Глазами геолога

НАХОДКА В ПУСТЫНЕ

ГЕОЛОГ ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ ЛОГВИНОВ О РОМАНТИЗМЕ ПРОФЕССИИ В 2001 году Российское геологическое общество выпустило шестой сборник из серии «Геология – жизнь моя», в котором были опубликованы воспоминания геолога Олега Николаевича Логвинова. Среди увлекательных экспедиционных рассказов есть небольшое эссе о романтизме профессии геолога. Олег Николаевич Логвинов после окончания в 1960 г. Томского государственного университета более 30 лет работал старшим геологом, начальником геологических партий в Горном Алтае, Кузбассе, Горной Шории, Краснодарском крае и во многих центральных областях России. Участвовал в поисках и разведке месторождений полиметаллов, апатитов, талька, бокситов, угля. Большой отрезок жизни посвятил инженерной геологии. Увлекался фотографией и видеосъемкой. ГЕОЛОГ - ЭТО РОМАНТИК Геолог! Много книг написано о тебе, много сложено песен, поставлено фильмов — интересных, романтичных, часто не совсем понятных. И пусть время, когда слово «геолог» было почти равнозначно слову «герой», время великой популярности этой профессии прошло, она еще долго не потеряет своего значения и привлекательности. Изменятся условия и характер работы, на смену старым — субъективным — придут математические методы с электронными эмоциями и шахматной логикой, но всегда человек останется определяющим компонентом в комплексе геологических исследований. Человек — с его глазами, ногами, памятью, набитой, казалось бы, ненужными сочетаниями цифр, обликов, цветов. С человеческим кругозором и способностью лучше всяких машин проникать в суть явлений, понимать их, непонятный для машин, смысл. Геолог! Где бы ты ни находился: в горах или в тайге, в жаркой пустыне или на болоте, на озере или глубоко под землей — на окружающую гармонию ты смотришь, в первую очередь, как на геологическое образование. Ищешь ты руду, нефть или глину, определяешь, когда образовался этот камень, как в те времена жил еж, ты пытаешься перемотать время на миллионы лет назад и врасти в ту эпоху своим сознанием. Геолог! Это слово пугает и манит. В нем чудится что-то таинственное и неуютное. И надо быть именно геологом-палеонтологом, чтобы чувствовать все оттенки этого слова во всех разносторонних его понятиях. Надо искать и не находить, разочаровываться и открывать, чтобы знать, что такое геолог. Пусть у тебя своя специфика работы, свои условия жизни и возможности, своя сторона планеты для изучения. Но, изучаешь ли ты самые верхние слои земли, добираешься до ее мантии или копаешься в тайнах строения кристалла — ты стремишься проникнуть в самые сокровенные тайны мироздания, чтобы полнее использовать их, не причиняя вреда окружающей природе. Увидеть горы, реки, весь окружающий мир такими, какими они были в непостижимо далекое время, тебе помогает твой инструмент — небольшая паяльная трубка или экспериментальная печь величиной с маленькую домну, беличья кисть или буровой станок, неизменный геологический молоток или взрывной патрон, десятикратная лупа или электронный микроскоп. Они помогают тебе выхватить из бесконечности миг, увеличить его и воссоздать обстановку, существовавшую во время этого мига, и законы природы, управлявшие им. Любое обнажение, буровой керн, лабораторный анализ и даже маленький камешек, поднятый с земли, для тебя открытая книга. Зашифрованная! А чтобы найти ключ к шифру, надо осмотреть много обнажений, перебрать сотни метров керна, перетасовать уйму анализов. Надо много пройти и много увидеть. И ты идешь по земле, внимательно вглядываясь вокруг. Надо все заметить, во все вникнуть, сопоставить, предположить и тут же найти подтверждение. Не увидишь, не поймешь — и открытие отодвинется на несколько лет, а то и десятилетия. Ты ходишь по дорогам и без дорог. Главное — направление и какая-то точка впереди. И хорошо, если встретится тропа. Надо ходить в траве выше человеческого роста. По тайге с упавшими и спрятанными в траве стволами деревьев, у которых во все стороны, как пики, торчат сухие, крепкие сучья. По грязи, не желающей выпускать попавший в нее сапог. Надо взбираться на горный хребет, не зная, удастся ли благополучно спуститься вниз. Надо ходить по болотам, по бескрайним степям и пустыням, где все стороны одинаковы, чтобы знать, что такое тропа. Ты знаешь! Житель города, в проливной дождь выбираясь из грязи на тротуар, не ощущает и малой доли того облегчения, которое испытываешь ты, ступив в необжитой местности на слабозаметную протоптанную полоску, если знаешь, что она приведет туда, куда тебе надо. В твоем распоряжении все чудеса транспорта. Но основной твой транспорт — ноги. Ты не всюду пройдешь, не все увидишь без этого транспорта. Это ноги приведут тебя туда, где не приземлится вертолет, куда не дойдет вездеход, побоится пройти лошадь. Это они поднимут тебя на крутую гору, перенесут через бушующий поток, помогут спуститься в пещеру или проведут по снежному карнизу. Туда, где надо осмотреть обнажение, пройти шурф, отобрать пробу, наметить место заложения штольни. А с какой палитрой цветов имеешь ты дело! Тебе не хватает цветов радуги, чтобы описать все разнообразие оттенков, и ты используешь непонятные сравнения: оливково-зеленый, фисташковый, бутылочно-зеленый, небесно-голубой, мясо-красный, желто-черный, стально-серый. Часто приходится на месте изобретать такую комбинацию слов, которую дает тебе возможность подсмотреть природа. Которую потом, в других условиях, уже не вспомнишь и не воссоздашь. Геолог — романтик. Так было много лет назад, так осталось сейчас. И пусть романтиков, в обычном понятии, сейчас поубавилось, ты все равно останешься им. Но что для тебя романтика? Это не возможность не бриться месяцами, ловить рыбу в нетронутых реках, проводить вечера у костра, спокойно наблюдать за белкой. Не купание в чистом озере. Не рябчики, не форель и не будничные, надоевшие макароны с мясной тушенкой и комарами. Не чистый воздух, родниковая вода и сон в спальном мешке под марлевым пологом. Романтика для тебя — даже не поездка на лошадях, верблюдах, вертолетах. И не возможность жить в чистом вагончике рядом с прекрасной столовой, от которой к железнодорожной станции проложена асфальтированная дорога. Нет, для тебя романтика — это то, что заставляет не замечать все прелести дикой природы, а пользоваться возможностью добавить еще одну раскрытую тайну этого грешного шарика, который ты любишь. И пусть ты каждый день купаешься в болоте, пусть тебя едят комары и кусают скорпионы, но с каждым днем, с каждым укусом ты приближаешься к своей мечте — разгадке истории, строения и жизни планеты Земля. И нет для тебя большей радости, чем увидеть нефть, поднятую из глубин. Взять в руки деталь из меди, потрогать кувшин, вылепленный из глины, просто пройти мимо дома, если в поисках, добыче и исследованиях материалов, из которых они сделаны, ты принимал участие.

