ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА

Китай выпустил лошадей в мёртвую пустыню, где не росло ничего — то, что было дальше, не ожидал никто.

Доброе утро 😊 художник Deborah DeWit

Александр Ширвиндт. СКЛЕРОЗ, РАССЕЯННЫЙ ПО ЖИЗНИ фрагмент книги Восковые фигуры моего мини-музея Булат Окуджава Добрые слова надо писать ранним утром – к вечеру начинаешь сомневаться в их искренности. В нашей молодости было много ведомственных здравниц. Союзу архитекторов, например, принадлежал знаменитый дом отдыха «Суханове». Мы поехали туда на Новый год и получили путевки. В них было написано: «Белоусова Наталия Николаевна, член Союза архитекторов, и Ширвиндт Александр Анатольевич, муж члена». В процессе взросления и старения отдыхательные позывы становятся антитусовочными. Тянет под куст с минимальным окружением. Много мы пошастали уютной компанией по так называемым «лагерям Дома ученых». Ученым, в отличие от артистов, необязательно отдыхать на глазах восторженной публики. Они придумали свои лагеря на все вкусы: Черное море – Крайний Север – крутые горы – тихие озера и быстрые реки… Природа – разная, быт – одинаково суровый: палатки, столовка на самообслуживании, нужда под деревом… Гердты, Никитины, Окуджавы и мы были допущены в эти лагеря для «прослойки» и из любви. Обычно наша компания пробивалась на турбазы не скопом, а индивидуально. Чтобы не потеряться, перебрасывались почтовыми посланиями. Например, поселок Встренча, турбаза. Мы с моей женой Татой незамысловато сообщаем, что «место Встренчи изменить нельзя». И получаем от Оли и Булата намного изысканнее: Радость Встренчи, боль утраты — Все прошло с открыткой Таты. На открытку я гляжу И в палатку захожу. С ней под толстым одеялом Вместо грелки я лежу. Если Окуджавы и Зяма с Таней Гердты приезжали раньше, то тут же телеграфировали: Мы такие с Таней дуры — Невзирая на Булата, Вместо чтобы шуры-муры, Все мечтаем Шуры-Таты. Чтобы не сбиться с маршрута, телеграфировали друг другу прямо с трассы. Окуджава – нам: Прекратите этих штук — Мы почти Великих Лук. Проезжая стольный град, Будем видеть очень рад. Я – им: И от нас большой привет. Все разъехались по свет. Миша – Ялта, Таты – нет. Шура пишет вам ответ, Завернувшись Зямы в плед. На подробность денег нет. На турбазах были строжайшие правила пребывания. Собак и детей – ни-ни. Наша чистейшая полукровка Антон и изящнейшая окуджавская пуделиха Тяпа жили полнейшими нелегалами и вынуждены были дружить и переписываться, в смысле сочинять послания. Украинское село Ахтырка – Антону Ширвиндту: По дороге на Хухры, Там, где ямы и бугры, Наши рожи от разлуки И печальны и мокры. Ваша Тяпа При этом хозяева все время мечтали о мясе. Шашлык был по ведомству единственного лица кавказской национальности в нашей лагерности – Булата. В процессе подготовки – священнодействия – к нему лучше было не подходить и не раздражать его местечковыми советами. Он сам ехал к аборигенам, сам выбирал барана – уже не помню, но очень важно, чтобы баран был то ли недавно зачем-то кастрированный, то ли вообще скопец от рождения. Наконец Булат говорил, что баран отобран, зовут (вернее, звали) его Эдик и вечером тело Эдика привезут. Разделывать будем сами, под его руководством. Аборигены привезли Эдика и подозрительно быстро слиняли. Полночи разделывали Эдика – он разделываться не желал: кости и кожа составляли всю съедобную массу старого кастрата. И Булат сказал, что мы ни черта не умеем и наша участь – сушить с бабами грибы. Постоянно придумывали что-то – не как всегда и везде. Вдруг узнаю: юбилей Булата празднуется в Суздале, а у меня – спектакль. Пользуясь привычной формой общения, посылаю телеграмму: Стрелой, копьем, булатом ржавым Отмстим судьбы помехам рьяным, Не давшим нам в порыве пьяном Обнять родного Окуджаву. А когда я в очередной раз спрятался от своей круглой даты на берегу Валдая, то получил весточку от Булата: Прими, брат, поздравленья от нашего двора, Не поминай с тоской житейские излишки. Шестидесятилетие – счастливая пора. Мне ведомо о том, увы, не понаслышке. Поскольку наш поэт вам сочинил куплет, А песен в вашу честь, что мы слагаем сами, Сегодня и не счесть, позвольте, ваша честь, Обнять ваш силуэт и любоваться вами. Друзьями надо заниматься постоянно. Их надо хотеть и нельзя разочаровывать. Их надо веселить, кормить и одаривать. -Ширвиндт

