ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА

Однажды шикарнейший «Форд-Мустанг» выехал на песчаный пляж в районе Довиля и застрял. Водитель, убаюкиваемый мерным гулом океана, уснул в машине. А проснувшись утром он увидел в рассветной дымке идущих вдалеке по пляжу женщину, ребёнка и собаку .. В главных ролях: Музыка Франсиса Ле Женщина Анук Э́ме Мужчина Жан Луи Трентиньян — Девушка, пожалуйста, текст телеграммы: «Поздравляю! Браво! Я видела гонку». Нет, нет, постойте .. не так .. «Поздравляю. Я люблю тебя» «Я люблю тебя» – необыкновенный момент, когда именно женщина осмеливается сказать мужчине эти слова. Памяти Фрэнсиса Лея Фильм «Мужчина и женщина» и музыка на все времена. Режиссёр Клод Лелуш 1966 год Первый фильм был снят, когда главным героям было 36 и 34 года. Второй - 56 и 54 «Мужчина и женщина: 20 лет спустя» 1986 год. А в третьем фильме 89 и 87 «Мужчина и женщина: Лучшие годы» 2019 год.

Она любила готовить на подоконнике при открытом окне. Потому что была уверена, что солнце, ветер, пенье птиц, запах цветов — самые необходимые приправы для любой еды... Макс Фрай

День рождения Аль Пачино (1940) Когда я только начинал в театре, мне платили 125 долларов в неделю. В двадцать шесть, в двадцать семь у меня наконец появился постоянный заработок. А до этого я и понятия не имел, откуда возьмётся мой следующий обед. Когда я начал зарабатывать, это не сделало меня счастливее. Было приятно просто есть. Приятно не голодать. Мне повезло — я не зациклился на деньгах и вещах. Лишь спустя много лет у меня появился дом за городом. И я знаю: если бы сейчас увидел ту комнату, где жил ребёнком, ту жизнь, которую вёл тогда, — это накрыло бы меня с головой. *** Только-только закончились съёмки «Крёстного отца II», и я уже смертельно устал от кино. Мне попросту не хотелось сниматься. Весь этот процесс казался мне сущей морокой. До этого я годами играл в театре и считал себя одним из тех актёров, кто не способен приспособиться к кинематографу — это было слишком изматывающе. Пожалуй, я был слишком строг к себе. Работал в непривычной для себя среде и не чувствовал уверенности. *** В современных фильмах у тебя уже нет такой роскоши, как время. Ты постоянно находишься в жестких временных рамках, и это может быть непросто, ведь тебе приходится укладываться в отведенные шесть недель съемочного процесса. Как правило, этого времени катастрофически не хватает, и на качестве работы это неизбежно сказывается. Ты мечтаешь о большем сроке, пусть даже просто для того, чтобы лучше узнать своих коллег по съемочной площадке или обсудить с режиссером свою роль. В былые времена такие мастера, как [Сидни] Люмет, тоже снимали картины за шесть недель, но у них в распоряжении было еще три недели или целый месяц на репетиции. Сегодня такого уже не встретишь. Теперь редко найдешь серьезный, глубокий фильм, в производстве которого было бы заложено время на то, чтобы собрать актерский состав для предварительной работы. Это больше не является приоритетом. *** Всё чаще мне хочется браться за фильмы заведомо слабые и пытаться их улучшить. И это превратилось для меня в вызов. Я не могу сказать, что изначально оцениваю проект как плохой, но, как метко сказал Боб [Де Ниро]: иногда тебе просто предлагают деньги за неадекватную работу. И ты начинаешь сам себя уговаривать. Где-то в глубине души ты прекрасно понимаешь, что эта затея обречена на провал. Но затем, когда ты оказываешься в самой гуще процесса, ты смотришь на материал и говоришь: «Нет уж, я сделаю из этого нечто лучшее». И ты тратишь уйму времени, прилагаешь все усилия, и твоей новой целью становится мысль: «Вот если бы мне удалось вытянуть это хотя бы на уровень посредственности» — и это начинает тебя зажигать. Это очень опасный импульс, и мне пора от него избавиться. *** Актёрская игра — как хождение по канату, и есть большая разница между тем, чтобы делать это на сцене и в кино. На сцене канат натянут высоко. Если упадёшь — всё кончено. В кино же трос лежит на земле. Упал, поднялся и попробовал снова. Играть в спектакле — совершенно иное эмоциональное состояние. Ты просыпаешься с мыслью, что в восемь часов вечера тебе предстоит пройти по этому канату.

