Слезы матери

Когда-то жило в селе одно крестьянское семейство. Оно состояло из вдовы-старушки, Анны, ее сына Егора, его жены Степаниды и маленькой Егоровой дочери. Когда эта старушка была еще молода, и жив был ее муж, они, не имея на первых порах своих детей, взяли себе сиротинку Луку, воспитали, вырастили его и женили на простой, безответной Марье. Лука вскоре помер, оставив после себя трех сирот – двух девочек и мальчика. Между тем Анна через несколько лет супружеской бездетной жизни, и сама родила сына Егора, но вскоре после родов похоронила мужа.
Две вдовы жили сначала мирно. Марья была женщина трудолюбивая, простосердечная. Но у Анны вскоре стала проявляться особенная, неразумная любовь к своему Егорушке. Приемышей, бывало, Анна посылает и уголья жечь, и косить, и молотить, и всякую работу делать, а Егорушка где-нибудь около дома с матерью. Приемыш – пойди и дров наруби, и воды принеси, и коровам дай корма. Девочка – и туда, и сюда сходи, и то сделай, другое сделай, а Егорушка знать ничего не хочет. Егорушке лепешку мать нарочно испечет, и молочка нальет, и каши даст, а приемышам – щи да черствый хлеб. Приемыши и молитв хорошо не знали – где и когда им учиться? Чуть встали, сейчас на ту, на другую, на третью работу; а Егорушку грамоте выучили; Егорушка читал Часослов и Псалтирь; Егорушка в церкви на клиросе пел. Егорушка всегда причесан, всегда вымыт, всегда прибран; а приемыши – как случится. Марья терпела, плакала, и молилась Богу, и работала с детьми без устали. «Потерпим, ведь она же нас приголубила», – говорила она про первые годы своей жизни в доме Анны.
Наконец терпение Марьи истощилось. Видя ежедневные притеснения от Анны, слыша ее брань, она решила уйти с детьми в свою избушку и жить, пока мир не наделит ее детей землей – хотя Христовым именем, да своим трудом.
Анна осталась одна с Егорушкой. Сын стал подрастать. Пользуясь тем, что мать его чрезмерно балует, он начал своевольничать и капризничать: «того хочу», «этого подай». Мать исполняла капризы сына. Работать он не любил, зато мать работала за троих.
Добрые люди, особенно приходской священник, говорили Анне, чтобы она перестала баловать сына, вразумляла и останавливала его, ведь это и ему будет во вред и ей на горе. Но мать и слышать ничего не хотела. «Да он у меня такой смирный, такой добрый, – говорила она, – и такой послушный!.. Кажется, и на свете нет никого лучше его».
Священник и самого Егора вразумлял. Но как можно вразумить человека, избалованного с младенчества?
Настала пора женить Егора. Мать выбрала ему в жены из недальней деревни Степаниду, женщину неглупую и добрую, и надеялась, что сынок женится – переменится. Но, если дерево выросло и окрепло, его скорее можно сломать, а не выпрямить, так и тут. Мать и сама, наконец, увидела это, да было поздно.
«Что ты, сынок? Образумься, Христос с тобою: ты то не хорошо делаешь, другое. Хоть бы Бога побоялся да людей постыдился, ведь ты уж женат», – бывало, начнет она говорить Егору. Он и слышать не хотел, делал все по-своему. Мать опять начнет говорить: «Посмотри, дитятко, вот у добрых-то людей так и так идет дело; а у тебя что?» Егор не только не слушает мать, но уж начинает перебраниваться с ней. «Пойди прочь, надоела», – скажет он. Мать заплачет и отойдет. «Ну, расхныкалась, старая», – скажет Егор и хлопнет дверью.
Горько было матери, но она терпела. Егор стал браниться с ней чаще и чаще. Мать начала плакать; стала людям говорить о своем горе; стала священника просить помочь ее беде. «Ведь и немного пьет, – говорила она, – но уж очень своенравен». Священник делал внушения, но Егора это только больше раздражало.