ПЕТР АФАНАСЬЕВИЧ ВЕРХОТУРОВ – ФРОНТОВИК, ГЕОЛОГ, ФОТОГРАФ, ПОЭТ Великому празднику – Дню Победы посвящается По войне я прошёл, как по аду, Сердце нежным и чистым храня. И с какой-то трепетной отрадой Возвратился в родные края. ВЕРХОТУРОВ ПЕТР АФАНАСЬЕВИЧ (1925-2009) – В мае 1944 г. окончил Забайкальское военно-пехотное училище и уехал на фронт. Был командиром стрелкового взвода. Дважды ранен. В 1945 г. был демобилизован. После войны работал в Читинском геологическом управлении техником-геофизиком, начальником поискового отряда, геологом. Из 35 лет работы — 25 полевых сезонов провел в поисково-съемочных партиях. Рядом в клочья землю рвут снаряды, Ищут пули голову мою. Неживой упал товарищ рядом, Может упаду и я в бою. Но тревожусь за себя не очень, Я из веры выковал броню, Потому и жив, хоть днем и ночью Все хожу у жизни на краю. Снова мина пролетела мимо, Жив и в этот раз. Не в этом суть. Я умру, но Русь неодолима, За меня другой продолжит путь. Не убит ни бомбой и ни пулей, Жизнь — бессмертна. Тленъю вопреки Возле дуба, сломанного бурей, Зеленеют новые ростки. Где, как тесто, месят мясо танки, Где пожаты слезы, смерть и кровь — Как цветок на выжженной полянке Расцветает чья-нибудь любовь. Не сравнимы с ордами Батыя, Зверствуют враги, коварны, злы, Но моя великая Россия Вновь встает из крови и золы. ВАЛЕНТИНА ЛЕСКОВА: Он много путешествовал по области, был влюблен в Север, старался запечатлеть неповторимую его красоту и своеобразие. В каком бы жанре он ни работал, его фотографии всегда выгодно отличались целостностью экспозиционного решения, тщательностью оформления, ярко выраженной авторской позицией. Вглядываясь в его снимки, нет нужды говорить о том, как он любил природу, какую роль она играла в его жизни. Большой творческой удачей стала его фотография «Чарские пески», которая была опубликована во многих престижных фотографических изданиях и стала впоследствии визитной карточкой народного фото-клуба «Даурия». Важное место в его творчестве занимали лирические портреты, тонко выражающие настроение и состояние человека. С особой нежностью он снимал детей и стариков. Почему? Наверное, прежде чем рассказать людям о чем-то, нужно самому увидеть в каждом сюжете бесконечно много. Всмотритесь в облик старика на фотографии «Партизан» - в нем сконцентрированные временем мудрость и доброта. А сколько естественности и раскованности! Как определить художественная фотография перед вами или нет? Об этом мы много спорили на заседаниях нашего фотоклуба. Я знаю только один способ. Смотреть! И если под вашим взглядом изображение - будь то безлюдный и пустынный пейзаж, портрет, репортажный снимок или что-то иное - начинает увлекать в свою, пусть вовсе и не похожую на вашу жизнь, рассказывать вам даже о том, чего, собственно, и нет в пределах кадра, - значит, человек, сделавший эту фотографию, художник. Таким человеком был Петр Афанасьевич. Каждый, кто имел счастье работать, быть с ним рядом, знают его как доброго, душевного и общительного человека. Нам, членам фотоклуба «Даурия», выпало счастье на протяжении многих лет принимать участие в различных художественных выставках и конкурсах, и практически всегда при отборе работ мы прислушивались к мнению Петра Афанасьевича. В творчестве он был свободен от подражания, всегда понимал и чувствовал все новое. С фотоаппаратом Петр Афанасьевич никогда не расставался, потому что считал: истинно хороший снимок подсказывает сама жизнь и, как правило, неожиданно. Он снимал простые, незамысловатые будни и находил радость во всем, что его окружало. Он знал настоящую цену таким простым вещам, как доброе слово или теплый солнечный день. И все это есть в снимках большого матера. На фотографиях Верхотурова гармоничный и поэтический мир. Эта гармония шла от самого Петра Афанасьевича. Он творил эту гармонию как бы против самой жизни, потому что в жизни-то ему хватило трудностей. Здоров ли был или болен, до последних дней жизни он оставался требовательным к себе, работал много, настойчиво, с огромным увлечением. Труд был для него как спасение, а творчество как исцеление. Кроме фототворчества, занимался любительским кино, коллекционированием и обработкой камня, резьбой по дереву, писал стихи. Петр Афанасьевич ушел из жизни, так и не успев завершить многое из задуманного, но за годы своей неутомимой творческой деятельности внес значительный вклад в забайкальскую фотографию. Низкий ему поклон за этот самоотверженный и нелегкий труд! Наша жизнь — у горной, чистой речки Белые, как лебеди, палатки, Рюкзаком натруженные плечи, На одежде — пестрые заплатки. Лица, почерневшие от зноя, Руки, огрубевшие от ветра — Это непролазною тайгою Исходил ты сотни километров. И рубашки, мокрые от пота, Отдыха короткие минуты. Часто до полночи ждешь кого-то, Если он задержится в маршруте. Наша жизнь среди тайги дремучей, У костра — смех, песни под гитару. Рядом с песней, с юностью кипучей Молодеет сердцем даже старый. А венец — большая дружба, Верность — лучше верности собачьей, И услуги — в дружбу, а не в службу, Труд и хлеб совместно, не иначе. АЛЕКСАНДР ЛЕСНЯНСКИЙ: С 1975 г до середины 1990-х в Чите действовал народный фотоклуб «Даурия» (до этого клуб носил название «Репортер»). Расцвет любительского фотографического движения в СССР пришелся на 1980-е годы, при этом читинский фотоклуб входил в число ведущих творческих организаций в стране. Среди членов «Даурии» одним из самых талантливых и уважаемых фотографов был Петр Афанасьевич Верхотуров. Забайкалец 1925 года рождения, участник ВОВ Петр Афанасьевич работал в Читинском геологическом управлении техником-геофизиком, начальником поискового отряда, геологом. Примерно в 1985 году П.А. Верхотуров будучи на полевых работах в Чарской долине, сделал свой самый знаменитый снимок «Чарские пески». Эта работа сразу получила признание и популярность. В нашем геологическом управлении, где я тоже работал в те годы, «Чарские пески» стали просто иконой – ее знали все. А для фотолуба «Даурия» эта работа заслуженно стала визитной карточкой. Фотография Петра Верхотурова запомнилась сразу и навсегда. Да, и как иначе!? Лаконичная, идеальная по композиции, выразительная и совершенно непохожая на все другие фотографии наших коллег по фотоклубу. Место, где был сделан снимок, представлялось фантастически красивым. О Чарских песках тогда мало кто знал. Я проработал геологом в Каларском районе, почти 10 лет постоянно находился рядом с Песками, но ни разу на них не побывал. Первый раз я посетил урочище лет через десять, после того, как первый раз увидел снимок Петра Афанасьевича. Конечно, мною двигало желание сфотографировать подобное или иное что-то достойное. Я никогда не вникал, не интересовался в то, как Верхотуров сделал свой знаменитый кадр. Знаю, что это был цветной негатив, и снято, кажется на среднеформатную камеру 6х6. После прогулки по Пескам (примерно в 1995г) мне стало совершенно понятно, как можно получить подобный кадр – с низкой точки съемки и средне- или длиннофокусным объективом. НИКОЛАЙ ОСИПОВ: Когда Петя Верхотуров, старинный мой приятель, раскрыл свои закрома и показал изготовленные собственными руками поделки, я удивился до крайности. Это были кабошоны - маленькие, в несколько миллиметров изделия из цветных камней, главным образом из халцедона и сердолика. Они сверкали радугой, волнующе светились на бархате в миниатюрных шкатулках, тоже изготовленных собственноручно. Было ясно, мастер глубоко понимает природу самоцветов. Кропотливая работа в примитивных домашних условиях требует колоссального терпения, точного глаза, твёрдой руки, знания материала и многолетних навыков. Слушая вдохновенную музыку камня, мастер настраивался на многоцветную волну, и душа его отзывалась поэзией. Я знал, что он бывший фронтовик, геолог, фотограф, кинолюбитель, всегда бодрый, с хитроватой улыбкой - путешественник-непоседа. У него 25 лет полевого стажа, и каждый геолог снимет перед ним шляпу. Родина его – п. Будюмкан, далёкое глубинное село в газимурской тайге за высокими горами и своенравными реками. Можно представить первобытную, кондовую жизнь окраинных российских аборигенов: охота, рыбалка, сиротский клин таёжной пашни. Вот в такой натуральной глухомани и набирался житейской мудрости малец Петька Верхотуров. Семья была большая, да и родни, считай, полсела. Дед Иван имел пятнадцать сыновей и одну дочь и, располагая такой могучей тягловой силой, жил в достатке. Естественно, слыл кулаком, хотя считался известным тружеником с золотыми руками. Бегал семилетний Петька по кедрачам и рыбалкам и не задумывался о судьбе. Но век ушедший немалую долю жестокости обрушил и на его белобрысую головушку. Всевидящее око власти упорно разыскивало и находило врагов даже в таёжных дебрях. В начале 30-х навсегда исчез из жизни Петра отец Афанасий Иванович. Матери с малолетним выводком было велено покинуть родное подворье, искать пристанище в других краях. Лесоповал на Хилке - летом; уборка овощей в хозяйстве под Нерчинском - осенью; постылая многосемейная землянка на Приисковой в жестокий мороз - вот первые жизненные университеты не по годам взрослеющего юнца. «Мать заболела тифом. Я