Когда солнце зашло и в родном муравейнике тихо, целой дюжиной рук обнимаются два муравья, и навряд ли шепнет он, лаская свою муравьиху: – Человечка моя… И ни лань, и ни линь, ни пантера и ни ястребица, задыхаясь от счастья, свершая свой дивный обряд, с человеческим чувством не смогут сравниться, или не захотят. Это мы с нашей нежностью в кущи эдемские входим, и в любви все земное потворствует нам, и во всем мы хотим подражать благотворной природе и ее именам. Вадим Жук

В автобусе № 135 битком. Едет мрачный народ после работы. Вдруг водитель заговорил с пассажирами нежно и шутливо: – Ну, какая будет следующая остановка, кто догадается? – Лесная, – ответил ребенок. – Правильно, Лесная. Выходите осторожно: на остановке гололед. Ногами раскатали снежные кочки. Это было так непривычно. Люди улыбались. Кто-то открыто. Кто-то скрывая. А кто-то опустил лицо в книжку. И улыбался себе в книжку. И так стало тепло в автобусе. И люди заговорили вдруг между собой. Заговорили о том, что скоро Новый год. И шампанское дорогое. И скоро праздник. И кто-то засмеялся. А кто-то сказал: – Нет, девушка, это вы напрасно… – И откуда вы знаете? Может, и мне туда же. А кто-то сказал: – А здесь будет баня. А кто-то сказал: – Вот сейчас бы – эх! – Эх, – сказали, – так ведь ванна. – Разве ванна – это баня? – Баня – это праздник. – Баня – это коллектив. – Баня – это свобода. – Баня – это мужики. – В баню идешь одним, выходишь другим. – А здесь – автобус… – Да, а баня будет. Лужков сказал – значит, будет. А мне раньше. Я поднялся и посадил на свое место женщину. Она была не одна, а с двумя кошелками. И уговорила, вот уговорила меня на ее кошелки поставить тяжелый портфель. Так мы и наградили друг друга и ехали – кто 20, кто 25, кто 40 минут – без злости и подозрений. Каждый может стать артистом, когда люди уже собрались. 📝Михаил Жванецкий

Это утро, радость эта, Эта мощь и дня и света, Этот синий свод, Этот крик и вереницы, Эти стаи, эти птицы, Этот говор вод, Эти ивы и берёзы, Эти капли — эти слёзы, Этот пух — не лист, Эти горы, эти долы, Эти мошки, эти пчёлы, Этот зык и свист, Эти зори без затменья, Этот вздох ночной селенья, Эта ночь без сна, Эта мгла и жар постели, Эта дробь и эти трели, Это всё — весна. Афанасий Фет

Туманы таяли и вновь росли над лугом, Ползли, холодные, над мертвою травой, И бледные цветы шепталися друг с другом, Скорбя застывшею листвой. Они хотели жить, блистая лепестками, Вздыхать, дышать, гореть, лелеять аромат, Любиться с пчелами, дрожать под мотыльками, Из мира сделать пышный сад. Они изнемогли под сыростью тумана, И жаждали зари, и жаждали огня, И плакали, что смерть приходит слишком рано, Что поздно вспыхнут краски дня. И день забрезжился. Туманы задрожали, Воздушным кораблем повисли над землей. И ветры буйные, смеясь, его качали, И свет боролся с тусклой мглой. Все жарче день пылал сверкающим приветом, Холодный круг земли дыханьем горяча, - И облако зажглось, пронизанное светом Непобедимого луча! Константин Бальмонт На этих картинах запечатлено прекрасное явление, которое в японском языке называется КОМОРЕБИ. Этот поэтичный термин описывает солнечный свет, который пробивается сквозь листву деревьев, создавая на земле игру света и тени. Сегодня с наступлением тепла и торжества солнечных дней хотелось бы окунуться в волшебную атмосферу картин необычного французского живописца – Лорана Парселье.

