ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА

#музика #своє #тая

На пристани начертано: "Не приставать, не чалиться!" А волны ударяются о сваи и причал. "Когда на сердце ветрено, то незачем печалиться" - Нам пароход простуженный прощально прокричал. На волнах мы качаемся под проливными грозами, Ведь мы с тобой катаемся на лодке надувной. Зонтом мы укрываемся, а дождь сечет нас розгами И подгоняет лодочку ветрило продувной. Несет нас мимо пристани старинной и заброшенной, Но молчаливо помнящей далекие года, Когда с лихими свистами, толкаясь по-хорошему, К ней прижимались белые, холеные суда. Начертано на пристани: "Не приставать, не чалиться!" А в общем очень хочется куда-нибудь пристать. Пусть будет, что предписано, пусть будет все нечаянно, Нам вместе так естественно, так свойственно дышать. Мы в белой будке скроемся, с тобой от ливня спрячемся, Асфальт здесь обрывается, здесь прежде был паром. Нет никого тут, кроме нас... Дыхание горячее... И ветер надрывается от счастья за окном. На пирсе намалевано: "Не приставать, не чалиться!" А в будке у паромщика нам, взломщикам, приют. Здесь дело полюбовное, все кружится, качается... И к нам, как к этой пристани, пускай не пристают! Эльдар Рязанов З.Ы. Или это призраки, или туман в сознании, но Рембрандту позировал месье Рязанов... нет такого ощущения? 😊

Тонко …. Искусно …!

Настроение дня Про Любовь

Художник Оксана Кравченко

В мясной таверне за соседними столиками две компании с собаками. Бультерьер и мопс. Непонятно, почему их называют одним словом – собака – настолько они разные. У бультерьера белое, гладкое, ровное тело, напоминающее гигантское яйцо. Яйцо поставлено на мускулистые, укороченные, как у борца, ноги. С одной стороны к яйцу приделан подвижный загнутый хвост, с другой приварена большая треугольная голова. Бультерьера придумал чувак с юмором: вместо глаз поставил рядом две черные точки, причем наискосок. Главные мимические инструменты – брови – вообще отсутствуют, поэтому неизвестно, что у бультерьера на уме. То ли сожрать тебя хочет, то ли в любви признаться. Как понять? Никак. Бровей-то нет, зеркала души тонированы. Мопс – совсем другое дело. Ажитированный, как Сара Бернар в трагедии Расина. В малороссийских карих очах, в трагически воздетых к небу бровях, – мильон терзаний, даже если ему в эту минуту весело. Душа Пьеро, заключенная в тело Гаргантюа. Бультерьер и его хозяева флегматично обедают. Люди вдумчиво едят мясо, смеются, бультерьер не сводит прицел с соседнего столика. Вкусно пахнет жаренной на углях свининой, беззаботно звенят ножи и вилки. Только паре с мопсом не по себе, аппетит испорчен. Неприятно чувствовать себя на мушке. – Зачем вообще ты его взял? – восклицает женщина. – Ты же знаешь, Ион не любит дома один, Ион любит гулять. – Гулять! – закатывает глаза женщина. – Вот именно, гулять! Пошли бы вместе в парк. В парк, а не в таверну! – В парк он не захотел. – угрюмо отвечает мужчина и целует Иона в морщинистый сократовский лоб. Екатерина Фёдорова

Есть такая штука - момидзи. Это любование осенними клëнами, в Японии. Страшная вещь! Ничего делать невозможно, говорят, когда оно наступает. Бери с собой всякого сыра, мяса вяленного, чаю в термосе и иди, любуйся. Древний обычай. Некуда деваться. Ведь хотела поехать на дачу и начинать потихоньку укрывать растения на зиму. Ещё хотела помыть окна перед зимним сезоном в городской квартире. Но тут внезапно - момидзи. Отрезала я сыра, кекса с изюмом, налила чай, и сижу сорта клëнов выбираю для весенней посадки. Любуюсь. Момидзи - страшная вещь. Древний обычай. Ничего делать невозможно когда оно наступает! Н.Иванова

