Стихия

чужой и незнакомой остановке и поплывём над пылью и травой, внезапной удивлённые сноровке, и станет ночь, где звёздам нет числа, и поведут нас по небесной бровке проводники без тени и чела и ангелы в глухой экипировке, и мы войдём в необозримый зал, как будто внутрь гигантского кристалла, смотри — ты скажешь — всё, чем ты не стал, смотри — отвечу — всё, чем ты мне стала, как будто нас вселенная прочла и странную устроила затею, смотри — ты скажешь — вот и смерть прошла, смотри — отвечу — вот и свет за нею, здесь будут наши горести и сны, здесь будут вёсны и печали наши, и это всё положат на весы, и покачнутся медленные чаши, и чей-то голос, желт и нарочит, произнесёт вердикт за пылью млечной, конечная, — водитель пробурчит, — и мы, очнувшись, выйдем на конечной. Сергей Шестаков

Виктор Пицман Я не могу, когда меня не любят, — Пусть нелюбви немножко, с ноготок: Мои улыбка покидает губы, Я вяну, как не политый цветок. Я не могу, когда в меня не верят, Как верят в бога или в сатану: Тогда не все могу открыть я двери И гор высоких тоже не сверну. Я не могу, когда в меня при встрече Не брызнет радость из любимых глаз: Тогда мои опять сникают плечи, Как было, к сожалению, не раз. Я — не могу!.. Я сам такие муки Не пожелаю худшему врагу! ...Счастливый взгляд, протянутые руки, — Я всё смогу, я всё тогда смогу!

Тебе, Евгения, мне счастье давшая, Несу горячее свое раскаянье... Прими, любившая, прими, страдавшая, Пойми тоску мою, пойми отчаянье. Вся жизнь изломана, вся жизнь истерзана. В ошибке юности — проклятье вечное... Мечта иссушена, крыло подрезано, Я не сберег тебя,— и жизнь — увечная... Прости скорбящего, прости зовущего, Быть может — слабого, быть может — гения. Не надо прошлого: в нем нет грядущего,— В грядущем — прошлое... Прости, Евгения! Игорь Северянин

конец июля выдался дождливым, вверху – туман, и лужицы – внизу. в метро узбечки продавали сливы, и базилик, и нежную кинзу. и срезанной травой пах ветер хлесткий, а там, где скошена была трава, стояли тонкокостные подростки и целовались, как гусенка два. укрой меня, пожалуйста, укрой же, дай мне заснуть, согреться в тишине под крепкою под каменною кровлей, и за руку держать тебя во сне в дождливом лете, в сумрачном июле, где человеки в призрачном дыму так сонно бродят, души распахнули, так тянутся незнаемо к кому. Анна Долгарева

Певучесть есть в морских волнах, Гармония в стихийных спорах, И стройный мусикийский шорох Струится в зыбких камышах. Невозмутимый строй во всем, Созвучье полное в природе, — Лишь в нашей призрачной свободе Разлад мы с нею сознаем. Откуда, как разлад возник? И отчего же в общем хоре Душа не то поет, что море, И ропщет мыслящий тростник? Певучесть есть в морских волнах, Гармония в стихийных спорах, И стройный мусикийский шорох Струится в зыбких камышах. Невозмутимый строй во всем, Созвучье полное в природе, — Лишь в нашей призрачной свободе Разлад мы с нею сознаем. Откуда, как разлад возник? И отчего же в общем хоре Душа не то поет, что море, И ропщет мыслящий тростник? Федор Тютчев

