Стихия

Владей собой среди толпы смятенной, Тебя клянущей за смятенье всех. Верь сам в себя, наперекор вселенной, И маловерным отпусти их грех; Пусть час не пробил, жди, не уставая, Пусть лгут лжецы, не снисходи до них; Умей прощать и не кажись, прощая, Великодушней и мудрей других. Умей мечтать, не став рабом мечтанья, И мыслить, мысли не обожествив; Равно встречай успех и поруганье, Не забывая, что их голос лжив; Останься тих, когда твое же слово. Калечит плут, чтоб уловлять глупцов, Когда вся жизнь разрушена, и снова Ты должен все воссоздавать с основ. Умей поставить, в радостной надежде, Но карту все, что накопил с трудом, Все проиграть и нищим стать, как прежде, И никогда не пожалеть о том, Умей принудить сердце, нервы, тело Тебе служить, когда в твоей груди Уже давно все пусто, все сгорело, И только воля говорит: «Иди!» Останься прост, беседуя с царями, Останься честен, говоря с толпой; Будь прям и тверд с врагами и друзьями, Пусть все, в свой час, считаются с тобой; Наполни смыслом каждое мгновенье, Часов и дней неумолимый бег, — Тогда весь мир ты примешь во владенье, Тогда, мой сын, ты будешь Человек! Редьярд Киплинг (перевод М.Л. Лозинского)

Иосиф Бродский Это было плаванье сквозь туман. Я сидел в пустом корабельном баре, пил свой кофе, листал роман; было тихо, как на воздушном шаре, и бутылок мерцал неподвижный ряд, не привлекая взгляд. Судно плыло в тумане. Туман был бел. В свою очередь, бывшее также белым судно (см. закон вытесненья тел) в молоко угодившим казалось мелом, и единственной чёрною вещью был кофе, пока я пил. Моря не было видно. В белёсой мгле, спеленавшей со всех нас сторон, абсурдным было думать, что судно идёт к земле — если вообще это было судном, а не сгустком тумана, как будто влил кто в молоко белил.

Одиночество – это болезнь, передающаяся половым путём. Я не лезу, и ты не лезь. Лучше просто побудем вдвоём, поболтаем о том о сём, ни о том ни о сём помолчим и обнимемся, и поймём: одинокий неизлечим. Вера Павлова

Анна Ахматова Из памяти твоей я выну этот день, Чтоб спрашивал твой взор беспомощно-туманный: Где видел я персидскую сирень, И ласточек, и домик деревянный? О, как ты часто будешь вспоминать Внезапную тоску неназванных желаний И в городах задумчивых искать Ту улицу, которой нет на плане! При виде каждого случайного письма, При звуке голоса за приоткрытой дверью Ты будешь думать: «Вот она сама Пришла на помощь моему неверью».

чужой и незнакомой остановке и поплывём над пылью и травой, внезапной удивлённые сноровке, и станет ночь, где звёздам нет числа, и поведут нас по небесной бровке проводники без тени и чела и ангелы в глухой экипировке, и мы войдём в необозримый зал, как будто внутрь гигантского кристалла, смотри — ты скажешь — всё, чем ты не стал, смотри — отвечу — всё, чем ты мне стала, как будто нас вселенная прочла и странную устроила затею, смотри — ты скажешь — вот и смерть прошла, смотри — отвечу — вот и свет за нею, здесь будут наши горести и сны, здесь будут вёсны и печали наши, и это всё положат на весы, и покачнутся медленные чаши, и чей-то голос, желт и нарочит, произнесёт вердикт за пылью млечной, конечная, — водитель пробурчит, — и мы, очнувшись, выйдем на конечной. Сергей Шестаков

Виктор Пицман Я не могу, когда меня не любят, — Пусть нелюбви немножко, с ноготок: Мои улыбка покидает губы, Я вяну, как не политый цветок. Я не могу, когда в меня не верят, Как верят в бога или в сатану: Тогда не все могу открыть я двери И гор высоких тоже не сверну. Я не могу, когда в меня при встрече Не брызнет радость из любимых глаз: Тогда мои опять сникают плечи, Как было, к сожалению, не раз. Я — не могу!.. Я сам такие муки Не пожелаю худшему врагу! ...Счастливый взгляд, протянутые руки, — Я всё смогу, я всё тогда смогу!

