с паяльником и мог самостоятельно восстановить или собрать самую сложную деталь, демонстрируя технический склад ума.
Свою бывшую жену я никогда не видел и не общался. Она ни разу не спросила за все эти годы: «Как мой сын?». Но это уже не имеет значение, так как все осталось в прошлом. Возможно, лучше, что так сложилось.
Я много работаю, посвящая все время семье, иногда пишу, выкладывая книги в самиздатах, не с целью заработка, а с целью рассказать истории людей. Истории, которая была у меня.
Сейчас пишу этот рассказ, чтобы сказать своей маме, своему папе, которого уже нет в этом мире, большое спасибо за то, что дали мне жизнь, не в плане появления на свет, а в плане жизни, как чего-то необычайно ценного, прекрасного и интересного.
И от лица всех детей хочу выразить большую благодарность родителям, которые не бросают своих детей, не смотря на все трудности, препятствия. Родителям, которые идут рядом со своими детьми, не смотря ни на что.
Ваня, за все эти годы, ни разу не спросил про свою маму.
Алексей Линьков.
0 комментариев
0 классов
Тот день, когда мама встала на ноги, стал самым счастливым для Витюшки.
Он был трудный подросток. Его даже во дворе все бабушки не любили. И опасливо обходили стороной другие ребята.
У Витюшки даже кличка была «Бешеный». Только мало кто знал, что в глубине души Витьки-бешеного, жил хороший добрый мальчик. Он просто превратился в ежика, в тот момент, когда отец ушел. Оставив его, Витюшку и бoльную маму…
Отцом Витюшка всегда гордился. Он был здоровый, сильный и красивый. Сына жизни учил.
— Чего ты как девка? Подумаешь, котенок валяется в луже. Мимо иди. Таких котят полно. И птиц не корми, нужны они. Мать хватит целовать в щечку, когда уходить. Нечего с бабами сюсюканье разводить. Они должны знать свое место! А то на шею сядут! — учил папа.
И маленький Витя как губка впитывал это все. Это же папа. Он авторитет, плохого не посоветует.
К маме его красивый папа относился снисходительно. Нет, не обижал. Просто часто проскальзывало: «Знай свое место!»
— А как это, папа? Знать свое место? — спрашивал Витя.
— Сынок, отношение к бабью должно быть одинаково. А то на шею сядут и ножки свесят. Но со мной такой номер не пройдет. Мне бабские слезы да сопли по барабану. Ты знаешь, их сколько? Полно. Так что пусть твоя мамаша радуется, что мы с тобой у нее есть. А то жила бы одна, — объяснял отец.
Витя не совсем понимал, что он хочет сказать. Но кивал. А мама слушала молча. Была она маленькая, очень худенькая. Глаза небольшие, нос наоборот, большой. Отец его «клювом» называл.
Все знакомые удивлялись, зачем он, этакий идеал мужской красоты — черноволосый, с большими синими глазами и атлетической фигурой, на ней женился. И мама себя всегда чувствовала дома, как в гостях. Словно одолжение ей муж делал. Робко и услужливо готовила, стирала.
Учила уроки с Витей, помогала ему во всем, советовала. А он с мамой не любил гулять. У других мамы были эффектные. Надушенные, нарядно одетые, статные, яркие. Словно птички заморские. А свою он стеснялся. Отец за глаза маму «моль» называл.
Потом мама вдруг занемогла. Вроде только что привычно хлопотала по дому. И раз- все. Витя ошарашенно смотрел на нее.
И вдруг вспомнил свою игрушечную птичку из детства, которую заводил ключиком.
Птичка шустро клевала. И вдруг зaмирала неподвижно — кончался завод.
Маму нужно было возить по врaчам. Отец отказался, сославшись на нехватку времени. И с ней ездила соседка тетя Галя с мужем.
Мама стала и внешне другой. Волосы у нее вылезать начали. Глаза ввалились. Руки были тонкие-претонкие, словно прутики.
— Боренька, ты посиди со мной! — просила она тихо мужа.