проснулся, сестрёнка плачет. «Чего ревёшь?» - «Мамка умерла». И стал я болтаться сам по себе. Одел шмутье и подался на станцию Приисковую. Нас много было беспризорников, то время мне напоминает нынешнее, - огорчённо вздыхает рассказчик. - Мы чем перебивались? Куски собирали. На вокзале столовая была. Народ заказывал еду, а тут звонок, второй, третий, пассажиры бросают всё, бегут к поезду, а мы набрасывались и доедали остатки. Военные строили мост через Нерчу, у них столовая была. Добрые мужики были - хлеба ломоть сунут, у нас баночки были под кашу, тоже, бывало, дадут. Потом старшой сменился, выгнал нас оттуда. И стал я ходить за 7 километров в Нерчинск просить милостыню». Потом Петькиным мыканьям в олинском детдоме позавидовал бы сам автор «Педагогической поэмы»: «Ой, какие жестокие времена были». Кроме жесткой науки воспитания, среди детдомовской шпаны постиг Петька и другую: он успешно окончил в Олинске семилетку и даже поступил в сельскохозяйственный техникум, но время готовило новые испытания. Уже вовсю громыхала война. «Почему я сочинял стихи? Ведь я нигде не учился стихотворству, рифмы сами по себе рождались в душе: я выражал сам себя. У меня осталась Нерчинске любовь, я как бы для нее вёл стихотворный дневник, делился с ней впечатлениями обо всём, что со мной происходило... Наутро за мной пришёл боец и повел меня на передовую, там взводного убили. Идём полем, дорогу развезло, грязь, лужи. Вдруг взрывается совсем рядом случайный снаряд, следом ещё один. Боец сразу упал и кричит: «Ложись!» А я в новой шинели из английского сукна пошита как раз по моему росту, сапожки по размеру, портупея похрустывает новыми ремнями - как это падать в грязь? Так и простоял во весь рост, хотя осколки падали рядом. Сдуру, конечно, простоял, но сопровождавший солдат рассказал в роте, что лейтенант не из робких». Жизнь рядом со смертью быстро внесла свои поправки, и взвод лейтенанта Верхотурова в полной мере стал постигать простую истину: хочешь уцелеть, дожить до Победы - воюй по-суворовски, превзойди в искусстве боя врага. Кстати, командир ещё в училище хорошо овладел мудростью великого полководца и в пределах положенного берёг своих солдат, старался внести свои тактические поправки, когда становились очевидными промашки штабистов. Цена эта оплачивалась собственной кровью, личным примером, уменьем моментально ориентироваться, предугадывать тактику противника, вселяя уверенность в товарищей по оружию: твоя пуля справедливей вражеской. А дальше - на войне как на войне. Случайная мина остановила победное шествие нашего земляка. Это случилось в Польской Силезии осенью 1944 года. Осколок попал в левое плечо, сломал ключицу, расколол лопатку. Много раз встречался я с Петром Афанасьевичем, и никогда не приходила мысль, что левая рука у него не действует. Никто не догадывался об этом. Но как же он в полевых партиях вьючил лошадей тяжёлыми тюками, как переплывал Шилку в половодье, как одной рукой подтягивался на перекладине, как играл в лапту с ребятишками и многое другое... как? Осенью 45-го ему исполнилось двадцать лет. Свою новую жизнь он начал в Чите воспитателем в детском доме №1. Сам бывший детдомовец, он с большой любовью и пониманием юных душ делил с ребятишками радости и печали. «Мне на высоте надо было быть, чистым. Я святой перед ребятами, как на фронте перед солдатами». Семь лет Пётр Афанасьевич воспитывал юных питомцев, а затем, окончив курсы операторов-геофизиков, начал долгий и трудный жизненный маршрут с геологическими партиями, «шагая долго по эпохе и в сапогах, и босиком». Жизнь его уложилась в 84 года и была далека от благоденствия. Судьба сверх всякой меры посылала ему суровых испытаний и житейских невзгод, но не могла поколебать в нём любовь к Отечеству, наградила чистым сердцем, раскрытым настежь, кристальной честностью и высоким благородством души, за что и чтили его земляки. Таким и останется Пётр Афанасьевич в нашей памяти.

ВОЕННЫЕ ПРОФЕССИИ ГЕОЛОГОВ Мы, чьи отцы, деды и прадеды бок о бок сражались с немецкими оккупантами, 9 мая празднуем День Победы. И хотя многих участников событий тех лет уже нет в живых, память об их подвиге бережно передается из поколения в поколение. В 2010 году Российское геологическое общество выпустило 22-ой сборник «Геология-жизнь моя», в котором доктор геолого-минералогических наук ВИКТОР ПАРФЕНТЬЕВИЧ ФЕДОРЧУК опубликовал статью «Военные профессии геологов». Геолог — профессия мирная, однако ее представителям нередко приходится работать в экстремальных условиях, в «горячих точках», что связано часто с опасностью для жизни. Вот и в ходе гражданской войны и иностранной интервенции, а также в восстановительный период и в годы первых пятилеток случалась гибель геологов. Так, в Средней Азии много геологов пало от басмаческих пуль при проведении поисковых работ в горах Тянь-Шаня и на Памире. Специфическая профессия геолога оказалась очень востребованной непосредственно и на фронтах Великой Отечественной войны. Речь идет о военно-геологических отрядах, прикрепленных к действующим фронтам и решавших задачи по их инженерно-геологическому обеспечению: водоснабжение, изучение водных преград и почвенного покрова, разведка местных строительных материалов, геоморфология плацдармов для наступления и т.д. Таких отрядов было более 20. С началом войны многие геологи, несмотря на броню, ушли на фронт. Студенты и преподаватели геологических вузов прифронтовых городов почти поголовно вступили в народное ополчение или же направлялись на рытье противотанковых траншей. Некоторые из них так и остались на военной службе, а многие, получив тяжелые ранения и комиссованные, вернулись на свои рабочие места. Суровая военная школа помогла им занять достойное место в системе геологической службы страны. А еще больше было тех, кто, демобилизовавшись, продолжал учебу в геологических вузах, или же сразу начал работать в геологоразведочных партиях, овладев новыми для них профессиями и добившись на этом поприще больших успехов. Профессия геолога предусматривает всестороннюю как физическую, так и научно-методическую подготовку. Ведь работать геологу нередко приходится в самых отдаленных и труднодоступных районах, что требует хорошей физической закалки. А при поисках и разведке — овладевать широким циклом как собственно геологических, так и смежных наук. Вот поэтому многие геологи быстро нашли себя и на фронте, овладев всеми, практически, военными специальностями. Фронтовые разведчики - эта военная специальность близка геологам, как никакая другая. Известны десятки храбрых разведчиков-геологов, ходивших за линию фронта за «языками», командовавших взводами полковой разведки, работавших в штабах разного уровня, анализируя и обобщая разведданные. Саперы - эта военная специальность также наиболее близка профессии геолога. И далеко не случайно на фронте многие геологи именно ею овладевали. И хотя говорят, что «сапер ошибается лишь раз», многие из них дослужили до конца войны. Большая часть геологов, призванных в Красную Армию в 1940 г., встретила немецко-фашистского агрессора на западных границах СССР уже в первый день войны. Например, САМВЕЛ МИНАСОВИЧ МАТЕВОСЯН (1912-2003) — геологоразведчик, один из немногих оставшихся в живых участников обороны Брестской крепости. Испытал все ужасы фашистского концлагеря. После войны был инициатором возобновления разведки Зодского золоторудного месторождения в районе оз. Севан. Удостоен звания Героя Социалистического Труда. Многие геологи успешно воевали в партизанских отрядах — или специально создававшихся, или же «стихийно» возникших в оккупированных районах. ЛЕВ СЕРГЕЕВИЧ ВИНОГРАДОВ (1913-1987) — талантливый геолог и организатор горно-добычного производства, комиссар партизанского отряда, командир партизанского отряда имени Жданова. На фронте — с первых дней войны. Попав в окружение, пробился к партизанам Белоруссии. Был награжден орденом Отечественной войны I степени. После демобилизации возглавлял ряд рудников: Лянгарский вольфрамовый, где внедрил, первым в стране, безотходную технологию получения рудных и сопутствующих концентратов, Гаурдакский серный комбинат — вывел в число передовых. Удостоен звания Героя Социалистического Труда. АЛЕКСАНДР ФЕДОРОВИЧ КАРПОВ был членом партизанского отряда, действовавшего в Ленинградской области. Вступил в отряд, будучи инвалидом по зрению. Успешно воевал. После войны — геолог-угольщик, затем — научный сотрудник ВИЭМСа, кандидат геолого-минералогических наук, орденоносец. ДМИТРИЙ ДМИТРИЕВИЧ СТАРОВЕРОВ (1911-1941) — до войны геолог Главсевморпути, инженер-гидрогеолог, выпускник ГРФ ТИИ 1935 года по специальности «Инженерная геология». Ушел добровольцем в Красную Армию, был направлен в тыл врага, служил начальником штаба в диверсионно-партизанском отряде Медведева. 11 октября 1941 года в бою прикрывал отход своих бойцов и, попав в окружение, отбивался до предпоследнего патрона. Последний оставил себе. ЛЕОНИД ВАСИЛЬЕВИЧ ГРОМОВ (1905-1999) — геолог, исследователь острова Врангеля, коллега Д.