Удивительное кино! конфетка! бантик! горький шоколад! Притом, горечь этой картины полынная, стылая, жесткая и режущая, словно лёд... Вы знаете, встречаются в Мiру такие сюжеты/истории, которые обрастают мистическим разноцветным ворсом задолго до выхода "продукта" на экраны. Так случилось и в этот раз. Всё началось с месье Франсуа Ролана Трюффо… точнее, с его смерти. Месье упокоился, вы понимаете. Дал дуба или перекинулся — как это вам будет угодно. "МАЛЕНЬКАЯ ВОРОВКА", (фр. La Petite Voleuse), 1988г. /Франсуа Ролан Трюффо – человек и пароход; французский кинорежиссер, сценарист, продюсер, актер и кинокритик; икона кинематографического мира; один из основателей французской Новой волны и прочая, и прочая, и прочая Так вот, Франсуа Трюффо умер в 1984 году, в возрасте пятидесяти двух лет. После смерти Мастера остался сценарий о юной девушке пятнадцати годов… которую бросили родители, которой нужно и очень хочется стать взрослой, и которая… которая страдает клептоманией – будем называть вещи своими именами. /действие происходит во французском городке, в самом начале пятидесятых Месье Трюффо почил в бозе, не успев снять своё кино. Режиссёром картины стал Клод Миллер – ученик Мастера, талантливый человек тоже сделавшийся в своё время пароходом. ) Меня в этой киноистории поразило две вещи. Точнее – три. На самом деле больше, но мне не хочется распыляться на изумрудные молочи. Во-первых, Шарлотта Генсбур. /знаю в Паблике присутствуют поклонники Шарлотта молода, свежа и прекрасна, как утренняя роза. Мужчины (и режиссёр, и оператор) чувствуют прелесть девушки и женское её очарование, и умело её подают. /не забывайте, господа, французское кино, без любви невозможно шага ступить Во-вторых, история… хочется написать чеховская, но она не чеховская. Она… меж Чеховым, Лесковым, Достоевским и Толстым (шу-шуть). Страшная история. Вероятно, поэтому, кино ни капли не устарело: перед нами живая жизнь живого человека… со всеми ошибками девушки, нервами, её юношеской дурью и даже некоторыми милыми пороками. Из второго пункта происходит третий: все персонажи объёмные и натуральные. С реальными невыдуманными проблемами — им сопереживаешь легко и естественно. Более ничего не стану говорить. Смотрите/пересматривайте/наслаждайтесь искренно Ваш, Искремас (Алексей Бородкин) З.Ы. И даже открытый финал здесь не признак слабости сценариста, но уместен и даже единственно возможен. Редкий случай. )

Книги и кухня. К Международному дню повара Что любил есть Антон Чехов? Отвечает Полина Пендина, автор портала «Культура.РФ» Многие знают, что любимым блюдом Антона Чехова были караси в сметане. Их писатель ел с удовольствием и даже упоминал во многих своих произведениях. В рассказе «Сирена» один из героев произносит: «Из рыб безгласных самая лучшая — это жареный карась в сметане; только чтоб он не пах тиной и имел тонкость, нужно продержать его живого в молоке целые сутки». Свою жизнь Чехов описывал в дневниках нечасто — в основном делал саркастические заметки о людях, его окружавших. Тем не менее в них можно найти некоторые гастрономические подробности: Чехов много путешествовал и фиксировал свой распорядок дня — особенно если меню было так себе: «…теперь о еде. Утром чай, яйца, ветчина и свиное сало. В полдень суп с гусем — жидкость, очень похожая на те помои, которые остаются после купанья толстых торговок, — жареный гусь с маринованным