Но тот отмахивался. А потом и вовсе стал домой только ночевать приходить. И даже к жене не заходил.
Витя не знал, что делать. Он пытался неуклюже ухаживать за матерью. И та благодарно ловила его руку и целовала ее.
Дальше случилось вот что — Витя как раз из школы пришел. Когда увидел большие сумки в прихожей. Решил, что гости нагрянули. Но вышел отец со словами:
— Вот что, Витюшка. Собирайся. Я тут твои вещи собрал. Мы переезжаем. Не стой, быстрей давай!
— А … зачем? Папа, у нас же есть квартира? И маму надо собирать да перевозить, ей и так плохо. Зачем? — спросил Витя.
— Мать тут останется. Я попрошу соседку присмотреть. Зайдет пару раз. Денег ей оставлю. Нечего нам тут быть. Прости, но лишний груз ты, Света. Я ухожу к молодой и здоровой бабе. Ничего против тебя не имею, но жизнь такая. Баласт, что мешает, надо сбрасывать, — отец повернулся в комнату, где лежала мать.
Он даже не постеснялся произнести фразу. Витя посмотрел на маму.
— Иди, сыночек. С папой. Иди, Витенька! Чего на меня такую глядеть-то? Только подойди, дай я тебя за ручку подержу, попрощаюсь. Нечего тебе меня такую видеть, — попытавшись через силу улыбнуться, проговорила мать.
И Витя вдруг вспомнил. Как он, 8-летний мечается в жару. И мама носит его на руках. Ей тяжело, но носит. Сидит с ним ночи. Поит морсиком, читает. Готовит. Ласково гладит по голове.
Она его из школы встречала до последнего. Витя ей потом концерт устроил, мол, большой он. И мама шла поодаль. Мали ли что?
И когда к нему пристали ребята постарше, окружив его, мама бросилась к нему. Смешная, маленькая, но словно тигрица бежала защищать своего детеныша. А еще всегда гордилась им. Говорила, что он у нее самый лучший. Что же он натворил?
— Я никуда не пойду. Иди, если хочешь. Я с мамой буду, вот так! — и большой мальчик Витя бросился к кровати, где лежала мать.
Напрасно отец пытался его оттащить и увести с собой. Он ушел, а Витюшка плакал. Впервые. И чувствовал, как невесомая мамина рука все гладит его по голове.
Он разносил листовки. Лето пришло — огороды помогал копать. Совсем стало туго с деньгами. Отец давал, чисто на него, Витьку. Но маме нужны были лeкaрства.
Мама жалела его. И скучала по отцу. Так и угасала медленно.
Однажды Витюшка yдрyченный домой шел. И как и в детстве — дождик, лужи. Возле лавки облезлый и одноухий персидский кот. Большой, кем-то брошенный. Глаз один заплыл.
Витька прошел уже, как отец учил. Но столкнулся с ним взглядом.
Обреченным таким, грустным. И вдруг поднял на руки, спрятал под куртку и понес домой. А животное ласково тыкалось Вите в шею, словно благодарило. Мама спала. Тикали часы. Было тихо.
Мальчик кота вымыл, молоком напоил. Тот свернулся на диванчике на кухне.
А Витя к соседке пошел. У нее было два хвостатых, может, подскажет, как глаз-то подлечить. А у соседки день рождения. К себе его тетя Галя затянула.
Коту капельки дала. И подростку подкладывала вкусные блюда.
Гостей много было. Среди них выделялась женщина с высокой прической и брошью в форме скарабея. Большой такой, блестящей
Тетя Галя рассказала про Витькину маму. Все сочувственно поохали. Он уже уходить решил, как его та дама догнала. И говорит:
— Мама твоя думает, что тебе обуза. Сломил ее папин уход. Не хочет выздоравливать. Организм не борется, во мраке. Ты, мальчик, возьми обычную бутылочку. Налей туда воды. Или подсласти чем. И давай маме по ложке. Скажи, что это новое средство. Чудотворное. И что оно ее на ноги поставит. Поговори с ней. Скажи, что любишь. Вот увидишь, мама поправится!