Д. Староверова по Главсевморпути, уже 23 июня подал заявление в военкомат. Воевал в партизанском отряде на Смоленщине, исполнял обязанности начальника штаба и командира. Был ранен. Награжден двумя орденами. После демобилизации вернулся в Приполярье, вел исследования на о. Врангеля, а затем перешел на научную работу. Стоял у истоков нового направления — «Геолого-экономическое районирование территории СССР», кандидат геолого-минералогических наук. Соавтор книги «Названное именем геолога» — о тех, чьи имена запечатлены в названиях городов, рудников, минералов и др. Военные геофизики - такой учебной специальности во время войны не существовало, однако роль геофизиков в военных действиях была весьма значительной: напомним лишь о конструировании миноискателей, применение которых сохранило жизнь многим бойцам. Группой ленинградских геофизиков под руководством А.А. Семенова и О.П. Владимирова была разработана серия приборов для обнаружения затонувших судов и другой военной техники, а также морских мин и неразорвавшихся вражеских авиабомб, и артиллерийских снарядов, находившихся на глубине до 11 м. С 1942 г. эти приборы были приняты на вооружение во всех фронтах Красной Армии. Альпинисты - многие боевые действия проходили в горах, и здесь особо пригодилась специальность геолога этого профиля. Михаил Тимофеевич Погребецкий (1892-1956), первооткрыватель одной из высочайших вершин Тянь-Шаня — Хан Тенгри, в войну руководил альпинистской подготовкой наших частей, оборонявших Кавказ, а затем штурмовавших Карпатские Татры и Трансильванские Альпы. Топографы - специалисты этой важной профессии в мирное время готовили основу для геологических и других специальных карт, а в годы войны обеспечивали военных специалистов, особенно работников штабов, артиллеристов и летчиков полноценной топографо-геодезической основой. Аэрофотографы — еще одна военная специальность, приобретенная во время войны некоторыми геологами, затем пригодившаяся им и в мирное время. Один из ее представителей — Юрий Константинович Юцкевич, инженер Управления воздушных армий Ленинградского фронта, конструировал оригинальные образцы аэрофотоаппаратуры, показавшие высокую эффективность при разведке расположения вражеских войск. Эту работу он продолжал и в мирное время на протяжении более 40 лет. Его приборы успешно применялись в партиях Аэрогеологии. Кандидат технических наук, кавалер трех боевых орденов. Сестры милосердия - их тяжелейший труд и всю жизнь с благодарностью вспоминали оставшиеся в живых ветераны Великой Отечественной войны. Им нередко приходилось труднее, чем солдатам: у тех было оружие для самозащиты, а медсестры, вытаскивавшие на себе с передовой раненых бойцов, должны были уповать лишь на свои слабые женские силы. А каково приходилось им в госпиталях! АННА МАТВЕЕВНА АВДОШЕНКО (ГУБИНА) — старшая медсестра фронтового госпиталя, где провела всю войну. Спасая жизни тяжело раненым бойцам и командирам, 24 раза сдавала свою кровь (12 литров!). В мирной жизни — промывалыцица контрольных геологических проб. ЛЮБОВЬ ПРОХОРОВНА ГОРБАЧ (1924-1980) — санинстуктор стрелкового полка. Награждена редким для женщин-военнослужащих солдатским орденом Славы III степени и медалью «За отвагу». Позже — биостратиграф, кандидат геолого-минералогических наук. Земной поклон труженицам военной медицины! Спелеологи - эта, казалось бы, далекая от войны редкая специальность, неожиданно приобрела особую актуальность в ходе оборонительных боев в Одессе и на Керченском полуострове Крыма. В этих районах существовали многочисленные штольневые выработки, оставшиеся после добычи строительного известняка. Они-то и послужили полем подземных сражений с фашистскими оккупантами. Большинство их защитников погибло, поэтому мы уже никогда не узнаем имена спелеологов, служивших проводниками партизан в запутанных лабиринтах пещер. А ведь они во многом способствовали успешным действиям одесских и крымских партизан, совершавших многократные боевые вылазки из своих подземных убежищ. Строительство оборонительных рубежей – в сооружении противотанковых рвов и других оборонительных линий участвовали сотни тысяч жителей Москвы, Ленинграда и других городов, преимущественно женщины. Среди них были и отряды добровольцев из геологических вузов. Их тяжелый труд был не напрасен: на ряде направлений выкопанные ими рвы и эскарпы способствовали задержке стремительного наступления бронетанковых колонн врага. Героизм был массовым, поэтому следует отдать дань восхищения всем женщинам и девушкам — строителям оборонительных рубежей. Химическая защита - наша армия готовилась к химическим атакам противника, который, однако, опасаясь ответного удара, так и не рискнул в широких масштабах применить это обоюдоострое оружие. В самом начале войны среди студентов-геологов старших курсов был проведен набор в Академию химзащиты. Ее выпускники были направлены в штабы полков и дивизий в качестве «начхимов», но использовали их там, как правило, не по прямому назначению. Работники фронтовых газет - эту специальность ЭРАСТ АРКАДЬЕВИЧ СЕВЕРОВ (1923-1984) приобрел в конце войны, на которую он ушел со второго курса МГРИ, вступив в июле 1941 г. в ряды народного ополчения. Защищал Москву. Лейтенант запаса. Окончив после войны вуз, он несколько лет проработал в Синьцзяне, был ученым секретарем ИМГРЭ, руководил редакцией по геологии издательства «Мир». Кандидат геолого-минералогических наук. В день исторического полета Юрия Гагарина открыл новый минерал, назвав его в честь первого в мире космонавта. Фронтовые поэты - это ВЛАДИСЛАВ ЛЕОНИДОВИЧ ЗАНАДВОРОВ (1914-1942) — уральский геолог, писатель и поэт. С детства мечтал стать геологом-искателем. Окончил школу с геологическим уклоном, поступил в геологоразведочный техникум, но не окончил его и перевёлся в Ленинград, где работал в геологоразведочном управлении. Бывал в экспедициях на Кольском полуострове, на Крайнем Севере, за Полярным кругом, в Казахстане. В 1935 году поступил на геологический факультет Свердловского университета, затем перевелся в Пермь. Окончил Пермский университет с отличием и правом поступления в аспирантуру при Геологической академии, но продолжил работать геологом-практиком, перебрался в город Верх-Нейвинский. Друзьям-геологам посвящены первые стихи и рассказы Владислава Занадворова. Впервые он выступил в печати со стихами в журнале «Штурм» в 1932 году. Стал автором цикла стихов «Кизел», поэмы «Путь инженера» и повести «Медные горы». Входил в группу «Резец», издавался в альманахах «Уральский современник» и «Прикамье». В своём творчестве воспевал мужество первопроходцев, геологов и строителей. Стихи отмечены суровостью и точностью деталей. В феврале 1942 года Владислав, несмотря на предложения перейти работать на завод, ушёл в армию. Служил в 47-й гвардейской стрелковой дивизии, 510-м стрелковом полку, командовал миномётным взводом. Сражался в Сталинградской битве. Писал регулярно друзьям и жене письма. Согласно извещению от старшины Шаурова, погиб 27 ноября 1942 в 10 часов вечера в хуторе Русаков Чернышевского района Ростовской области. ПАВЕЛ ДАВИДОВИЧ КОГАН (1918-1942) — поэт, автор известной «Бригантины», ушедший на фронт из геологоразведочной экспедиции, работавшей в Армении. Ещё школьником дважды исходил пешком центральную Россию. Побывал в геологической экспедиции в Армении (где его застала война). Хотя по состоянию здоровья (близорукость) был освобождён от призыва, закончил Военный институт иностранных языков Красной Армии (ВИИЯКА), эвакуированный в 1941 году из Москвы в Ставрополь Куйбышевской области, в санаторий «Лесное». Стал военным переводчиком 2 разряда 1339 стрелкового полка 318 стрелковой дивизии разведотряда в звании воентехник 2 ранга (лейтенант). 23 сентября 1942 года на сопке Сахарная Голова под Новороссийском Коган и возглавляемая им разведгруппа попали в перестрелку, в которой он был убит. ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА НАУМОВА (1907-1941) — советская поэтесса. Окончила Ленинградский университет, работала в журналах «Литературная учёба» и «Звезда». С 1920-х годов пробует себя в поэзии, и в 1932 году публикует дебютный сборник стихов «Чертёж». Вскоре после этого Варвара Наумова уезжает в составе геологоразведочной экспедиции на крайний север. В течение двух лет работает в Тикси, а по возвращении поступает на работу в Институт народов Севера. Она продолжает поэтическую деятельность, пишет стихи «Весна в Тикси», переводит поэзию эвенкийских авторов, печатается в сборниках «Солнце над чумом», «Север поет». Новые стихи публикуются в журналах «Ленинград», «Звезда», «Литературный современник», готовится второй авторский сборник. Но планы прерывает начало Великой Отечественной войны. Как многие ленинградцы, Варвара Наумова выходит на строительство оборонительных укреплений вокруг родного города. С наступлением зимы приходит голод. В конце 1941 года поэтесса умирает. Сборник её стихов «Весна в Тикси» выходит через 20 лет, в 1961 году, благодаря усилиям друзей. Стихи Варвары Наумовой неоднократно публиковались в сборниках поэзии авторов, погибших в годы Великой Отечественной войны. В 1965 году её творчество вошло в сборник «Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне», в 1985 году — в сборник «Победа. Стихи военных лет. 1941—1945».