терном или индейка, жареная курица, молочная каша и кислое молоко. Водки и перцу не полагается. В 5 часов варят в лесу кашу из пшена и свиного сала. Вечером чай, ветчина и всё, что уцелело от обеда. Пропуск: после обеда подают кофе, приготовляемый, судя по вкусу и запаху, из сжареного кизяка». Записывал меню русский классик зачастую подробно и весьма конкретно: «Вот наше меню: Селянка из осетрины по-польски, супрем из пулярд с трюфелем, жаркое, фазаны, редька. Вина: Бессарабское Кристи, Губонинское, Cognac и Абрикотин. Жду его обязательно...». По словам театрального режиссера Владимира Немировича-Данченко, «в его квартире происходило множество встреч, собраний, обедов, ужинов». При этом сам Чехов ел мало. Александр Куприн вспоминал, как жаловалась на «Антошин» аппетит мама писателя: «Антон Павлович ел чрезвычайно мало и не любил сидеть за столом, а все, бывало, ходил от окна к двери и обратно. Часто после обеда, оставшись в столовой с кем-нибудь один на один, (мать) Евгения Яковлевна говорила тихонько, с беспокойной тоской в голосе: А Антоша опять ничего не ел за обедом». Однако в гостях Чехов свой аппетит не сдерживал: «...не могу выразить, сколько я съел свежей зернистой икры и выпил цимлянского! И как это я до сих пор не лопнул!» И потом — в гостях не надо было платить: «...у меня деньги на исходе. Приходится жить альфонсом. Живя всюду на чужой счет, я начинаю походить на нижегородского шулера, который ест чужое, но сверкает апломбом». Замечательная штука — путешествия. В 1887 году Чехов писал семье из поездки, остановившись в Славянске: «...потягиваясь и жмурясь, как кот, я требую поесть, и мне за 30 коп. подают здоровеннейшую, больше, чем самый большой шиньон, порцию ростбифа, который с одинаковым правом может быть назван и ростбифом, и отбивной котлетой, и бифштексом, и мясной подушечкой, которую я непременно подложил бы себе под бок, если бы не был голоден, как собака и Левитан на охоте…» Дачный образ жизни с прилагавшимися грибами, ягодами и вареньем Чехов очень уважал: «…урожай на ягоды необычайный. До сих пор никак не можем одолеть крыжовника и малину. Жрем до отвала. Грибов не было, но в августе появились. Ежедневно хожу с братом и приношу множество». Любил Чехов и сладкое. В письме Марии Киселевой он сетовал на неудачный обед без десерта: «... приехав домой, я сильно пожалел, что этот путь был обратным: кабинет мой показался мне противным, а обед подали такой (нас не ждали), что я с тоской вспомнил о Ваших художественных варениках». А еще писатель обожал блины. Любил так искренне, так нежно, что написал об этом почти эссе. «Как пекут блины? Неизвестно... Об этом узнает только отдаленное будущее, мы же, не рассуждая и не спрашивая, должны есть то, что нам подают... Это тайна! Вы скажете, что и мужчины пекут блины... Да, но мужские блины не блины. Из их ноздрей дышит холодом, на зубах они дают впечатление резиновых калош, а вкусом далеко отстают от женских... Повара должны ретироваться и признать себя побежденными... Печенье блинов есть дело исключительно женское... Повара должны давно уже понять, что это есть не простое поливание горячих сковород жидким тестом, а священнодействие, целая сложная система, где существуют свои верования, традиции, язык, предрассудки, радости, страдания... Да, страдания... Если Некрасов говорил, что русская женщина исстрадалась, то тут отчасти виноваты и блины». „Встав из-за стола голодным — вы наелись; если вы встаете наевшись — вы переели; если встаете переевши — вы отравились“. (с) Антон Чехов