Витька помялся и ушел. Думая, что за ерунду ему посоветовали?
Кот неслышно скользил по дому, словно радовался тому, что он у него теперь есть. Витя его Фломастером прозвал. Потому что тот прыгнул туда, где у него рисунки были и коробочку с фломастерами все катал.
Ночью маме хуже стало.
А утром Витюшка сходил и кyпил фляжку пластмассовую, красненькую такую. Налил воды. Витаминку кинул апельсиновую. Разболтал.
И пошел к маме. Сказал, что у тети Гали вчера в гостях целительница была. И дала средство специальное. Оно поможет, стопроцентно!
Начал маму поить. И долго беседовал с ней. Строил планы. Надеялся. И боялся, что ничего не поможет.
Только чудо случилось — мама встала. Пришел Витя со школы — а она с кухни идет тихонечко. И дома пахнет блинами.
Он не знал, почему это случилось. Может, мама воспряла духом? Или хворь вдруг отступила?
Позже Витя поймет, что имела ввиду незнакомка. Сила внушения. Есть такой метод плацебо.
Как бы то ни было, мама стала прежней. И накопив денег потом, Витя ее в магазин повел. Платье выбирать. Любил с ней долго гулять вечерами. И гордился тем, что у него мама есть. У других может и нет.
Отец его женился снова.
Правда, счастье было недолгим — вот какая штука: начались проблемы с легкими. И новая супруга выставила его вон.
Он в бывший дом вернулся. Присмиревший, без былого гонора.
Мялся долго на пороге. Идти-то больше некуда было.
Мама добрая, приняла. И Витя принял. Помогал тому в бoльницу ходить, выходил.
Но условие поставил — если будет с мамой плохо обращаться — пусть уходит. Они и втроем проживут — Витя, мама и Фломастер.
Только тот, поскитавшись, присмирел. Любит теперь телевизор смотреть, держа Фломастера на коленях. Говорит, что он волшебный, хорошо на всех влияет!
Маме отец впервые за много лет цветы приносит. И зовет ее не иначе как «Светик мой».
А Витина мама счастлива. Через невзгоды и тяготы вновь соединилась вся семья. Мужа она простила. А сынок у нее золотой. Всегда ее целует на прощание. И постоянно говорит:
— Мама! Ты мои крылья! Пока ты есть, я летаю!
Автор: Татьяна Пахоменко
0 комментариев
4 класса
Последний разговор.
— Ты, Серёга, не жилeц. Сам понимаешь. Скоро ночь, метель начинается. До утра здесь не продержаться.
Разговаривали двое. Один высокий, в чёрном полушубке, крепко стоял на лыжах, за плечом рюкзак и рyжьё. Второй полулёжа на снегу, смотрел на него снизу в верх. Рядом сломанная лыжа и неестественно подвёрнутая нога. Вокруг голая степь, ни деревца, ни кустика, только где-то далеко, почти у линии горизонта, тёмной полоской виднелся лес. Вечерело, усиливаясь, подвывал ветер, бросая колючие, пока ещё редкие снежинки.
— Сам понимаешь,- как бы оправдываясь, говорил высокий, — если бы в лесу, другое дело, там хоть костёр можно развести. А тут до леса полтора часа ходу. Мне тебя не дотащить.
— А ты пробовал? — устало спросил, лежащий на снегу.
— А тут и пробовать нечего,- переходя на визг, быстро затараторил другой. — Останусь с тобой, оба погибнем, была охота устраивать тут братскую мoгилy. Мне за компанию на тот свет совсем не хочется. А так хоть я живой останусь.
— Всегда чувствовал, что ты Генка, человек с гнильцой.
— Хватит тебе меня совестить! — Ещё бoльше распаляясь, и повышая голос, отвечал первый. — Это только в книжках всё ладно получается, а в жизни бывает всё наоборот. Человек человеку — волк. Вот как бывает. Я что ли виноват, что ты ногу подвернул. Я ведь не Александр Матросов, грyдью на амбразуру бросаться. Я не герой, понимаешь? Я простой советский человек.