Однажды – это было в заговенье перед Великим постом – Егор без причины сильно бранил мать.
– Полно, Егор, образумься, – говорила жена, останавливая его. – Что ты делаешь? Ведь она тебе мать.
– Прочь!.. Не твое дело, я тебя убью! – Жена отстала. Егор не знал, как сильнее и больнее уязвить мать, – даже ударил ее.
Мать в слезах ушла на печку и там целый день пролежала, проплакала.
Настало время ужинать и заговляться. В этот вечер, по обычаю христианскому, крестьяне ходят просить прощения к родным, к священнику, к знакомым. Егор и сам никуда не ходил, и к нему никто.
Когда стали садиться за ужин, жена говорит Егору:
– Полно воевать-то, пойди, позови мать заговеться-то, нехристь; да простись с ней; ныне и с чужими прощаются.
– Пускай с голоду околевает там, на печи, – отвечал Егор в гневе и сел за стол.
Горько стало матери:
– Бог с тобой, сынок любезный, – молвила она сквозь слезы. – По твоей милости я нынче куска хлеба в рот не брала. Заговляйся один. Дай Бог, чтобы тебе так пришлось разговеться, как я нынче заговляюсь горючими слезами.
Она взглянула на образ и перекрестилась.
Наступил Великий пост. Материнское сердце забыло ссору и простило сына, но у Егора тяжело было на душе. Думал было поговеть он постом, да как-то не собрался: «Вот на Страстной неделе попощусь». Настала и Страстная неделя, а Егор не собрался. Жена и мать приобщились Святых Таин, а Егор все думал да думал.
Наступила Великая Суббота, – Егор и в этот день не попал в церковь. Часу к третьему жена истопила баню. По обычаю деревен скому Егор вместе с женой и дочерью отправились мыться. Когда они уже мылись, вдруг жена слышит, что-то в предбаннике затрещало; минута еще – треск сильнее и сильнее; она говорит мужу: «Егор, посмотри-ка». Егор отворяет дверь и видит, что предбанник весь в огне. Дрова, солома, растопка – все горело. В испуге Егор нагой бросился из бани через пылавший предбанник. Это была единственная дорога, потому что окно, по обычаю, делается в деревенских банях чрезвычайно маленьким. Мгновение бежал Егор предбанником, но огонь охватил его со всех сторон. Впрочем, он выбежал из огня и нагой бросился с криком в село сзывать народ, чтобы затушить пожар, спасти жену и дочь. Обгоревшая кожа его лопалась и лоскутами висела на нем.
Через четверть часа огонь был залит: воды весной было много, снегу тоже. Предбанник, построенный, или, правильнее сказать, приставленный кое-как к бане и состоявший из нескольких досок, живо был растаскан. Отворили дверь в баню, там сидели, забившись в угол, жена Егора с малолетней дочерью. Они были перепуганы, но невредимы.
Егор, нагой, весь обожженный, прибежал домой к матери. «Матушка, прости меня, окаянного, – были его первые слова, – Господь наказал меня за тебя».
Медицинской помощи ждать было неоткуда, да и поздно. Позвали священника. Егор исповедовался с таким сокрушением, какое редко можно встретить. Он промучился целую ночь и весь следующий Светлый день; стонал и молил мать о прощении.
К вечеру Светлого дня он умер.
За все то время у Егора капли во рту не было. И не разговелся он по-христиански, как и предсказала оскорбленная мать.
Отпевали Егора во вторник на Светлой неделе. Мать, жена Егора и дочь рыдали у гроба.
Без всяких слов гроб был самым лучшим проповедником для всех жителей села. Господь ясно говорил: смотрите, какое страшное наказание ждет и родителей за плохое воспитание детей, и детей за непочтение к родителям.
Владимир Михайлович Зоберн
Из книги «Не от мира сего. Рассказы о святых»
#рассказы