КО ВСЕМИРНОМУ ДНЮ УЧИТЕЛЯ СЕМЕН ВИНОКУР. ТАЛАНТ В 1999 году приехал я в Питер на премьеру моего фильма «Точка в сердце». Потянуло меня в Колпино, там все-таки приличный кусок жизни прошел. Приехал, дом на Павловской узнал сразу, но никакой ностальгии не испытал. На втором этаже, там, где мы жили, торчали в горшке засохшие цветы. Дверь подъезда оказалась железной, под кодом, не войти. Подумал – не судьба, ну и не надо. И тут слышу крик – Сеня! Поворачиваюсь, Полина Борисовна. – Полина Борисовна! – обнимаю ее… и ностальгия возвращается. Наша соседка, одинокая учительница, которая в нас сразу почувствовала своих, только мы въехали в этот дом, очень состарившаяся Полина Борисовна, вытирала слезу, не отпускала меня, и так голову прижала к моему плечу, прямо, как с фронта встречала. Мы не виделись 9 лет. И вот, сидим мы у нее в коммуналке, на стенах вместо обоев выпускные фотографии классов, и мы говорим, и говорим… И выясняется, что она уже 5 лет на пенсии, что живет воспоминаниями, потому что действительностью жить не хочется. Что приходят ученики иногда, но очень иногда. Что дочь ее уехала в Москву с мужем и не звонит… – Потому что не было у меня на нее времени совсем, – говорит Полина Борисовна, – все время в школе, в школе… пропустила дочку. – А что, Паша, – спрашиваю? – Какой Паша? – отвечает, и вдруг смотрит куда-то в сторону. – Ну, ваш этот, вундеркинд, эта ваша гордость, который у вас тут с утра до вечера пропадал, вы ему еще котлеты делали такие вкусные, мне иногда перепадало… – Ах, Паша?.. – Да, Паша, я его еще по вашей просьбе на съемки брал, что с ним? – Он в порядке. – Вы говорили, что он-то точно прославит школу и вас, потому что он - талант. – У меня к чаю есть сушки, ты, наверное, давно сушки не ел… – Вы еще в пример его перед всем классом ставили, хотели, чтобы все такими были… Это он мне сам рассказывал. – Он талант, да, – говорит Полина Борисовна и вдруг опускает глаза. – Но я не хочу о нем говорить, Сеня. – Ну не хотите, поменяем тему, – я уже волнуюсь, вижу, не тот вопрос задал… – Он банк открыл. – Ах, вот как! – Да, он банк открыл большой и очень процветал. – Все-таки прославился, как вы и предполагали… – И я тоже в его банк деньги положила. Он мне сказал: «Не волнуйтесь, Полина Борисовна, вы же мне как мама». И так лежали они… и я не волновалась… все мои деньги. – Так-так, – я уже начал понимать что-то… – Только три месяца назад банк сгорел, – говорит Полина Борисовна. - Обанкротился. – Деньги вернул? – спросил я и, наверно, слишком резко спросил. – Нет, – тихо ответила. – Но вернет? – спрашиваю. – Не знаю. – А он что говорит? – Он говорит, что все деньги сгорели. – Все? – Все, до копейки. – Вы давно с ним говорили? – Неделю назад, мне как раз пенсию задержали… – У вас есть его телефон? – Не надо, Сеня, это все равно ничего не даст. – Дайте мне его телефон, пожалуйста, я просто с ним поговорю… – Он мне все объяснил… – Я хочу с ним поговорить, Полина Борисовна, не волнуйтесь, все будет пристойно. – Нет, Сеня, ну о чем мы говорим?!.. Мы может быть, с тобой в последний раз встречаемся, а о чем говорим?! – Я вас очень прошу, Полина Борисовна, дайте мне его телефон… Ну, что я ему сделаю, я ведь израильский гражданин, я для него не угроза… Она встала, взяла с полки надорванную телефонную книгу и показала мне телефон. Я сказал: «Он со мной говорить не будет, попросите вы его к телефону». Она позвонила. Ответила секретарша. Тут же соединила с Павлом Константиновичем. – Скажите, что просите