ЮНЫЕ ГЕОЛОГИ УЧАТСЯ У ГЕОЛОГОВ-ПЕРВОПРОХОДЦЕВ ЛИТЕРАТУРНОМУ МАСТЕРСТВУ На очередном семинаре «О пишущих путешественниках и о путешествующих писателях» с нашими юными разведчиками-первопроходцами изучали историю возникновения жанра путешествий в литературе и жанра путевого очерка в журналистике. В качестве примера читали книгу геолога Алексея Аркадьевича Каздыма «Рассказы геолога. Экспедиционные бредни». «Путешествия потеряли бы половину своей прелести, если бы о них нельзя было бы рассказывать» - Н. М. Пржевальский. А знаменитый исследователь Африки Дэвид Ливингстон заметил: «Гораздо легче совершать путешествие, чем описывать его». Для многих геологов и путешественников экспедиции были фактическим не только образом жизни, но и методом исследования неизвестных с точки географии сфер эмпирической действительности. Путешествия и странствия помогали осваивать пространство жизни, пространство знания, расширяли границы того места, где обитали любопытные представители рода человеческого. Но все эти движения во времени и пространстве не имели бы ровно никакой цены, если бы люди не научились фиксировать и рассказывать о том, ЧТО и КАК устроено в мире. То есть о том, как живут в другом месте другие люди. Экспедиционное путешествие — увлекательный познавательный процесс. Еще более увлекательный процесс — это рассказывать о том, что удалось увидеть и узнать за тридевять земель. Как отмечал автор множества книг о путешествиях Пол Теру, «разница между описанием путешествий и художественной литературой это разница между фиксацией того, что видит глаз, и выявлением того, что позволяет себе воображение». «Геологи не ходят, будучи на полевых работах, по закатанным в асфальт улочкам. Их пеший маршрут пролегает среди бескрайней тайги или тундры, далеко от жилья. Преодолевать невзгоды, выполняя начальный этап геологоразведки, конечно, удел первопроходцев. Зато по возвращении в лагерь есть о чем поведать друзьям. Такие байки у костра скрашивают нелегкую жизнь геологов, и спустя годы они вспоминают о пережитом с улыбкой», - Виктор Юшковский «Байки» у костра: невыдуманные истории из жизни петербургских геологов». Некоторые геологи и путешественники пишут рассказы по разным причинам, связанным с их экспедиционной деятельностью, личными интересами и желанием поделиться опытом. Вот некоторые из возможных причин: 1. Воспоминания и передача опыта. Многие геологи имеют богатый опыт работы в полевых условиях, который они хотят сохранить и передать следующим поколениям. Рассказы могут быть способом зафиксировать реальные события, пейзажи и ситуации, с которыми они сталкивались в экспедициях. 2. Романтизация профессии. Иногда геологи могут романтизировать свою работу, описывая её как нечто героическое, полное приключений и романтики. Это может быть связано с воспоминаниями о сложных маршрутах, экстремальных условиях или необычных ситуациях, которые они пережили. 3. Создание литературных произведений для широкой аудитории. Некоторые геологи пишут рассказы с целью поделиться своим опытом с читателями, которые не связаны с их профессией. Это может быть попытка сделать профессиональную среду более доступной и интересной для широкой аудитории. 4. Участие в литературных проектах. Существуют примеры, когда геологи объединялись в коллективы для создания литературных альманахов, где публиковали стихи, рассказы и очерки. 5. Укрепление профессионального сообщества. Рассказы могут служить способом укрепления связи между коллегами, поделиться опытом и создать атмосферу взаимопонимания. Так, например, в книге Алексея Аркадьевича Каздыма «Рассказы геолога. Археологические бредни» рассказы частично автобиографичны: автор описывает реальные события, пейзажи и людей, с которыми он сталкивался или о которых слышал. Таким образом, написание рассказов для геологов может быть связано с профессиональной рефлексией, желанием поделиться опытом, стремлением к творчеству или стремлением укрепить связи в профессиональном сообществе. Каздым Алексей Аркадьевич (1962-2017) - более 25 лет принимал участие в полевых работах в геологических, почвенных и археологических экспедициях как геолог, минералог, литолог, микроморфолог и эколог - на Балтийском море, в Карелии, на Южном, Среднем и Северном Урале, в Зауралье, в Западной и Восточной Сибири (Курганская обл., ХМАО, Хакасия, Магаданская обл. и т.д.), в Казахстане, Узбекистане и Туркмении, в Ростовской области и на Смоленщине, в Подмосковье, на территории г. Москвы, Смоленска, Нижнего Новгорода. Алексей Аркадьевич Каздым: Автор предупреждает, что все события в его рассказах основаны на реальных событиях, и всё что описано – где-то, когда-то и с кем-то произошло. Автор предупреждает, что все его рассказы частично автобиографичны, но читателю не следует думать, что то, о чем написано, произошло именно с автором. Одни истории автор слышал, свидетелем и участником других событий был сам. В рассказах описаны реальные события, реальные пейзажи и реальные люди. Естественно, как и в любых литературных произведениях, есть место вымыслу, а некоторые герои приукрашены, кто-то в лучшую, а кто-то, к сожалению, и в худшую сторону. Автор отнюдь не претендует на высокохудожественность своих рассказов, и понимает, что всегда есть место для критики и критиков, а критики для того и существуют, чтобы критиковать. Автор не является профессиональным литератором, нигде и никогда не учился писать художественные произведения. И вообще учился плохо… События, описанные автором, происходили в период с конца 70-х по начало 90-х годов ХХ века. Но автор слышал рассказы людей, начинавших работу в геологии в начале-середине 50-х годов ХХ века, и ещё заставших времена Дальстроя, плана, бичей-уголовников, сплавы по бурным неведомым рекам, караваны лошадей, оленей или ишаков, и сложнейшие, тяжелейшие пешие маршруты по тайге, степям и горам. Досужий читатель, и уж тем более критик, может сказать, что автор «романтизировал» героев, но это не совсем так. «Романтика» дальних пеших маршрутов, лошадей и оленей, тяжелейших условий заброски и работы на далёких, оторванных от всего мира участках, да и многое другое, в общем-то, закончилась в семидесятых годах ХХ века, и уже в конце семидесятых – начале восьмидесятых началась обычная рутинная работа – отбор проб, рисование карт, оконтуривание месторождений, описание керна и прочее. В тех краях, где раньше было «зеленое море тайги» или бескрайние и безводные степи, выросли посёлки и даже города, рудники, комбинаты, карьеры и шахты, и куда раньше приходилось добираться неделю, а то и две, теперь можно добраться за час-другой. На смену собачьим упряжкам, оленям и лошадям пришли УАЗы, ГАЗы, «Уралы» и МАЗы, вездеходы, самолёты и вертолёты, и в маршруты уже обычно не ходили, а ездили или летали. К сожалению, та «геология», которую ещё застал автор, фактически закончилась в 1991 году после развала СССР, немного теплилась до 1993 года, и окончательно развалилась в конце 90-х. На смену профессиональным геологам-полевикам, ученым-геологам, геологам-производственникам пришли некомпетентные управленцы, жадные «менеджеры от геологии», и всё, что можно было продать, было продано за бесценок, разгромлены геологические институты, многочисленные геологические управления и экспедиции на местах; брошены и разрушены геологические базы и посёлки, сдано в металлолом оборудование, буровые станки и техника, выброшены миллионы шлифов, проданы за границу уникальные образцы, а секретная документация, карты и отчеты исчезли «неизвестно куда». Впрочем, об этом можно и не говорить, ведь тем, кто работал и работает до сих пор (что удивительно!) в геологии, и так всё это хорошо известно, и главное (к