Наши внуки будут удивляться, Перелистывая страницы учебника: «Четырнадцатый… семнадцатый… девятнадцатый… Как они жили!.. Бедные!.. Бедные!..» Дети нового века прочтут про битвы, Заучат имена вождей и ораторов, Цифры убитых И даты. Они не узнают, как сладко пахли на поле брани розы, Как меж голосами пушек стрекотали звонко стрижи, Как была прекрасна в те годы Жизнь Никогда, никогда солнце так ярко не смеялось, Как над городом разгромленным, Когда люди, выползая из подвалов, Дивились: есть еще солнце!.. Гремели речи мятежные, Умирали ярые рати, Но солдаты узнали, как могут пахнуть подснежники За час до атаки. Вели поутру, расстреливали, Но только они узнали, что значит апрельское утро. В косых лучах купола горели, А ветер молил: обожди! минуту! еще минуту! Целуя, не могли оторваться от грустных губ, Не разжимали крепко сцепленных рук, Любили — умру! умру! Любили — гори, огонек, на ветру! Любили — о, где же ты! где? Любили — как могут любить только здесь, на мятежной и нежной звезде. В те годы не было садов с золотыми плодами, Но только мгновенный цвет, один обреченный май! В те годы не было «до свиданья», Но только звонкое, короткое «прощай». Читайте о нас — дивитесь! Вы не жили с нами — грустите! Гости земли, мы пришли на один только вечер. Мы любили, крушили, мы жили в наш смертный час, Но над нами стояли звезды вечные, И под ними зачали мы вас. В ваших очах горит еще наша тоска. В ваших речах звенят еще наши мятежи. Мы далеко расплескали в ночь и в века, в века Нашу угасшую жизнь. Илья Эренбург

Мы рядом шли, но на меня Уже взглянуть ты не решалась, И в ветре мартовского дня Пустая наша речь терялась. Белели стужей облака Сквозь сад, где падали капели, Бледна была твоя щека И, как цветы, глаза синели. Уже полураскрытых уст Я избегал касаться взглядом, И был еще блаженно пуст Тот дивный мир, где шли мы рядом. Иван Бунин

Самуил Маршак Ветер жизни тебя не тревожит, Как зимою озерную гладь. Даже чуткое сердце не может Самый легкий твой всплеск услыхать. А была ты и звонкой и быстрой. Как шаги твои были легки! И казалось, что сыплются искры Из твоей говорящей руки. Ты жила и дышала любовью, Ты, как щедрое солнце, зашла, Оставляя свое послесловье — Столько света и столько тепла!

Александр Блок Они расстались без печали, Забыты были счастья дни; Но неутешно тосковали И снова встретились они. Над ними плакал призрак юный Уже увядшей красоты; И эти жалобные струны Будили старые мечты. Но были новые свиданья Так безмятежно холодны; Их не согрел огонь желанья, Ни говор плачущей струны. Меж ними тайны не лежали, Всё было пусто и мертво; Они в скитаньи угасали И хоронили божество.

Мы будем жить с тобой на берегу, отгородившись высоченной дамбой от континента, в небольшом кругу, сооруженном самодельной лампой. Мы будем в карты воевать с тобой и слушать, как безумствует прибой, покашливать, вздыхая неприметно, при слишком сильных дуновеньях ветра. Я буду стар, а ты — ты молода. Но выйдет так, как учат пионеры, что счет пойдет на дни — не на года, — оставшиеся нам до новой эры. В Голландии своей наоборот мы разведем с тобою огород и будем устриц жарить за порогом и солнечным питаться осьминогом. Пускай шумит над огурцами дождь, мы загорим с тобой по-эскимосски, и с нежностью ты пальцем проведешь по девственной, нетронутой полоске. Я на ключицу в зеркало взгляну и обнаружу за спиной волну и старый гейгер в оловянной рамке на выцветшей и пропотевшей лямке. Придет зима, безжалостно крутя осоку нашей кровли деревянной. И если мы произведем дитя, то назовем Андреем или Анной. Чтоб, к сморщенному личику привит, не позабыт был русский алфавит, чей первый звук от выдоха продлится и, стало быть, в грядущем утвердится. Мы будем в карты воевать, и вот нас вместе с козырями отнесет от берега извилистость отлива. И наш ребенок будет молчаливо смотреть, не понимая ничего, как мотылек колотится о лампу, когда настанет время для него обратно перебраться через дамбу. Иосиф Бродский