художник Юлия Виноградова

Доброй ночи 💫 художник Dee Nickerson

Зной. Арбузом пахнет море. Горизонт потёк слегка. Великан утёс на волю отпускает облака. Под панамой горсть веснушек. Рыжий Стёпа - морячок. У него ведро игрушек, круг, лопатка и сачок. Лабиринт. Бегут дорожки. Как же выход отыскать? Загорелые ладошки строят замок из песка. В башне девица томится. Стережёт её дракон. На коне – бесстрашный рыцарь, светлым чувством окрылён. Скоростной портовый катер лабиринт накрыл волной… След босых ступней на злате, вдалеке мелькнуло платье. А дракон? Увы – на дно. Солнцепёк. Июль колдует. Море – выгоревший лён. Рыцарь пьян от поцелуя. Рыцарь по уши влюблён. Хеппи–энд. Над побережьем оригами-облака. И любовь живёт, как прежде, в мире веры и надежды… Хоть его штормит слегка. Виктория Курганская

Иногда что-то очень важное и поистине не имеющее цены становится ощутимым только тогда, когда автоматическое благополучие заканчивается, когда весь мир штормит, когда неперестающая боль ищет себе тот противовес, что позволит выдерживать её ежедневные удары. Глаз больше не замыливается на привычном хорошем, переставая замечать его, а, наоборот, быстро распознает мельчайшие детали бытования, обнаруживая их приглушённую, но завораживающую красоту, и её способность приносить новые силы взамен уже потраченных на хроническое преодоление. Как самое большое везение начинаешь принимать возможность просто побыть с близкими и поговорить именно про них, про себя, про переживаемое в режиме реального времени, обретая при этом прекрасное равнодушие к тому, что создаётся снаружи только для того, чтобы раскачать, поднять градус истерики или принудить плясать под чужие дудки. Бережно складываешь в шкатулку памяти даже самые маленькие фрагменты искренней радости, свежести летнего утра, детского смеха, спонтанной нежности друг к другу, черешневых и клубнично-земляничных наслаждений, не дающих забыть, что лето - это просто лето... Грусть осознания происходящего не отменит себя, но и не заменит собой всех чувств, которые не стыдятся, приходя в неурочное вроде бы время. За них стыдят только люди, да и то лишь те, что не ужились с собой и ничего не вырастили на поле любви. Но это в конце концов их сугубо личное дело. Лиля Град Художник Игорь Попов

В 88 лет сэр Энтони Хопкинс начал новую главу своей жизни. И она звучит как симфония Большинство людей в этом возрасте подводят итоги. Но сэр Энтони Хопкинс вновь доказывает, что настоящее творчество не знает ни возраста, ни границ. Легендарный британский актёр, обладатель двух премий «Оскар», звезда фильмов «Молчание ягнят», «Отец», «Человек-слон» и «На исходе дня», подписал контракт с легендарным лейблом Decca Classics и выпустил первый сингл из будущего альбома Life Is a Dream. Для миллионов поклонников это стало неожиданностью. Но для самого Хопкинса — исполнением мечты всей жизни. «Музыка была моим первым стремлением, первой мечтой. Я сочиняю музыку всю свою жизнь», — признался актёр. Мало кто знает, что ещё задолго до мировой славы в кино маленький Энтони часами сидел за фортепиано. Он начал играть всего в четыре года, самостоятельно освоил композицию и на протяжении более шестидесяти лет создавал музыку, не стремясь сделать её достоянием публики. Многие произведения десятилетиями оставались лишь в его личных архивах. Теперь эти сочинения впервые