сожалению!) – это продолжается и сейчас. Но будем справедливы, автор ещё застал и сводящие с ума тучи гнуса в тайге, безжалостное солнце и пыльные бури казахских степей, раскалённые пески пустынь Туркмении и Узбекистана, непрекращающиеся дожди Приполярного Урала, снег в июле на Четласском Камне, комариные болота Западной Сибири, мокрые палатки, неподъемные рюкзаки с пробами и образцами, тяжёлые пешие маршруты и многодневное ожидание вертолета. Поэтому автор, принадлежа к «полевому братству» и проработав почти 25 лет «в поле», считает, что имеет право описывать события так, как они происходили, или так, как они могли бы произойти. И каждый читатель узнает в героях рассказов своих друзей, знакомых, а может даже и себя самого! В добрый путь! Для несведущего читателя, незнакомого с «романтикой дальних странствий», и наблюдающего мир по «телеящику», из окон квартиры, отеля или с пляжного лежака, автор решил составить небольшой толковый словарь, хотя автор, и не уверен, что эта книга попадёт в руки именно такого читателя. КРАТКИЙ ТОЛКОВЫЙ СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ АЛЕКСЕЯ АРКАДЬЕВИЧА КАЗДЫМА ВЕРТОЛЁТ (он же «вертак» и «борт») — некий летающий «транспорт», то, что геолог всегда ждет неделями. ГЕОЛОГ – человек не от мира сего, который ходит с рюкзаком и с молотком по тайге и чего-то ищет, а чего не видно. «Первый певец геологии» Олег Куваев писал, что геолог – это «помесь вьючного животного с человеком». Такого рода мутанты вымерли к концу 70-х годов ХХ века. ГНУС – то, что всегда кусает геолога в поле и маршруте. ГРЭ – геологоразведочная экспедиция – место работы геолога. ДЕВУШКА – та, кто ждет геолога из маршрута или поля. Или уже не ждет… ДОМ – место, где геолога ждет девушка. Или уже не ждет… ЗОЛОТО – то, что, по мнению рядового обывателя, ищет геолог. КОЛЫМА – река, где геологи ищут золото. КУВАЕВ, ОЛЕГ – писатель и геолог, первый написал про геологов; певец, он же акын геологии, воспел золото Колымы. МАРШРУТ – многодневная пешая прогулка геолога с молотком и рюкзаком по тайге. МЕДВЕДЬ – животное, постоянно сопровождающее геолога и часто служащее источником пищи для него. И наоборот… МОЛОТОК – некий инструмент, необходимый для отбивания образцов, пальцев и для фотографирования на фоне скал и девушек. ТАЙГА – густой, темный и непроходимый лес, где ходят геологи и медведи. ТУШЁНКА – еда. ОБРАЗЕЦ – невзрачный кусочек камня, очень ценимый геологом, отбиваемый молотком и тщательно спрятанный в рюкзак. Обычно выбрасывается по приезду домой. ПАЛАТКА – брезентовый переносной дом, где живут геологи. Палатка обычная дырявая, сырая и в ней не ждут писем. ПОЛЕ, ПОЛЕВОЙ СЕЗОН – время работы геолога. Длится обычно с весны по осень. Но как писал Олег Куваев, поле заканчивается тогда, когда из него возвращаются домой, поэтому для некоторых геологов поле длится почти круглый год или почти всю жизнь. ПОГОДА – то, чего никогда нет. РЮКЗАК – некий объемный и тяжелый предмет в виде мешка, привешенный к геологу сзади. Служит для хранения образцов, спирта и тушёнки. СПАЛЬНЫЙ МЕШОК – то, в чем спит геолог. СПИРТ – то, что пьёт геолог. ШЛИХ, ШЛИХОВОЕ ОПРОБОВАНИЕ – бессмысленно перебирание камешков в ледяной воде ручьев и речек. Необходимо для получения артроза, артрита и радикулита. ЧУКЧА, ЯКУТ, ЭВЕНК – местный житель, абориген. ЭНЦЕФАЛИТКА – любая одежда, обычно рваная, одеваемая геологом через голову. По непроверенным слухам защищает от гнуса.

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ СУТОК НАЕДИНЕ С ПУСТЫНЕЙ Опыт выживания молодого техника-геолога Аральской гидрогеологической партии Валентины Кауртаевой. Этот материал был использован для проведения курса «Экспедиционная и экстремальная подготовка юных разведчиков-первопроходцев». Вместе с водителем Владимиром Адамчуком она выехала на автомобиле-бензовозе «Урал» от Аральского моря в Актюбинск. Была осень, конец октября 1977 года. Шли проливные дожди. Солнце не показывалось неделями, и сориентироваться в пустынной степи оказалось невозможно. Они сбились с пути и поехали в сторону Каракумов. Вскоре машина застряла на бездорожье, заглох мотор. Через несколько дней, убедившись, что рассчитывать на быструю помощь со стороны не приходится, Адамчук ушел на поиски людей, но, увы, заблудился в пустыне. Его нашли только на 23-й день. А Валя Кауртаева, оставшись в машине, боролась за жизнь почти месяц. Эту историю рассказал журналист Вадим Николаевич Истомин, который с 1975 года начал работать в отделе науки газеты «Комсомольская правда»: Всю ночь ей снился хлеб, пышный, с поджаристой румяной корочкой. И горячий, будто его только что вынули из печи. Она протянула к нему руки, но услышала за собой голос Адамчука: «Не трогай! Хлеб надо экономить...» И Валя почему-то заплакала... А когда она открыла глаза, щеки были мокрыми — во сне она, наверное, и в самом деле плакала. «Это плохо,— подумала Валя,— Нервы сдают...» Она лежала в отсыревшем спальнике и чувствовала, как медленно уходит из него тепло. Взглянула в окно кабины — по стеклу струилась вода, по крыше все так же уныло стучал дождь. И когда только он кончится?! Пошли уже десятые сутки с того дня, как она — техник-геолог гидрогеологической партии — выехала на попутном бензовозе «Урал» из базового лагеря своего отряда близ Аральского моря. А ночью, уже в пути, их настиг проливной дождь. Пришлось ехать почти вслепую. И колеи дороги, как назло, то и дело расходились в разные стороны. Здесь, в этой степной глухомани, и дорог-то в привычном понятии не было. Стоило машине или трактору один раз проехать и проложить колею, как она надолго становилась проселочной дорогой и порой единственным ориентиром. И она зачастую ведет в «никуда» — на бывший стан косарей, на заброшенную буровую. Не приведи бог в такое ненастье попасть без компаса в незнакомую степь! Переночевали они в кабине. Спали сидя, привалившись к дверце. А утром на землю лег плотный молочный туман. И снова пошел дождь. Адамчук ругал себя за то, что, как нарочно, именно на этот раз не захватил ни компаса, ни карты. Солнце не выглядывало, и приходилось выбирать направление, надеясь на чутье. Дорогу развезло. Бензовоз постоянно застревал в грязи по самые мосты. В понедельник в плотном одеяле облаков появился голубой лоскут просвета. На несколько минут показалось солнце. Этого было достаточно, чтобы Адамчук с ужасом обнаружил, что они упорно пробиваются не к северо-западу, к Актюбинску, а к югу — в сторону Каракумов! На шестой день двигатель «Урала» не выдержал, и машина остановилась. Продолжая бесцельно лежать, Валя вспоминала, как ушел Адамчук. Это произошло позавчера, на восьмой день «путешествия». Валя долго, до рези в глазах смотрела, как растворяется в туманной дымке маленькая фигурка водителя. Наступила привычная, жуткая до одури тишина. И никак к ней не привыкнуть! Изредка, когда слышался слабый шум, Вале чудился звук далекого мотора — то ли самолета, то ли машины, она пыталась что-нибудь разглядеть через покрытые каплями дождя стекла кабины. Открывала дверцу. Нигде ничего не было — лишь тихо посвистывал ветер. Оставшись в одиночестве, Валя решила привести в порядок свое «жилище». Вытерла кабину «Урала» ветошью, вымела всю грязь, расстелила на сиденье спальник — старый зеленый ватный спальник, который давно служил ей верой и правдой. Этот первый проведенный в одиночестве день тянулся мучительно долго. Чувство голода, которое преследовало ее в первое время, почти пропало. А ведь все эти дни их рацион на двоих составляла буханка хлеба да кусок сайгачьего мяса, подаренного Вале пастухом-казахом накануне ее отъезда. Хлеб был съеден в первые три дня. Но ее постоянно мучила жажда. Фляги воды, набранной