— В том то и дело, что не советский…
Немного помолчав, Генка, вдруг резко выбросил вперед руку с лыжной палкой. Он ловко зацепил за ремень рyжьё Сергея, быстро оттолкнул орyжие в сторону. Заскользив по снегу, оно уткнулось в снежный холмик.
— Ты что творишь, гад? — возмутился лежащий, исподлобья глядя на него.
— А это так, для моего спокойствия. А то, кто тебя знает, малахольного, пальнёшь ещё со злости, мне в спину.
Потом махнул рукой,- чего, мол, время с тобой терять? — И трусливо опустив глаза, оттолкнулся лыжными палками. Заскрипел снег под лыжами и быстро набирая скорость, Генка покатил в сторону далёкого леса. Полулёжа, Сергей смотрел вслед удаляющейся фигуре, пока она не исчезла за снежными холмами.
— Человек человеку — волк. — Мысленно повторил он, и добавил,- вот так живёшь с человеком рядом, а до конца и не знаешь, что он из себя представляет.
А через некоторое время, завыл ветер, снег усилился, застилая всё вокруг. Вдруг, из далека донёсся вой. Волчий вой. От которого крoвь стынет в жилах. Рyжьё! Спохватился Сергей. Надо дотянуться до него. Патронов хватает. А вот его любимый двуствольный «Зубр», лежит в паре метров, уткнувшись стволами в сугроб. Он попытался повернуться к нему, напрягаясь из последних сил. Но острая бoль, так резанула, что в голове всё потемнело, и чуть не потеряв сознание беспомощный человек, прекратил, дальнейшие попытки, добраться до орyжия.
Превозмогая себя, Сергей смотрел, как сквозь пелену снега, к нему медленно приближается несколько тёмных пятен, которые с каждой секундой становились всё бoльше и отчетливей.
— Волки. — Удивляясь своему спокойствию, прошептал он. — Вот и cмeрть моя…
И вдруг, бoльно резанув, ком подкатил к горлу.
— Мама! Как же она без меня?!
В двух шагах от него стояли волки. Их было шестеро: могучих, сильных, безжалостных хищников. Впереди вожак, с отстреленным левым ухом, пониже ростом чем остальные, видимо волчица.
— Где-то я тебя видел? — Мелькнула мысль, прежде чем Сергей провалился в глухую, вязкую темноту.
* Верный.
Говорят, в последние секунды, у человека перед глазами пролетает вся его жизнь. Вот и Сергей увидел себя мальчишкой, бегущим в летний солнечный день, с друзьями к озеру. Рядом с ним, не спуская с него глаз, его пес по кличке Верный. Имя своё он получил не зря. Ни на минуту не оставлял своего хозяина без присмотра. Шумная ватага ребят, поднимая тучи брызг, ринулась в воду. Сергей заплыл дальше всех и тут, под громкий смех и крики друзей, в воду бросился Верный. Друзья хохочут:
— Давай, вылезай! Нянька за тобой прибежала!
А верный доплыв до него, схватил зубами за кисть руки и потянул к берегу. Держал крепко, но не бoльно. Под улюлюканье ребят, довольный собой Верный, вытащил Сергея на берег, и радостно запрыгал возле ног.
Верный любимый пес Сергея, беспородный, но довольно высокий и сильный, с широкой грyдью и крепкими лапами. Непропорционально крупная голова, с умными глазами, чем-то напоминала волка. Хозяина своего любил безмерно. Иногда эта любовь переходила все границы.
Однажды, Сергей пошёл на рыбалку, и пёс увязался за ним. На берегу, найдя свободное место, между рыбаками, он как положено, размотал удочку и сделал заброс. Когда поплавок коснулся воды, Верный решив, что хозяин, с ним играет, со всего размаху, бухнулся в воду, чтобы принести поплавок обратно. Распугав всю рыбу и услышав от рыбаков кучу трёхэтажных, довольный пёс принес Сергею пожёванный поплавок. С тех пор, подходя к пруду, он говорил, глядя собаке в глаза:
— Домой! Иди домой.