объединены в полноценный симфонический альбом. Первым опубликованным произведением стала композиция Bracken Road — проникновенное музыкальное воспоминание о детстве в Маргаме, на юге Уэльса. Это история без слов: о тихих деревенских дорогах, зелёных холмах, фермах, запахе трав после дождя и мире, который навсегда сохранился в памяти будущего артиста. Альбом Life Is a Dream записан одним из лучших симфонических коллективов Великобритании — оркестром Philharmonia под управлением выдающегося дирижёра Густаво Дудамеля. В записи также приняли участие пианист Серхио Тьемпо и виолончелист Грегорио Ньето. В пластинку вошли произведения, вдохновлённые родным Уэльсом, традиционной валлийской музыкой, кинематографом, а также людьми, сыгравшими главную роль в жизни Хопкинса — его женой и племянницей. «Контракт с Decca — честь всей моей жизни», — говорит актёр. «Маэстро Густаво Дудамель сумел наполнить каждую ноту глубоким смыслом и создать музыкальный мир, в который хочется возвращаться снова и снова». Президент Decca Classics Лора Монкс назвала сотрудничество с Хопкинсом уникальным событием, отметив, что его талант композитора зрел на протяжении всей жизни и теперь наконец получил заслуженное признание. Хотя многие называют этот проект музыкальным дебютом Хопкинса, на самом деле он давно пишет музыку. Ещё в 1964 году он сочинил вальс And The Waltz Goes On, который спустя десятилетия прославил знаменитый нидерландский дирижёр и скрипач Андре Рьё. В 2012 году Хопкинс выпустил альбом Composer, а также был удостоен премии Classic Brit Award за участие в музыкальном проекте And The Waltz Goes On. В 2025 году он впервые выступил перед публикой как композитор на концерте Life Is a Dream, где его произведения исполнил Королевский филармонический оркестр Великобритании. Новый альбом Life Is a Dream выйдет 21 августа и, возможно, станет одним из самых необычных релизов года. Это не просто сборник симфонической музыки. Это шесть десятилетий воспоминаний, надежд и переживаний человека, которого весь мир привык видеть великим актёром, но который всю жизнь втайне оставался ещё и композитором. А вы знали, что Энтони Хопкинс пишет музыку уже более 60 лет? Какая его роль навсегда осталась вашей любимой?

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР. Запретный плод По восточному обычаю в нашем доме никогда не ели свинину. Не ели взрослые и детям строго-настрого запрещали. Хотя другая заповедь Магомета – относительно алкогольных напитков – нарушалась, как я теперь понимаю, безудержно, по отношению к свинине не допускалось никакого либерализма. Запрет порождал пламенную мечту и ледяную гордость. Я мечтал попробовать свинину. Запах жареной свинины доводил почти до обморока. Я долго простаивал у витрин магазинов и смотрел на потные колбасы со сморщенной кожурой и крапчатыми надрезами. Я представлял, как сдираю с них кожуру и вонзаю зубы в сочную пружинистую мягкость. Я до того ясно представлял себе вкус колбасы, что, когда попробовал ее позже, даже удивился, насколько точно я угадал его фантазией. Конечно, бывала возможность попробовать свинину еще в детском саду или в гостях, но я никогда не нарушал принятого порядка. Помню, в детском саду, когда нам подавали плов со свининой, я вылавливал куски мяса и отдавал их своим товарищам. Муки жажды побеждались сладостью самоотречения. Я как бы чувствовал идейное превосходство над своими товарищами. Приятно было нести в себе некоторую загадку, как будто ты знаешь что-то такое недоступное окружающим. И тем сильней я продолжал мечтать о греховном соблазне. В нашем дворе жила медсестра. Звали ее тетя Соня. Почему-то все мы тогда считали, что она доктор. Вообще, взрослея, замечаешь, как вокруг тебя дяди и тети постепенно понижаются в должностях. Тетя Соня была пожилой женщиной с коротко стриженными волосами, с лицом, застывшим