в луже на дне оврага, едва хватало на полдня. Она теперь все чаще ловила себя на том, что постоянно думает, как продержаться, как выжить, как не пасть духом. Вспоминала Робинзона Крузо. Робинзону было несравнимо легче — большой зеленый остров, полный дичи и плодов. И, кроме того, у Робинзона был Пятница... Она думала об удивительной стойкости знаменитых полярных исследователей, про которых так любила читать. Эти раздумья помогали ей не пасть духом. Она решила, что тоже должна справиться с голодом и с холодом. И если вчера ей казалось, что сумеет протянуть не более трех суток после ухода Адамчука, то теперь убедила себя, что неделю вполне продержится. А кабина все больше остывала под порывами холодного ветра. Даже в спальнике было холодно. Вечером, засыпая, она уже в который раз вспоминала Адамчука и с ужасом подумала о том, что он вполне мог замерзнуть — вчера был сильный дождь, а ночью ударил мороз. Промокшая одежда — не лучшая защита от холода. Белые снежинки стали беззвучно падать на землю. В этот день она записала в своем дневнике — маленькой школьной тетрадке в клеточку: «Сегодня довольно холодно. Вода застыла даже в ведре, которое я поставила в кабине. С утра сходила за свежей водой в овраг. И убедилась, что далеко идти я вряд ли смогу. Силы с каждым днем уходят. И если меня в ближайшие дни не найдут, то я умру — и даже не от голода, а от холода. Подсчитала, что мяса, если есть по кусочку в день, хватит почти на две недели. Дни мне стали ненавистны. Уже ничего не хочется делать — ни вязать, ни читать. Это пришла депрессия. От нее люди и умирают. С нетерпением жду ночи. Только ночью освобождаюсь от тягостных мыслей. Скорее бы какой-нибудь конец. Я устала ждать...» И вот уже второй день приходят неотступные мысли о смерти. Она представляет себе, как ее найдут — мертвую. Ее почему-то заботило, какую дверь кабины при этом откроют: правую или левую? И как ей лучше лечь, чтобы вытаскивать ее тело было бы удобно? Иногда по ночам ей хотелось завязать на шее шнурок и заснуть, а потом вовсе не проснуться. Ее охватывало отчаяние: ведь если бы ее искали, то уже нашли бы! Наверное, люди потеряли надежду и прекратили поиски. И это было ужаснее всего, ибо не оставляло веры в спасение. Что же делать? Сидеть и медленно ждать смерти?! Ведь завтра пройдет последний, крайний срок для возвращения Адамчука. Жив ли он? В степи в это время года все может случиться. Он мог замерзнуть. Мог погибнуть, настигнутый волчьей стаей. Мог, наконец, просто-напросто заблудиться и свалиться от истощения и усталости. Может быть, подумала Валя, ей самой сделать попытку дойти до людей, бросить машину со спасительной кабиной? Все-таки это будет какое-то движение, борьба, а не пассивное ожидание. В этот день туман рассеялся. Небо, казалось, посветлело, хотя в низких облаках по-прежнему не было ни малейшего лоскутка голубизны. Мелкие лужи вымерзли, земля сверху немного отвердела, И этот день Валя выбрала для того, чтобы попытаться отойти от машины на несколько километров и оценить свои силы. Осторожно спустилась с подножки и почувствовала необычную легкость: шла, будто летела. Засекла время и направилась в ту же сторону, в какую пять дней назад ушел Адамчук. Легкость исчезла уже через несколько десятков шагов. Идти стало трудно. Ее будто прижимало к земле неведомой тяжестью. Одолев не больше полукилометра, Валя повернула назад. Шла, боясь упасть. Казалось, упади она, встать уже не будет сил! Скорей бы дойти до машины! С трудом добрела до нее, вползла в кабину. На следующий день Валя решила еще раз проверить силы. Снова пошла к северу. Но вскоре остановилась: метрах в двухстах от нее на гребне холма стояли волки. Страх на мгновение сковал тело. Но она тут же справилась с собой, и откуда взялись силы — быстро пошла к машине. Остаток дня Валя бесцельно пролежала, укрывшись спальником, как одеялом, и неподвижно глядя в потолок кабины, на котором, кажется, была уже изучена каждая царапина. Она вспоминала газетную статью, которая рассказала о моряках на барже, сумевших без пищи и воды продержаться полтора месяца. А у нее воды вдоволь — на одной воде можно прожить минимум неделю. Одежда есть. Спички есть — целых десять штук! Правда, когда начнутся холода, кабина «Урала» перестанет быть надежным укрытием: металл быстро отдавал ветру тепло. Тогда можно вырыть землянку — земля под снегом лучше защитит ее от морозов. «Жизнь дана мне, чтобы жить» — эта донельзя простая и неоспоримая мысль долго вертелась в голове Кауртаевой. Рассвет рассеял последнюю, спрятавшуюся в низинах мглу. Можно было выходить. Шагах в двадцати от машины нашлось хорошее место для землянки. Склон холма был здесь особенно крут. Чуть ниже — яма, в которой она берет воду. Место самое подходящее. Пока ходила по склону, почувствовала, что силы на исходе. Появилось ощущение, будто позвоночник уже не может держать ее тело прямо: земля тянула к себе, как магнит, пригибала, тяжесть давила на плечи. И надо было прилагать немало усилий, чтобы держаться более или менее прямо, не спотыкаться на каждом шагу и не падать. Валя обследовала машину. Обнаружила какой-то металлический штырь, который можно было использовать при ходьбе вместо палки. Нашлась в хозяйстве Адамчука и короткая лопатка. Валя взяла лопатку и еще раз изучила место будущего строительства подземного жилища. Копнула в полштыка и с трудом отбросила комок липкой глины. «Вот и заложила первый камень своего будущего дворца». Копала медленно, с частыми передышками. Лопата показалась очень тяжелой. Часа через два, сделав ямку в полметра, вернулась в кабину. От усталости дрожали руки. На следующее утро Валя обнаружила, что у нее неладно со зрением. Смотрит в окно — и ничего не видит, все перед глазами рябит и дрожит. «Это от голода,— заключила она.— Надо что-то срочно придумать». Она вспомнила, как кто-то ей рассказывал, что корни камыша съедобны. Надо поискать и обычной травы. Можно устроить охоту на сусликов — их попискивание она слышит по утрам. Можно сделать рогатку и попытаться подстрелить какую-нибудь птаху. «Хотя нет,— подумала Валя,— с рогаткой ничего не выйдет: у меня постоянно дрожат руки, и я попросту не попаду в цель...» Опираясь на свой штырь-посох, Валя походила по склонам холма и нашла, к своему удивлению, несколько зеленых травинок. Каким-то чудом вылезли они из каменистой, скупой земли накануне заморозков и сейчас заледенели. «Вот и свежемороженые овощи, и салат к моему мясному блюду»,— усмехнулась она, зажав в руке пучок травы, оказавшейся потом невкусной, горькой и жесткой. В полдень она продолжала копать землянку. Каждый ком земли давался с трудом. В конце концов, лопату пришлось выбросить — она была тяжела и неудобна в узкой и низкой щели, которую удалось-таки вырыть, с лопатой уже не повернуться — мешал черенок. Надо было искать что-нибудь другое — полегче. Валя порылась в ящике для инструментов, но ничего подходящего, кроме отвертки, не обнаружила. Что же оставалось делать? Стоя на коленях, начала ковырять землю отверткой. Комки глины выгребала наружу руками. А потом приспособила старое помятое ведро. Собирала в него то, что удалось отковырять со стенок ямы, и выволакивала наружу. Каких трудов это стоило! Оставалось всего десять спичек. Десять спичек до весны! Надо что-то придумать, чтобы не тратить их попусту по вечерам, когда надо что-нибудь найти в рюкзаке. У нее есть солярка, есть флакон из-под одеколона — можно сделать лампочку-коптилку. Весь вечер Валя возилась, изготовляя коптилку. Разломала у машины подфарник и взяла отражатель. Из бинта смастерила фитилек. Налив полный флакон солярки, зажгла. И лампа горела! Горела, конечно, плохо, чадила, но огонек был ровный, и