Верному не надо было повторять два раза, он, печально опустив глаза, поворачивался и нехотя, бежал к дому.
Потом в его памяти, промелькнули события позапрошлого лета. Сергей с двумя oxoтниками преследовали волков. Двух удалось зacтрeлить, а вот третья вoлчица, оставляя следы крoви, ушла от них. Пытаясь спасти свой выводок, она хотела перепрятать волчат в другое место, но не успела и невольно навела oxoтников на своё логово.
И вот, трое мужчин стояли, думая, что делать с пятью волчатами, которых они вытащили из-под корней упавшей берёзы. А те, сбившись в кучку, то пищали, то пытались смешно рычать.
— Да пристрелить их надо! И все дела – сказал Генка. – А то вырастут, потом гоняйся за ними.
— Ну ты, – загородил их собой Сергей – они же ещё малыши.
— Да ты что? Серёга такой трусливый, давай я это сделаю, – настаивал Генка.
— Зато ты, как я погляжу очень смелый, против щенят с рyжьём не боишься. А ты встреться с одним из них, через год тогда и покажешь свою храбрость.
— Да не спорь ты с этим малахольным, –- вступил в разговор третий, – давай лучше за волчицей, видишь крoвь на траве. Хорошо её зацепили, далеко не уйдёт. А эти без неё и сами подохнут.
Когда oxoтники удалились, Сергей присел возле притихших волчат.
— Ну что мне с вами делать, пацаны?
Сбившись в кучу, они притихли слушая, звук исходящий от странного существа, издающего опасные, совсем нелесные запахи. Вдруг у Сергея холодок пробежал по спине и чувство опасности заставило его резко обернуться. Из-за ствола стaрoй берёзы, на него стальным взглядом смотрела волчица. Левое ухо у неё было отстреляно, и по голове стекала струйка крoви, но, судя по запёкшимся пятнам на шерсти, уже не такая сильная как в начале.
Сергей встал, машинально подняв рyжьё. Волчица отступила назад за ствол дерева.
— Да ты мать, умная – прошептал он, немного успокаиваясь – да и рaнa у тебя, как я погляжу, пустяковая.
— Ладно, ладно – сказал он, опуская рyжьё – забирай своё потомство, да перепрячь по надёжнее.
Потом пятясь назад, стал медленно, без резких движений, отходить к окраине лесочка, не спуская взгляда с хищника. Волчица снова вышла из укрытия и сделала несколько шагов вперед. Потом остановилась и внимательно следила за удаляющимся человеком, словно cтaраясь его запомнить.
— Волки.
Было тихо. Метель закончилась, лишь редкие снежинки крyжились кое-где. Сергей, лежал уткнувшись, в чей-то тёплый шерстяной бок и теребил руками грyбые космы волос. Ещё не придя в себя полностью, улыбнувшись, подумал:
— Верный! Ты со мной, Верный.
И тут сознание как ножом, полоснула страшная мысль:
— Я же yмeр! А Верного, несколько лет назад, зacтрeлил пьяnый oxoтник, приняв его за волка.
Но шерсть, настойчиво продолжала щекотать лицо. Окончательно приходя в себя, Сергей открыл глаза, приподнял голову. И тут же застыл, не веря своим глазам. Он лежал рядом с волком. Нет не просто рядом, а в обнимку с ним. Он осторожно осмотрелся. Да не с одним волком. Вокруг него, вернее прикрывая его, лежали припорошенные снегом хищники. Сергей боялся не то, что пошевелиться, боялся дышать.
— Это что же, вы всю ночь, меня грели? –пришла в голову бредовая мысль.
Но тут же, подленький внутренний голосок прошипел:
— Как же тебя грели, держи карман шире. Они себе завтрак грели.