вас принять, – шепнул я. Она сказала. И Паша на удивление быстро согласился. Даже спросил ее о здоровье… Она положила трубку и сказала с надеждой: «Мне кажется, Сеня, он хороший человек. Он так со мной сейчас говорил, что мне кажется, что он мне деньги вернет…» Назавтра в 11-00 мы были у стеклянных дверей зеркального здания. По вывеске, это уже не был банк, это было финансовое управление… Поднялись на восьмой этаж, прошли по стеклянным полам, я впервые такое видел – под стеклом плавали рыбки… Перед нами открыли двери, нас усадили, угостили, не заставили ждать. Он появился. Он полысел, но взгляд был такой же, по-детски открытый. Он даже обнял и Полину Борисовну и меня. Сказал мне: «Я очень рад, что вы приехали, Семен Матвеевич». Потом сел и произнес очень тепло: «Слушаю вас внимательно». Я сказал сразу: «Здесь какое-то недоразумение, Паша». Клянусь вам, я был уверен, что, выслушав меня, он ответит: «Конечно же, меня не правильно поняли, я верну все деньги…» (Вернее, мне так хотелось, чтобы он это ответил!) Но после моего пояснения, он сказал – Банк обанкротился. Такое бывает. – Но деньги ты вернешь? – спрашиваю. – Ну как же я их верну? – говорит. – Полина Борисовна, дорогая моя, я же вам все объяснил… И вдруг, Полина Борисовна встает и говорит – Извини, Паша, – и столько смущения в голосе. – Это Сеня приехал, он подумал… мы пойдем… Откуда это в нас, ну, откуда?! Это я уже сейчас по ходу написания истории разогреваюсь. Ну, откуда, эта покорность перед вот таким, откровенным, не прикрытым бандитизмом… Откуда?! Я увидел ее, испуганную, одинокую, такую беззащитную перед всем этим. И я сказал ей: «На секундочку, Полина Борисовна», и так потихоньку вывел ее из комнаты. Повернулся к Паше, а он смотрит на меня, словно не понимает, в чем дело. Я ему говорю – Она же тебе все свои сбережения отдала. Он мне: – Банк сегодня, – это очень рискованное дело. Я ему: – Ты знаешь, какая у нее пенсия? – Увы-увы, – говорит. – Ты же настоящий бандит, – говорю. – Не советую, – говорит, – у меня охрана не любит евреев. – Отдай ей деньги. – Не могу. – Отдай, что тебе эти ее деньги. У вас тут рыбы под полами плавают, - сказал я, и вдруг у меня мелькнула мысль, я понял, как с ним надо говорить – Дай по черному, - говорю – Нельзя. – Никто не узнает. – Узнают. – Но она же - с голода умрет. – Меня бесполезно брать на жалость… – Паша, ты что, с ума сошел, ты же для нее, как сын был! Ты же у нее с утра до вечера котлеты ел! Такого не может быть, Паша… Я действительно не понимал, клянусь, у меня не вмещалось ни в башке, ни в сердце, что он, Паша, может так отнестись к Полине Борисовне. И ведь все было не логично. Он же денежный мешок, это видно сразу, что ему стоит отдать деньги, это ведь копейки для него! Но он был несгибаем. Смотрел на меня с такой очень мягкой ухмылкой и хлопал глазами. Я развел руками. - Ты поддонок, Паша, - сказал я. Тогда он встал и вежливо ответил – Наш разговор закончен, Семен Матвеевич, вы можете возвращаться в свой Израиль. Давно хотел вам сказать, что ваше отношение к арабским гражданам просто возмутительно. Вы пытаетесь взывать к совести, а сами?!.. Всего вам хорошего! Я вышел из здания. Понимая, что все было зря. Выпрямился, боялся, что меня таким, увидит Полина Борисовна. Но она ждала меня через дорогу, на скамейке, у автобусной остановки. И на счастье, не смотрела в мою сторону, а так задумчиво разглядывала свои руки. Было все, как в кино, было ветрено, пустынно, скрипели деревья, и летела над асфальтом пыль и всякий