в давней скорби. Говорила она всегда тихим голосом. Казалось, она давно поняла, что в жизни нет ничего такого, из-за чего стоило бы громко разговаривать. Во время обычных в нашем дворе коммунальных баталий с соседями она свой голос почти не повышала, что создавало дополнительные трудности для противников, так как часто, недослышав ее последние слова, они теряли путеводную нить скандала и сбивались с темпа. Наши семьи были в хороших отношениях. Мама говорила, что тетя Соня спасла меня от смерти. Когда я заболел какой-то тяжелой болезнью, она с мамой дежурила возле меня целый месяц. Я почему-то не испытывал никакой благодарности за спасенную жизнь, но из почтительности, когда они об этом заговаривали, как бы радовался тому, что жив. По вечерам она часто сидела у нас дома и рассказывала историю своей жизни, главным образом о первом своем муже, убитом в Гражданскую войну. Рассказ этот я слышал много раз и все-таки замирал от ужаса в том месте, где она говорила, как среди трупов убитых ищет и находит тело своего любимого. Здесь она обычно начинала плакать, и вместе с нею плакали моя мама и старшая сестра. Они принимались ее успокаивать, усаживали пить чай или подавали воды. Меня всегда поражало, как быстро после этого женщины успокаивались и могли весело и как-то даже освеженно болтать о всяких пустяках. Потом она уходила, потому что должен был вернуться с работы муж. Звали его дядя Шура. Мне очень нравился дядя Шура. Нравилась черная кудлатая голова с чубом, свисающим на лоб, опрятно закатанные рукава на крепких руках, даже сутулость его. Это была не конторская, а ладная, доброкачественная сутулость, какая бывает у хороших старых рабочих, хотя он не был ни старым, ни рабочим. Вечерами, приходя с работы, он вечно что-нибудь чинил: настольные лампы, электрические утюги, радиоприемники и даже часы. Все эти вещи приносились соседями и чинились, разумеется, бесплатно. Тетя Соня сидела по другую сторону стола, курила и подтрунивала над ним в том смысле, что он берется не за свое дело, ничего не получится и тому подобное. – А посмотрим, как это не получится, – говаривал дядя Шура сквозь зубы, потому что у него во рту была папироса. Он легко и уверенно повертывал в руках очередную починку, на ходу сдувая с нее пыль, и вдруг заглядывал в нее с какого-то совсем неожиданного бока. – А вот так вот и не получится, осрамишься, – отвечала тетя Соня и, пуская изо рта надменную струю дыма, угрюмо запахивалась в халат. В конце концов ему удавалось завести часы, в приемнике возникали трески, обрывки музыки, а он подмигивал мне и говорил: – Ну что? Получилось у нас или нет? Я всегда радовался за него и улыбкой давал знать, что я тут ни при чем, но ценю то, что он берет меня в свою компанию. – Ладно, ладно, расхвастался, – говорила тетя Соня. – Убирай со стола, будем чай пить. Все же в голосе ее я улавливал тайную, глубоко скрытую гордость, и мне приятно было за дядю Шуру, и я думал, что он, наверное, не хуже того героя Гражданской войны, которого никак не может забыть тетя Соня. Однажды, когда я, как обычно, сидел у них, зачем-то пришла сестра, и они оставили ее пить чай. Тетя Соня накрыла на стол, нарезала ломтями нежно-розовое сало, поставила горчицу и разлила чай. Они и до этого часто ели сало, предлагали и мне, но я неизменно и твердо отказывался, что всегда почему-то веселило дядю Шуру. Предлагали и на этот раз, не особенно, правда, настаивая. Дядя Шура положил на хлеб несколько ломтей сала и подал сестре. Слегка поломавшись, она взяла у него этот позорный бутерброд и стала есть. Струя чая, который я начал пить, от возмущения затвердела у меня в глотке, и я с трудом ее проглотил. – Вот видишь, – сказал дядя Шура. – Эх ты, монах! Я чувствовал, с каким удовольствием она ест. Это было видно и по тому, как она ловко и опрятно слизывала с губ крошки