Сергей Довлатов. Номенклатурные ботинки Я должен начать с откровенного признания. Ботинки эти я практически украл… Двести лет назад историк Карамзин побывал во Франции. Русские эмигранты спросили его: — Что, в двух словах, происходит на родине? Карамзину и двух слов не понадобилось. — Воруют, — ответил Карамзин. Действительно, воруют. И с каждым годом все размашистей. С мясокомбината уносят говяжьи туши. С текстильной фабрики — пряжу. С завода киноаппаратуры — линзы. Тащат все — кафель, гипс, полиэтилен, электромоторы, болты, шурупы, радиолампы, нитки, стекла. Зачастую все это принимает метафизический характер. Я говорю о совершенно загадочном воровстве без какой-либо разумной цели. Такое, я уверен, бывает лишь в российском государстве. Я знал тонкого, благородного, образованного человека, который унес с предприятия ведро цементного раствора. В дороге раствор, естественно, затвердел. Похититель выбросил каменную глыбу неподалеку от своего дома. Другой мой приятель взломал агитпункт. Вынес избирательную урну. Притащил ее домой и успокоился. Третий мой знакомый украл огнетушитель. Четвертый унес из кабинета своего начальника бюст Поля Робсона. Пятый — афишную тумбу с улицы Шкапина. Шестой — пюпитр из клуба самодеятельности. Я, как вы сможете убедиться, действовал гораздо практичнее. Я украл добротные советские ботинки, предназначенные на экспорт. Причем украл я их не в магазине, разумеется. В советском магазине нет таких ботинок. Стащил я их у председателя ленинградского горисполкома. Короче говоря, у мэра Ленинграда. Однако мы забежали вперед. Демобилизовавшись, я поступил в заводскую многотиражку. Прослужил в ней три года. Понял, что идеологическая работа не для меня. Мне захотелось чего-то более непосредственного. Далекого от нравственных сомнений. Я припомнил, что когда-то занимался в художественной школе. Между прочим, в той же самой, которую окончил известный художник Шемякин. Какие-то навыки у меня сохранились. Знакомые устроили меня по блату в ДПИ (Комбинат декоративно-прикладного искусства). Я стал учеником камнереза. Решил утвердиться на поприще монументальной скульптуры. *** Вскоре мы получили заказ. Причем довольно выгодный и срочный. Бригаде предстояло вырубить рельефное изображение Ломоносова для новой станции метро. Скульптор Чудновский быстро изготовил модель. Формовщики отлили ее в гипсе. Мы пришли взглянуть на это дело. Ломоносов был изображен в каком-то подозрительном халате. В правой руке он держал бумажный свиток. В левой — глобус. Бумага, как я понимаю, символизировала творчество, а глобус — науку. Сам Ломоносов выглядел упитанным, женственным и неопрятным. Он был похож на свинью. В сталинские годы так изображали капиталистов. Видимо, Чудновскому хотелось утвердить примат материи над духом. А вот глобус мне понравился. Хотя почему-то он был развернут к зрителям американской стороной. Скульптор добросовестно вылепил миниатюрные Кордильеры, Аппалачи, Гвианское нагорье. Не забыл про озера и реки — Гурон, Атабаска, Манитоба… Выглядело это довольно странно. В эпоху Ломоносова такой подробной карты Америки, я думаю, не существовало. Я сказал об этом Чудновскому. Скульптор рассердился: — Вы рассуждаете, как десятиклассник! А моя скульптура — не школьное пособие! Перед вами — шестая инвенция Баха, запечатленная в мраморе. Точнее, в гипсе… Последний крик метафизического синтетизма!.. *** В канун открытия станции мы ночевали под землей. Нам предстояло вывесить свой злополучный рельеф. А именно — поднять его на талях. Ввести так называемые «пироны». И наконец, залить крепления для прочности эпоксидной смолой. Поднять такую глыбу на четыре метра от земли довольно сложно. Мы провозились несколько часов. Блоки то и дело заклинивало. Штыри не попадали в отверстия. Цепи скрипели, камень раскачивался. Лихачев орал: — Не подходи!.. Наконец, мраморная глыба повисла над землей. Мы сняли цепи и отошли на почтительное расстояние. Издалека Ломоносов выглядел более прилично. Цыпин и Лихачев с облегчением выпили. Потом начали готовить эпоксидную смолу. Разошлись мы под утро. В