Тебе, Евгения, мне счастье давшая, Несу горячее свое раскаянье... Прими, любившая, прими, страдавшая, Пойми тоску мою, пойми отчаянье. Вся жизнь изломана, вся жизнь истерзана. В ошибке юности — проклятье вечное... Мечта иссушена, крыло подрезано, Я не сберег тебя,— и жизнь — увечная... Прости скорбящего, прости зовущего, Быть может — слабого, быть может — гения. Не надо прошлого: в нем нет грядущего,— В грядущем — прошлое... Прости, Евгения! Игорь Северянин

конец июля выдался дождливым, вверху – туман, и лужицы – внизу. в метро узбечки продавали сливы, и базилик, и нежную кинзу. и срезанной травой пах ветер хлесткий, а там, где скошена была трава, стояли тонкокостные подростки и целовались, как гусенка два. укрой меня, пожалуйста, укрой же, дай мне заснуть, согреться в тишине под крепкою под каменною кровлей, и за руку держать тебя во сне в дождливом лете, в сумрачном июле, где человеки в призрачном дыму так сонно бродят, души распахнули, так тянутся незнаемо к кому. Анна Долгарева

Певучесть есть в морских волнах, Гармония в стихийных спорах, И стройный мусикийский шорох Струится в зыбких камышах. Невозмутимый строй во всем, Созвучье полное в природе, — Лишь в нашей призрачной свободе Разлад мы с нею сознаем. Откуда, как разлад возник? И отчего же в общем хоре Душа не то поет, что море, И ропщет мыслящий тростник? Певучесть есть в морских волнах, Гармония в стихийных спорах, И стройный мусикийский шорох Струится в зыбких камышах. Невозмутимый строй во всем, Созвучье полное в природе, — Лишь в нашей призрачной свободе Разлад мы с нею сознаем. Откуда, как разлад возник? И отчего же в общем хоре Душа не то поет, что море, И ропщет мыслящий тростник? Федор Тютчев

Наши внуки будут удивляться, Перелистывая страницы учебника: «Четырнадцатый… семнадцатый… девятнадцатый… Как они жили!.. Бедные!.. Бедные!..» Дети нового века прочтут про битвы, Заучат имена вождей и ораторов, Цифры убитых И даты. Они не узнают, как сладко пахли на поле брани розы, Как меж голосами пушек стрекотали звонко стрижи, Как была прекрасна в те годы Жизнь Никогда, никогда солнце так ярко не смеялось, Как над городом разгромленным, Когда люди, выползая из подвалов, Дивились: есть еще солнце!.. Гремели речи мятежные, Умирали ярые рати, Но солдаты узнали, как могут пахнуть подснежники За час до атаки. Вели поутру, расстреливали, Но только они узнали, что значит апрельское утро. В косых лучах купола горели, А ветер молил: обожди! минуту! еще минуту! Целуя, не могли оторваться от грустных губ, Не разжимали крепко сцепленных рук, Любили — умру! умру! Любили — гори, огонек, на ветру! Любили — о, где же ты! где? Любили — как могут любить только здесь, на мятежной и нежной звезде. В те годы не было садов с золотыми плодами, Но только мгновенный цвет, один обреченный май! В те годы не было «до свиданья», Но только звонкое, короткое «прощай». Читайте о нас — дивитесь! Вы не жили с нами — грустите! Гости земли, мы пришли на один только вечер. Мы любили, крушили, мы жили в наш смертный час, Но над нами стояли звезды вечные, И под ними зачали мы вас. В ваших очах горит еще наша тоска. В ваших речах звенят еще наши мятежи. Мы далеко расплескали в ночь и в века, в века Нашу угасшую жизнь. Илья Эренбург