хлеба, оскверненного гяурским лакомством, и по тому, как она глотала каждый кусок, глуповато замирая и медля, как бы прислушиваясь к действию, которое он производит во рту и в горле. Неровно нарезанные ломти сала были тоньше с того края, где она откусывала, – вернейший признак того, что она получала удовольствие, потому что все нормальные дети, когда едят, оставляют напоследок лучший кусок. Одним словом, все было ясно. Теперь она подбиралась к краю бутерброда с самым толстым куском сала, планомерно усиливая блаженство. При этом она с чисто женским коварством рассказывала про то, как мой брат выскочил в окно, когда учительница пришла домой жаловаться на его поведение. Рассказ ее имел двоякую цель: во-первых, отвлечь внимание от того, что сама она сейчас делала, и, во-вторых, тончайшим образом польстить мне, так как всем было известно, что на меня жаловаться учительница не приходила и тем более у меня не было причин бегать от нее в окно. Рассказывая, сестра поглядывала на меня, стараясь угадать, продолжаю ли я следить за ней или, увлеченный ее рассказом, забыл про то, что она сейчас делает. Но взгляд мой совершенно ясно говорил, что я продолжаю бдительно следить за ней. В ответ она вытаращивала глаза, словно удивляясь, что я могу столько времени обращать внимание на такие пустяки. Я усмехался, смутно намекая на предстоящую кару. В какое-то мгновение мне показалось, что возмездие наступило: сестра поперхнулась. Она начала осторожно откашливаться. Я заинтересованно следил, что будет дальше. Дядя Шура похлопал ее по спине, она покраснела и перестала откашливаться, показывая, что средство помогло, а неловкость ее была не такой уж значительной. Но я чувствовал, что кусок, который застрял у нее в горле, все еще на месте. Делая вид, что порядок восстановлен, она снова откусила бутерброд. «Жуй, жуй, – думал я, – посмотрим, как ты его проглотишь». Но, видимо, боги решили перенести возмездие на другое время. Сестра благополучно проглотила этот кусок, по-видимому, она даже затолкала им тот, предыдущий, потому что облегченно вздохнула и даже повеселела. Наконец она дошла до края бутерброда с самым толстым слоем сала. Прежде чем отправить его в рот, она откусила не прикрытый салом краешек хлеба, чтобы усилить сладость последнего куска. И вот она его проглотила, облизнув губы, словно вспоминая удовольствие, которое она получила, и показывая, что никаких следов грехопадения не осталось. Все это длилось не так долго, как я рассказываю, и внешне было почти незаметно. Во всяком случае, дядя Шура и тетя Соня, по-моему, ничего не заметили. Покончив с бутербродом, сестра приступила к чаю, продолжая делать вид, что ничего особенного не случилось. Как только она взялась за чай, я допил свой, чтобы ничего общего между нами не было. Я отказался и от печенья, чтобы страдать до конца и вообще в ее присутствии не испытывать никаких радостей. К тому же я был слегка обижен на дядю Шуру, потому что мне он предлагал угощение не так настойчиво, как сестре. Я бы, конечно, не взял, но для нее это был бы хороший урок принципиальности. Словом, настроение было испорчено, и я, как только выпил чай, ушел домой. Меня просили остаться, но я был непреклонен. – Мне надо уроки делать, – сказал я с видом праведника, давая другим полную свободу заниматься непристойностями. Особенно просила сестра. Она была уверена, что дома я первым делом наябедничаю, к тому же она боялась одна ночью переходить двор. Придя домой, я быстро разделся и лег. Я был погружен в завистливое и сладостное созерцание отступничества сестры. Странные видения проносились у меня в голове. Вот я красный партизан, попавший в плен к белым, и они заставляют меня есть свинину. Пытают, а я не ем. Офицеры удивляются, качают головами: что за мальчик? Я сам себе удивляюсь, но не ем. Убивать убивайте, а съесть не заставите. Но вот