час должно было состояться торжественное открытие. Лихачев пришел в темно-синем костюме. Цыпин — в замшевой куртке и джинсах. Я и не подозревал, что он щеголь. Между прочим, оба были трезвые. От этого у них даже цвет лица изменился. Мы спустились под землю. Среди мраморных колонн прогуливались нарядные трезвые работяги. Хотя карманы у многих заметно оттопыривались. Четверо плотников наскоро сколачивали маленькую трибуну. Установить ее должны были под нашим рельефом. Осип Лихачев понизил голос и сказал мне: — Есть подозрение, что эпоксидная смола не затвердела. Цыпа бухнул слишком много растворителя. Короче, эта мраморная фига держится на честном слове. Поэтому, когда начнется митинг, отойди в сторонку. И жену предупреди на будущее. — Но там же, — говорю, — будет стоять весь цвет Ленинграда! А что, если все сооружение рухнет? — Может, оно бы и к лучшему, — вяло сказал бригадир… В час должны были появиться именитые гости. Ожидали мэра города, товарища Сизова. Его должны были сопровождать представители ленинградской общественности. Ученые, генералы, спортсмены, писатели. Программа открытия была такая. Сначала — небольшой банкет для избранных. Затем — короткий митинг. Вручение почетных грамот и наград. А дальше, как выразился начальник станции — «по интересам». Одни — в ресторан, другие на концерт художественной самодеятельности. Гости прибыли в час двадцать. Я узнал композитора Андрея Петрова, штангиста Дудко и режиссера Владимирова. Ну и, конечно, самого мэра. Это был высокий, еще не старый человек. Выглядел он почти интеллигентно. Его охраняли двое хмурых упитанных молодцов. Их выделяла легкая меланхолия, свидетельствующая о явной готовности к драке. Мэр обошел станцию, помедлил возле нашего рельефа. Негромко спросил: — Кого он мне напоминает? — Хрущева, — подмигнул нам Цыпин. Мэр не дождался ответа и последовал дальше. За ним, угодливо посмеиваясь, бежал начальник станции. К этому времени трибуну обтянули розовым сатином. Через несколько минут осмотр закончился. Нас пригласили к столу. Отворилась какая-то загадочная боковая дверь. Мы видели просторную комнату. Я и не знал о ее существовании. Наверное, здесь собирались оборудовать бомбоубежище для администрации. В банкете участвовали гости и несколько заслуженных работяг. Мы были приглашены все трое. Видимо, нас считали местной интеллигенцией. Тем более что скульптор отсутствовал. Всего за столом разместилось человек тридцать. По одну сторону — гости, напротив — мы. Первым выступил начальник станции. Он представил мэра города, назвав его «стойким ленинцем». Все долго аплодировали. После этого взял слово мэр. Он говорил по бумажке. Выразил чувство глубокого удовлетворения. Поздравил всех трудящихся с досрочным завершением работ. Запинаясь, назвал три или четыре фамилии. И наконец, предложил выпить за мудрое ленинское руководство. Все зашумели и потянулись к бокалам. Потом было еще несколько тостов. Начальник станции предложил выпить за мэра. Композитор Петров — за светлое будущее. Режиссер Владимиров — за мирное сосуществование. А штангист Дудко за сказку, которая на глазах превращается в быль. Цыпин порозовел. Он выпил фужер коньяка и потянулся за шампанским. — Не смешивай, — посоветовал бригадир. — а то уже хорош. — Что значит — не смешивай, — удивился Цыпин, — почему? Я же грамотно смешиваю. Делаю все по науке. Водку с пивом мешать — это одно. Коньяк с шампанским — другое. Я в этом деле профессор. — Оно и видно, — нахмурился Лихачев, — по той же эпоксидной смоле… Через минуту все говорили хором. Цыпин обнимал режиссера Владимирова. Начальник станции ухаживал за мэром. Штукатуры и каменщики, перебивая один другого, жаловались на заниженные расценки. Только Лихачев молчал. Видно, думал о чем-то. Затем вдруг резко и совершенно неожиданно произнес, обращаясь к штангисту Дудко: — Знал одну еврейку. Сошлись. Готовила неплохо… А я наблюдал за мэром. Что-то беспокоило его. Томило. Заставляло хмуриться и напрягаться. Временами по его лицу бродила страдальческая улыбка. Затем произошло следующее. Мэр резко придвинулся к столу. Не