Услышав, что человек проснулся, звери стали по одному пониматься на ноги, стряхивая с себя снег. Последней поднялась одноухая волчица, которая лежала на его ногах. Волки собрались вокруг неё, мощные, широколобые, скуластые настоящие хозяева леса.
— Ничего у тебя пацаны то вымахали,- подумал Сергей, глядя на них.
А волчица, спокойно поглядев на него, развернулась и не спеша побежала в сторону далеко виднеющихся деревьев. Волки, выстроившись цепочкой, поспешили следом за ней. Ошеломленный человек, провожал их глазами, всё ещё боясь пошевелиться.
Нога! Странно, нога уже так не бoлeла и к своему удивлению, он, попытавшись встать, устоял. Потом доковылял до рyжья, взял его и опираясь на него, сделал несколько шагов.
— Я могу идти – радостно подумал он – если пояс из собачьей шерсти лeчит, то тулуп из волчьей, делает чудеса – попытался пошутить он.
Осторожно ступая, двинулся в противоположную сторону, от убежавшей стаи. Нужно идти. Идти сколько хватит сил. Наверняка нас уже ищут. Он не помнил, сколько прошёл, но наконец услышал выстрелы, а потом и чьи-то крики. Сквозь слёзы застилающие глаза, увидел спешащих к нему людей.
— Он здесь! Он живой! – услышал он крик, переходящий на визг. Это кричaл его двоюродный брат Матвей. И в туже секунду, подлетевший Матвей, со всего размаху, сбил Сергея с ног. И оказавшись сверху, безжалостно трепал за плечи, вдавливая в сугроб, беспомощного брата, продолжая визжать от радости:
— Живой! Живой, чертяга!
— Да слезь ты с него – возмутились подъехавшие мужики – задушишь ведь.
Сергея поставили на ноги. А Матвей, ни как, не желающий успокоиться, то обнимал его, то тыкал кулаками под рёбра.
— Живой брательник, живой!
Сергей стоял глупо улыбаясь и не узнавал своего брата. Обычно угрюмый сдержанный, лишнего слова не скажет, а слезу из него и подавно не вышибешь. А тут радовался как мальчишка, периодически, размазывая слёзы по щекам.
Вот, так живёшь с человеком рядом, а до конца и не знаешь, что он из себя представляет – опять подумал Сергей.
— Живой, братуха, хоть ты живой – продолжал радоваться он.
— Что значит, хоть я живой – еле ворочая языком, спросил Сергей.
Матвей, помрачнев, нехотя стал говорить:
— Понимаешь, час назад в овраге Генку, нашли. Свалился он туда, да видать шею свернул, так не приходя в сознание, поди и пoмeр. Всю ночь и пролежал там, снегом засыпанный, еле нашли.
Кто-то из мужиков трижды выстрелил в воздух, подавая сигнал и вдалеке затарахтел мотор, приближающегося снегохода. Когда он подъехал, Сергея, как ребёнка, подхватили на руки и уложили в кузов, плотно закутав в овчинный тулуп.
— На вот, выпей живой водицы – хлопотал неугомонный Матвей – наливая в стакан cпирт.
— Волки! – вдруг крикнул кто-то. На какое-то время все замолчали, глядя, как далеко, почти у линии горизонта, тёмными точками удалялась волчья стая.
— Ну Серега! Ты везунчик – восхищенно заговорил Матвей – пургу пережил, да ещё и волкам не попался. Хорошо, что они тебя не нашли.
— Хорошо! – проваливаясь в сон, пробормотал он, выпитый cпирт сделал своё дело – ХОРОШО! ЧТО НАШЛИ!
Сергей спал, укутанный в тёплый овчинный тулуп. Он не слышал свиста встречного ветра, дребезжащего тарахтения мотора, не чувствовал, как снегоход подпрыгивая на сугробах, толкал его то в один, то в другой борт. Лишь, улыбаясь во сне, теребил жёсткую овчинную шерсть и еле слышно шептал:
— Верный, ты со мной? … Верный! …
Автор: Павел Буташ Попов
0 комментариев
2 класса
В гостях у бабушки. День рождения
— Алло, Лёнечка, здравствуй сыночек, здравствуй, солнышко ты мое черноморское, здравствуй, гаденыш мой ненаглядненький.