скрипнула дверь, в комнату вошла сестра и сразу же спросила обо мне. – Лег спать, – сказала мама, – что-то он скучный пришел. Ничего не случилось? – Ничего, – ответила она и подошла к моей постели. Я боялся, что она сейчас начнет уговаривать меня и все такое прочее. О прощении не могло быть и речи, но мне не хотелось мельчить состояние, в котором я находился. Поэтому я сделал вид, что сплю. Она постояла немного, а потом тихонько погладила меня по голове. Но я повернулся на другой бок, показывая, что и во сне узнаю предательскую руку. Она еще немного постояла и отошла. Мне показалось, что она чувствует раскаяние и теперь не знает, как искупить свою вину. Я слегка пожалел ее, но, видно, напрасно. Через минуту она что-то полушепотом рассказывала маме, и они то и дело смеялись, стараясь при этом не шуметь, якобы заботясь обо мне. Постепенно они успокоились и стали укладываться. Было ясно, что она довольна этим вечером. И сало поела, и я ничего не сказал, да еще и маму развеселила. Ну ничего, думал я, придет и наше время. На следующий день мы всей семьей сидели за столом и ждали отца к обеду. Он опоздал и даже рассердился на маму за то, что дожидалась его. В последнее время у него что-то не ладилось на работе, и он часто бывал хмурым и рассеянным. До этого я готовился за обедом рассказать о проступке сестры, но теперь понял, что говорить не время. Все же я поглядывал иногда на сестру и делал вид, что собираюсь рассказать. Я даже раскрывал рот, но потом говорил что-нибудь другое. Как только я раскрывал рот, она опускала глаза и наклоняла голову, готовясь принять удар. Я чувствовал, что держать ее на грани разоблачения даже приятней, чем разоблачать. Она то бледнела, то вспыхивала. Порой надменно встряхивала головой, но тут же умоляющими глазами просила прощения за этот бунтарский жест. Она плохо ела и, почти не притронувшись, отодвинула от себя тарелку с супом. Мама стала уговаривать ее, чтобы она доела свой суп. – Ну конечно, – сказал я, – она вчера так наелась у дяди Шуры… – А что ты ела? – спросил брат, как всегда, ничего не понимая. Мать тревожно посмотрела на меня и незаметно для отца покачала головой. Сестра молча придвинула тарелку и стала доедать свой суп. Я вошел во вкус. Я переложил ей из своей тарелки вареную луковицу. Вареный лук – это кошмар детства, мы все его ненавидели. Мать строго и вопросительно посмотрела на меня. – Она любит лук, – сказал я. – Правда, ты любишь лук? – ласково спросил я у сестры. Она ничего не ответила, только еще ниже наклонилась над своей тарелкой. – Если ты любишь, возьми и мой, – сказал брат и, поймав ложкой лук из своего супа, стал перекладывать в ее тарелку. Но тут отец так посмотрел на него, что ложка остановилась в воздухе и повернула обратно. Между первым и вторым я придумал себе новое развлечение. Я обложил кусок хлеба пятачками огурца из салата и стал есть, деликатно откусывая свой зеленый бутерброд, временами как бы замирая от удовольствия. Я считал, что очень остроумно восстановил картину позорного падения сестры. Она поглядывала на меня с недоумением, словно не узнавая этой картины и не считая, что она была такой уж позорной. Дальше этого ее протест не подымался. Одним словом, обед прошел великолепно. Добродетель шантажировала, а порок опускал голову. После обеда пили чай. Отец заметно повеселел, а вместе с ним повеселели и все мы. Особенно радовалась сестра. Щеки у нее разрумянились, глаза так и полыхали. Она стала рассказывать какую-то школьную историю, то и дело призывая меня в свидетели, как будто между нами ничего не произошло. Меня слегка коробило от такой фамильярности. Мне казалось, что человек с ее прошлым мог бы вести себя поскромней, не выскакивать вперед, а подождать, пока ту же историю расскажут более достойные люди. Я уже хотел было произвести небольшую экзекуцию, но тут отец развернул