опуская головы, пригнулся. Левая рука его, оставив бутерброд, скользнула вниз. Около минуты лицо почетного гостя выражало крайнюю сосредоточенность. Потом, издав едва уловимый звук лопнувшей шины, мэр весело откинулся на спинку кресла. И с облегчением взял бутерброд. Тогда я незаметно приподнял скатерть. Заглянул под стол и тотчас выпрямился. То, что я увидел, поразило меня и вынудило затаить дыхание. Я сжался от причастности к тайне. А увидел я крупные ступни мэра города, туго обтянутые зелеными шелковыми носками. Пальцы ног мэра города шевелились. Как будто мэр импровизировал на рояле. Ботинки стояли рядом. И тут — не знаю, что со мной произошло. То ли сказалось мое подавленное диссидентство. То ли заговорила во мне криминальная сущность. То ли воздействовали на меня загадочные разрушительные силы. Раз в жизни такое бывает с каждым. Дальнейшие события припоминаю, как в тумане. Я передвинулся на край сиденья. Вытянул ногу. Нащупал ботинки мэра города и осторожно притянул к себе. И лишь после этого замер от страха. В ту же минуту поднялся начальник станции: — Внимание, друзья! Приглашаю вас на короткий торжественный митинг. Почетные гости, займите места на трибуне! Все зашевелились. Режиссер Владимиров поправил галстук. Штангист Дудко торопливо застегнул верхнюю пуговицу на брюках. Цыпин и Лихачев неохотно отставили бокалы. Я посмотрел на мэра. Тревожно оглядываясь, мэр шарил ногой под столом. Я, разумеется, не видел этого. Но я догадывался об этом по выражению его растерянного лица. Было заметно, что радиус поисков увеличивается. Что мне оставалось делать? Возле моего кресла стоял портфель Лихачева. Портфель всегда был с нами. В нем умещалось до шестнадцати бутылок «Столичной». Таскать его было раз и навсегда поручено мне. Я уронил носовой платок. Затем нагнулся и сунул ботинки мэра в портфель. Я ощутил их благородную, тяжеловатую прочность. Не думаю, чтобы кто-то все это заметил. Застегнув портфель, я встал. Остальные тоже стояли. Все, кроме товарища Сизова. Охранники вопросительно поглядывали на босса. И тут мэр города показал себя умным и находчивым человеком. Прижав ладонь к груди, он тихо выговорил: — Что-то мне нехорошо. Я на минуточку прилягу… Мэр быстро снял пиджак, ослабил галстук и взгромоздился на диванчик у телефона. Его ступни в зеленых шелковых носках утомленно раздвинулись. Руки были сложены на животе. Глаза прикрыты. Охранники начали действовать. Один звонил врачу. Другой командовал: — Освободите помещение! Я говорю — освободите помещение! Да побыстрее! Начинайте митинг!.. Еще раз повторяю — начинайте митинг!.. — Могу я чем-то помочь? — вмешался начальник станции. — Убирайся, старый пидор! — раздалось в ответ. Первый охранник добавил: — На столах все оставить, как есть! Не исключена провокация! Надеюсь, фамилии присутствовавших известны? Начальник станции угодливо кивнул: — Я списочек представлю… Мы вышли из помещения. Я нес портфель в дрожащей руке. Среди колонн толпились работяги. Ломоносов, слава Богу, висел на прежнем месте. Митинг не отменили. Именитые гости, лишившиеся своего предводителя, замедлили шаги возле трибуны. Им скомандовали — подняться. Гости расположились под мраморной глыбой. — Пошли отсюда, — сказал Лихачев, — чего мы здесь не видели? Я знаю пивную на улице Чкалова. — Хорошо бы, — говорю, — удостовериться, что монумент не рухнул. — Если рухнет, — сказал Лихачев, — то мы и в пивной услышим. Цыпин добавил: — Хохоту будет… Мы выбрались на поверхность. День был морозный, но солнечный. Город был украшен праздничными флагами. А нашего Ломоносова через два месяца сняли. Ленинградские ученые написали письмо в газету. Жаловались, что наша скульптура — принижает великий образ. Претензии, естественно, относились к Чудновскому. Так что деньги нам полностью заплатили. Лихачев сказал: — Это главное…