мусор. Полина Борисовна казалась мне еще более одинокой. Я подошел, улыбнулся ей. Она меня ни о чем не спрашивала. И я ничего не говорил. Вечером друзья собирались в доме кино, я не пошел, позвонил, что не могу прийти, они страшно удивились. Но я ведь уезжал назавтра, не мог оставить Полину Борисовну одну в этот вечер. И мы очень хорошо поговорили! Я рассказал ей, что занимаюсь каббалой. Сказал, что вот именно этим каббала и занимается, – строит отношения между людьми. Учит подниматься над эго. Чтобы оставались Людьми в любых обстоятельствах. Она слушала меня внимательно. Я рассказал ей о своих друзьях, о том, что счастлив. Она очень радовалась. Вспомнили былые денечки. Я принес шоколадный ликер, знал, она любит. Выпили чуть. А потом она говорит – Не так мне надо было жить, Сеня. Я сказал, - Давайте о прошлом не говорить, Полина Борисовна, все, что было, было правильно. – Нет, неправильно, - отвечает, - Ведь я помню, как разминала им мозги, чтобы были уверенны в себе, чтобы в любой вуз могли пройти. И действительно, о них всегда говорили: «Это ученики Полины Борисовны, они все образованные…» Но это неправильно, Сеня. – Она говорила тихо, но очень внятно. – Это неправильно. Потому что всё должно ложиться на доброе сердце, а не на развитые мозги, ты понимаешь. И это не потому, что он со мной так, я не о себе, Сеня – Понимаю, – сказал я, – очень хорошо вас понимаю. – А я не думала так. И сама ими гордилась, и собой тоже гордилась, чего скрывать… Математиков растила. Вот они и выросли… математиками. Полина Борисовна замолчала, потом сказала – У него ведь, Сеня, сердце каменное. И добавила, - Их ведь, Сеня, миллионы таких!.. И это мы их такими вырастили. Что я ей мог сказать?! Что полностью с ней согласен?! Что это тоже главный постулат каббалы, - прежде всего, - воспитание Человека, а уж потом вкладывай в него все, что хочешь. Но в Человека! Понимающего, что мы все взаимосвязаны, что мы не можем быть волками друг к другу… Понимающего, что именно Любовь правит миром, но не любовь к себе. Я кивал головой, слушал, и молчал. Не хотел подливать масла в огонь. Подливал ликера. В этот вечер Полина Борисовна была грустна. Не удалось мне вывести ее из этого состояния, как не старался. Для нее это был, словно вечер судного дня. Я понимал, что она должна выговориться. Потом пошли прогуляться… Когда выходили, я ненароком оставил на столе 500 долларов, то, что у меня было… Знал, что она не возьмет, если открыто предложить, решил ее обмануть… Назавтра я улетал. Уже проходил контроль, как вдруг появилась она. Подбежала ко мне, обняла и вернула деньги. Сказала: «Этого не делай больше, мой дорогой Сеня. И Нине передай мой самый теплый привет. Живите там с миром». Мы поцеловались, и я начал уходить. Мы потом несколько раз говорили по телефону. Я даже, по ее просьбе, переслал ей три книги по каббале. Ей очень понравилось «Постижение Высших миров». Просил моих друзей в Питере помогать ей во всем. Они мне честно отзванивали и сообщали, что от денег она категорически отказывается. Максимум на что соглашалась, чтобы завозили ей продукты. Но деньги отдавала сразу. Где-то через два года, ее дом расселили. Какой-то очередной «математик», сделал из этого дома офис. Правда, в обмен, она получила отдельную квартирку, была довольна. Да, самое интересное, она мне сказала, что Паша через неделю вернул ей деньги. Сегодня я думаю, что она сказала это, чтобы меня успокоить. Но выяснить это уже не у кого. Художник Солодовников А. П. Картина «Старая учительница»