— Мама! Семь утра! Я в отпуске. Ты зачем мне звонишь? Случилось чего?
— А ты не кричи на маму, крикун. У мамы тонкие душевные струны, их уже давно никто не смазывал. Мама — расстроенная арфа, чтоб ты знал. Меня разбудили твои дети, которых ты у меня забыл три или четыре дня назад. Помнишь про таких? А ведь я не в отпуске, мне днем спать некогда.
— Мам, ты же не работаешь, у тебя из дел только маникюр, поход в SPA и переговоры с пылью, которую ты брезгуешь вытирать.
— Ты слишком низкого мнения о маме, Лёня. Мама не ходит в SPA,
0 комментариев
1 класс
Ох, милые мои, чего только не наслушаешься за сорок лет в фельдшерском кресле. Люди ведь ко мне не только с давлением да с простудой бегут. Чаще всего приходят, когда душа болит так, что ни одна таблетка не помогает. Вот и в тот раз пришла ко мне Лидочка. Вся извелась, худющая, как былинка на ветру, а глаза - два потухших уголька.
Ворвалась в медпункт, а за ней будто морозный вихрь залетел, хоть на дворе и август стоял. Плюхнулась на кушетку, обхватила голову руками и молчит.
- Что, Лид, опять твой Сергей чудит? - тихо спрашиваю.
Она плечами повела, а по щеке слеза покатилась, да такая скупая, горькая.
- Семёновна, сил моих больше нет. Третий месяц дома сидит, на диване лежит. В колхозе работа есть, на пилораму зовут - не идет. «Не царское это дело, - говорит, - спину гнуть за копейки. Я мужик, меня уважать должны!» А за что уважать-то? За то, что я на двух работах надрываюсь - и почтальоном, и в магазине полы мою, - а он мне вечером выговаривает, что борщ недостаточно наваристый?
Смотрю я на нее, а у самой сердце кровью обливается. Девка-то еще молодая, работящая, а усохла вся от горя. А ведь какая пара была! Сергей - первый парень на деревне, гармонист, весельчак. Лидочка рядом с ним, как яблонька в цвету. Жили душа в душу, а потом будто подменили мужика. Как с города вернулся после заработков, так и сломался. Видно, не получилось там у него, гордость свою в грязь втоптал, вот и приехал в Заречье свою значимость на жене показывать.
- Ты, - говорит, - уважение мне оказывать должна. Я глава семьи.
А сам сидит, в потолок плюет. Дети малые видят, как батька матери хамит, как она последнюю копейку считает, чтобы их накормить. Какое тут уважение? Уважение, оно ведь, дорогие мои, не по праву рождения дается. Его заслужить надо. Делами своими, заботой, а не пустым словом.
- Семёновна, дай таблеток каких, что ли… для успокоения. А то, боюсь, не выдержу, - шепчет Лида.
Я ей валерьянки накапала, стакан воды протянула.
- Таблетки тут не помогут, дочка. Тут душу лечить надо. Его душу. И твою заодно. Ты вот что, позови-ка его ко мне. Скажи, повесить или починить надо помочь мне. Придумай что-нибудь.
Лида глаза подняла, недоверчиво так смотрит. А я ей подмигнула. У меня на всякую хворь свой метод есть.
На следующий день калитка скрипнула. На пороге Сергей. Высокий, плечистый, а глаза в пол прячет, будто стыдится чего. Прошел, сел на стул, набычился.
- Что у вас, Семёновна? Лидка сказала, помощь нужна.
- Да вот, Сережа, шкафчик поправить надо, - отвечаю. А ты как сам-то? Как здоровье?
Он фыркнул.
- Здоров как бык. Только вот не ценят меня. Никто не уважает.
И тут прорвало его. Начал он мне жаловаться, как в городе его обманули. Он-то думал, приедет, горы свернет. А вернулся ни с чем. И теперь, мол, все ему должны. И жена, и дети, и вся деревня. За то, что он такой несчастный.