В марте 1999 года в газете The Yonge Street Review №40 торонтской журналисткой Эвелиной Азаевой было опубликованное последнее прижизненное интервью с Г.Вициным. ...Георгию Михайловичу не нравится наше время. Во-первых, оно беспокойное. Как говорит сам артист, “счастье - это созерцание. А я созерцаю “Катастрофы недели” (популярная в России телепередача. - Э.А.). Во-вторых, мало хороших фильмов. В последнее десятилетие запало Вицину в душу только “Собачье сердце”. Третье, что не нравится Вицину, - это технический прогресс. - Я ненавижу цивилизацию. Асфальт, машины, Циолковского и того, кто придумал колесо. Создателей атомной бомбы - тоже… Нет, вы посмотрите, какой поток машин! Так страшно между ними, движущимися, стоять... - Но если машины - это плохо, то на чем же передвигаться? - Метро - вот культурный транспорт. Только там и дышится легко. Весь этот смог, жара, суета приводят людей к гибели. Я узнаю погоду по количеству на дорогах машин реанимации. Много с утра - будет жара. Но если бы мы жили в чистом мире, все не было бы так трагично. - Георгий Михайлович, что такое знает старость, что недоступно молодости? - Что не надо из кожи вон лезть… Делай что умеешь, и все. - Какие годы были для вас самыми счастливыми? - Все. Я счастливый человек. - А самые дорогие отзывы, которые вы получали? - Была у меня учительница, Серафима Бирман. Она меня на репетициях всегда ругала. А потом увидела в спектакле и сказала: “Вы мне напомнили Мишу Чехова”. Лишь потом я понял, какая это была похвала. Еще мне было приятно, когда после фильма “Двенадцатая ночь” из США пришло письмо, где зритель удивлялся, как это я так хорошо “схватил” английский юмор. - А мечта у вас есть? - Чтобы люди подкармливали животных. Я кормлю даже тараканов и пауков. - Так расплодятся же… - Нет. Если их кормить, они по столам бегать, искать пищу не будут. И потом, у меня все, как положено в природе: пауки поедают тараканов. Еще у меня есть попугай. - Знаете, в последние годы в городах стало тесно от бродячих собак, которых Вы жалеете. - Это люди виноваты, не могут обустроить… - А ведь я не хотел встречаться с Вами,- сказал он в самом конце.- Мне доктор запретил всякие контакты, и я давно не даю интервью. Но потом я решил: надо же кормить не только голубей и бродячих собак… Вицин смеется и смотрит лукаво. Совсем, как с экрана. Последние слова великого комика были обращены к молодой медсестре. Перед тем, как навсегда закрыть глаза, он сказал: "Я помню все, что со мной было, знаю все, что происходит сейчас. И точно знаю, что будет дальше". "Он не понадобился времени, - говорил Леонид Куравлев. - Он его сам отверг, отринул. Такое время не нужно было Вицину с его философией, с его скромностью, с его умением боготворить самые основы человеческой морали и души, по которым надо жить дальше, и оформлены они десятью заповедями Христа. Вот он жил по законам Иисуса Христа". 109 лет со дня рождения великого человека. актёра. художника, скульптора

...Я лег на правый бок, натянул одеяло на ухо, закрыл глаза и вдруг понял, что спать мне совершенно не хочется - хочется есть. Ай-яй-яй, подумал я. Надо было срочно принимать меры, и я их принял. Вот, скажем, система двух интегральных уравнений типа уравнений звездной статистики; обе неизвестные функции находятся под интегралом. Решать, естественно, можно только численно, скажем, на БЭСМе... Я вспомнил нашу БЭСМ. Панель управления цвета заварного крема. Женя кладет на эту панель газетный сверток и неторопливо его разворачивает. «У тебя что?» - «У меня с сыром и колбасой». С польской полукопченой, кружочками. «Эх ты, жениться надо! У меня котлеты, с чесночком, домашние. И соленый огурчик». Нет, два огурчика... Четыре котлеты и для ровного счета четыре крепких соленых огурчика. И четыре куска хлеба с маслом... Я откинул одеяло и сел. Может быть, в машине что-нибудь осталось? Нет, все, что там было, я съел. Осталась поваренная книга для Валькиной мамы, которая живет в Лежневе. Как это там... Соус пикан. Полстакана уксусу, две луковицы... и перчик. Подается к мясным блюдам... Как сейчас помню: к маленьким бифштексам. «Вот подлость, - подумал я, - ведь не просто к бифштексам, а к ма-а-аленьким бифштексам». Я вскочил и подбежал к окну. В ночном воздухе отчетливо пахло ма-а-аленькими бифштексами... А. и Б. Стругацкие . Понедельник начинается в субботу