газету и достал пачку новеньких тетрадей. Надо сказать, что в те довоенные годы тетради было так же трудно достать, как мануфактуру и некоторые продукты. А это были лучшие глянцевые тетради с четкими красными полями, с тяжелыми прохладными листиками, голубоватыми, как молоко. Их было всего девять штук, и отец раздал их нам поровну, каждому по три тетради. Я почувствовал, что настроение у меня начинает портиться. Такая уравниловка показалась мне величайшей несправедливостью. В школе брат мой считался одним из самых буйных лоботрясов. Способность оценивать свои поступки, как сказал его учитель, у него резко отставала от темперамента. Я представлял себе его темперамент в виде маленького хулиганистого чертика, который все время бежит впереди, а брат никак не может его догнать. Вероятно, чтобы догнать его, он с четвертого класса мечтал стать шофером. Каждый клочок бумаги он заполнял где-то вычитанным заявлением: «Директору транспортной конторы Прошу принять меня на работу во вверенную Вам организацию, так как я являюсь шофером третьего класса». Впоследствии ему удалось осуществить эту пламенную мечту. Вверенная организация дала ему машину. Но оказалось, чтобы догнать свой темперамент, он вынужден мчаться с недозволенной скоростью, и в конце концов пришлось менять свою профессию. И вот меня, почти отличника, приравняли к брату, который, начиная с последней страницы, будет заполнять эти прекрасные тетради своими дурацкими заявлениями. Или к сестре, которая вчера уплетала сало, а сегодня получает ничем не заслуженный подарок. Я отодвинул от себя тетради и сидел насупившись, чувствуя, как тяжелые, а главное, унизительные слезы обиды перехватывают горло. Отец утешал, уговаривал, обещал повезти рыбачить на горную реку. Ничто не помогало. Чем сильнее меня утешали, тем сильнее я чувствовал, что несправедливо обойден. – A y меня две промокашки! – неожиданно закричала сестра, раскрывая одну из своих тетрадей. Может быть, не окажись у нее этой лишней промокашки, не случилось бы того, что случилось. Я встал и дрожащим голосом сказал, обращаясь к отцу: – Она вчера ела сало… В комнате установилась неприличная тишина. Я со страхом ощутил, что сделал что-то не так. То ли неясно выразился, то ли слишком близко оказались великие предначертания Магомета и маленькое желание овладеть чужими тетрадями. Отец глядел на меня тяжелым взглядом из-под припухлых век. Глаза его медленно наливались яростью. Я понял, что взгляд этот ничего хорошего мне не обещает. Я еще сделал последнюю жалкую попытку исправить положение и направить его ярость в нужную сторону. – Она вчера ела сало у дяди Шуры, – пояснил я в отчаянии, чувствуя, что все проваливается. В следующее мгновение отец схватил меня за уши, тряхнул мою голову и, словно убедившись, что она не отваливается, приподнял меня и бросил на пол. Я успел ощутить просверкнувшую боль и услышал хруст вытягивающихся ушей. – Сукин сын! – крикнул отец. – Еще предателей мне в доме не хватало! Схватив кожаную тужурку, он вышел из комнаты и так хлопнул дверью, что штукатурка посыпалась со стены. Помню, больше всего меня потрясли не боль и не слова, а то выражение брезгливой ненависти, с которой он схватил меня за уши. С таким выражением на лице обычно забивают змею. Ошеломленный случившимся, я долго лежал на полу. Мама пыталась меня поднять, а брат, придя в неистовое возбуждение, бегал вокруг меня и, показывая на мои уши, восторженно орал: – Наш отличник! Я очень любил отца, и он впервые меня наказал. С тех пор прошло много лет. Я давно ем общедоступную свинину, хотя, кажется, не сделался от этого счастливей. Но урок не прошел даром. Я на всю жизнь понял, что никакой высокий принцип не может оправдать подлости и предательства, да и всякое предательство – это волосатая гусеница маленькой зависти, какими бы принципами оно ни прикрывалось.