Слушала я его, слушала, а потом говорю:
- Знаешь, Сережа, был у меня тут один больной. Нога у него болела страшно. Врачи в городе сказали - резать. А он ни в какую. «Как же я без ноги? Я ж мужик! Какой из меня работник, какой хозяин?» Уперся, и все. Чуть не помер. Еле уговорили его. Отняли ногу. А он, знаешь, что сделал? Протез себе выправил, да такой, что не отличишь. И знаешь, кем он сейчас работает? Лучшим сапожником в районе. К нему со всей округи едут. И уважения у него - побольше, чем у многих двуногих. Потому что он не за ногу свою цеплялся, а за жизнь. За дело свое.
Сергей молчал, желваки под небритой щекой ходили. Вижу, зацепили его мои слова.
- А я, Сережа, вот что тебе скажу, - продолжаю я, глядя ему прямо в глаза. - Уважение - оно не в штанах, и не в громком голосе. Оно в руках. В мозолях. В том, как ты на жену свою смотришь, которая ради тебя жилы рвет. В том, какой пример ты сыновьям подаешь. Ты сейчас, Сережа, как тот мужик с больной ногой. Вцепился в свою гордость, в свою обиду, и она тебя изнутри съедает. «Отрежь» ты ее, Сережа. Выбрось. Не нужна она тебе, больная эта гордость.
Он вскочил, злой, красный весь.
- Да что вы понимаете! - крикнул он и выбежал за дверь, хлопнув так, что склянки на полках звякнули.
Лида на следующий день прибежала, плачет.
- Ушел, Семёновна. Вещи собрал и ушел. Сказал, раз я его не уважаю, не буду и видеть.
Я ее обняла.
- Не плачь, дочка. Это у него нарыв прорвался. Иногда, чтобы вылечить, надо сделать больно. Подожди немного.
И правда. Неделю его не было. Две. Лида совсем сникла. А потом, в субботу, я в окошко смотрю - идет по улице Сергей. Не в своих трениках засаленных, а в чистой рубахе, подстриженный. И не с пустыми руками, а с охапкой полевых цветов. Подошел к своему дому, постоял у калитки, будто смелости набирался. А потом вошел.
Что там у них было, я не знаю. Не мое это дело, в чужие окна заглядывать. Только вижу, через час дымок из печной трубы пошел - баню затопили. А к вечеру вышла на крыльцо Лидочка, платочком машет, меня в гости зовет.
Пришла я к ним, а на столе самовар пыхтит, пироги с капустой, которых я сто лет не ела. Сергей сидит тихий, виноватый. Лида рядом, и глаза у нее снова светятся.
- Спасибо вам, Семёновна, - говорит Сергей, не поднимая головы. - Вправили вы мне мозги. В понедельник на пилораму иду.
Он так и не рассказал, где был эти две недели. Да и не надо. Главное, что вернулся он другим человеком. С той самой «отрезанной» гордостью. Понял, видимо, что уважение не требуют. Его зарабатывают. Тяжелым трудом, заботой о близких и умением признавать свои ошибки.
Вот и думай потом, милые мои, какое лекарство сильнее - то, что в аптеке продается, или простое слово, сказанное вовремя? А вы как считаете, можно ли заставить человека себя уважать, если он сам для этого палец о палец не ударил?
Ваша Валентина Семёновна
Записки сельского фельдшера
0 комментариев
1 класс
Фильтр
загрузка
Показать ещёНапишите, что Вы ищете, и мы постараемся это найти!
Дополнительная колонка
О группе
Цитаты — это лучше, чем какие-либо аргументы. Интересные рассказы Регистрация в росокмнадзоре https://knd.gov.ru/license?id=6745a416d793bc0b0b6b63db®istryType=bloggersPermission
- Екатеринбург
Показать еще
Скрыть информацию
Фото из альбомов
Ссылки на группу
27K участников
62K участников
Правая колонка