света было достаточно даже для чтения. Интересно, как долго он будет гореть. В сумерках свет в кабине еще больше сгустил темноту за стеклами, превратив их в зеркала — она видела свое лицо, осунувшееся, с глубоко запавшими глазами. Тетрадка с записями кончилась. Замерзла паста в шариковой ручке. Порывшись в рюкзаке, Валя отыскала карандаш и блокнот с несколькими листочками. В нем она решила продолжать дневник. Вот ее записи за три дня: «День двадцатый. Тружусь над своим зимним жилищем, Дело, конечно, продвигается очень медленно. Но скоро надеюсь справить новоселье. За день чертовски устаю. Невыносимо болит спина, ноги, руки. Все ладони в мозолях и волдырях. А перед сном еще нужно немного повязать. Начала вязать рукавицы — они мне очень пригодятся. Погода сегодня опять пасмурна. Видимости никакой...» «День двадцать первый. Боюсь, что мне больше не суждено увидеть людей. Видимо, судьба постановила погибнуть мне здесь. Тот, кто найдет меня, взгляните на мое творение, на мою землянку не равнодушно — учтите, я работала по десять часов голодная. Уже двадцать суток не ела ничего горячего. Постоянно думаю, где и как добыть пищу. На корешках и траве долго не проживешь. Пробовала докопаться до суслика, но у него такая бесконечная нора, что охота эта — пустая трата времени... Как я хочу к людям!» «День двадцать второй. Сегодня второй раз за все эти дни плакала. Плачу не от того, что тяжело, что устала ждать. Просто перечитывала мамины письма, последнее из которых получила как раз накануне своего отъезда из партии. Она пишет, что ее здоровье неважное, что ей пришлось лечь в больницу. Я не помню случая, чтобы она когда-нибудь в своей жизни лежала в больнице. Видно, дело серьезное. Мама стареет. И будет ей еще хуже, прибавится горя, если расскажут ей о моем исчезновении. Погода до середины дня дождливая. Всю ночь шел то дождь, то град. На улице все снова сыро и мокро. Поэтому решила сделать себе выходной и не работать. До своего жилища еще не ходила и даже боюсь идти — возможно, все обвалилось и весь мой труд насмарку. Где, в какой стороне нас ищут? Как хочется есть! Каждую ночь снится хлеб...» Ей казалось, что она сходит с ума от постоянного одиночества и тишины. Слух ее так обострился, что даже в закрытой кабине она хорошо слышала шелест сухого камыша, который рос неподалеку, на дне оврага. Начались и звуковые галлюцинации — ей постоянно чудились голоса и звуки моторов, очень часто слышалась музыка. Тишина стала ненавистной. Валя разговаривала сама с собой, громко пела песни. Но стоило ей замолчать, как от звенящей тишины снова раскалывалась голова. На двадцать третий день Валя решила подсчитать, сколько времени ей нужно продержаться, чтобы дождаться весны. Составила в тетрадке календарь — вышло, как минимум, девяносто дней. Она жила теперь размеренно и четко, экономила силы. Сначала собирала впрок корешки и траву. Подсушивала и прятала в свернутый из газеты кулечек. Все эти корешки, считала она, особенно пригодятся зимой. А сейчас их есть не обязательно. Заодно искала сухие шары перекати-поля, которые можно было использовать для костра, и складывала их возле землянки. Владимира Адамчука охотники увидели через две недели после того, как он покинул машину и отправился на поиски жилья. Он был измучен, предельно истощен и не мог стоять на ногах. Почти все эти дни он шел, кружась по степи, иногда по нескольку раз возвращаясь на одно и то же место. Сапоги развалились, и он их выбросил. Обмотал ноги лоскутами от порванной рубахи. Но скоро ноги превратились в сплошную кровоточащую рану. Лишь после того, как был найден Адамчук, поисковые группы смогли определить приблизительно район местонахождения пропавшей машины. Авиаторы поднялись в воздух только тогда, когда видимость в этом районе улучшилась. А произошло это на двадцать восьмые сутки со дня отъезда Адамчука и Кауртаевой.

ЮНЫЕ ГЕОЛОГИ АКТИВНО ГОТОВЯТСЯ К ЛЕТНЕМУ ПОЛЕВОМУ СЕЗОНУ Для наших мальчишек и девчонок, которые сегодня своими знаниями о богатствах, таящихся в недрах земли, и о способах их добычи удивляют многих взрослых, летние каникулы начинаются с полевых практик. Полевая практика для юных геологов — это практическая часть обучения, которая позволяет закрепить теоретические знания, освоить методы геологических исследований и познакомиться с профессией геолога в естественных природных условиях. Цель полевой практики — познакомить с геологией родного края и освоить практические навыки геолога. В программу входят: ориентирование на местности по карте, привязка точки наблюдений к устойчивым ориентирам, описание обнажений горных пород, отбор и оформление образцов, определение азимутов с помощью горного компаса, нанесение природных объектов на карту. Что изучают и осваивают наши юные геологи во время полевой практики: 1. Методы полевых исследований. Работа с горным компасом, описание обнажений, построение стратиграфических колонок и составление разрезов, отбор и маркировка горных пород. 2. Изучение геологического строения. Ознакомление с минеральным составом, текстурно-структурными особенностями горных пород, условиями их залегания и генезиса. 3. Наблюдения за геоморфологическими объектами, эндогенными и экзогенными процессами. Изучение форм рельефа, морфологии речных долин, типов отложений. 4. Организация полевого быта. Навыки постановки лагеря, разведения костра, решения хозяйственных задач, связанных с жизнеобеспечением. 5. Первая медицинская помощь. Освоение навыков оказания первой помощи в полевых условиях. Полевая практика помогает не только закрепить знания, но и развить интерес к геологии, научиться работать в команде, освоить навыки, которые могут пригодиться в будущей профессии. В конце мая у наших юных разведчиков-первопроходцев начинается полевая практика. Это значит, мы займемся интересными делами – географической разведкой, топографической разведкой, тактической разведкой. И, конечно же, геологической разведкой – отправимся в нашем Подмосковье на поиски аммонитов, белемнитов и трилобитов. Трилобиты – это одни из первых «выживальщиков» на нашей планете, загадка которых не раскрыта до сих пор. В случае опасности многие трилобиты сворачивались в плотный шарик, защищая органы брюшной части тела. Такая особенность не только спасала жизнь этим животным (которыми питались все кому не лень в палеозойских океанах), но оказалась очень ценной для палеонтологии – под защитой окаменевшего панциря отлично сохранились конечности и другие органы. Из современных членистоногих таким приемом (сворачиванием) пользуются, например, мокрицы (животные из класса Высшие раки). Нашей планете жизнь появилась около 4,5 миллиарда лет назад. Немногие способны осознать, насколько это много. После появления жизни на Земле она не один миллиард лет была представлена крайне примитивными существами, одноклеточными организмами, которые постепенно «учились» фотосинтезировать и иными способами добывать себе питательные вещества. Просто представьте, что человек нашего вида (Homo sapiens) существует всего около 200 000 лет (есть данные, что несколько больше, но это все равно несколько сотен тысячелетий). От общего времени существования Земли это около 0,004%! Динозавры вымерли 65 миллионов лет назад. Многие «болели» ими в детстве (а кто-то и не перестает болеть), все прекрасно знают, кто такой трицератопс и, уж тем более, тираннозавр. Доминирование этих монстров на земле началось около 200 миллионов лет назад, то есть оно продолжалось примерно 140 миллионов лет. Но что было до динозавров? Какие животные жили на Земле в течение 300 миллионов лет и стали олицетворением эры палеозоя, предшествовавшей мезозою динозавров? Безусловно, это были трилобиты. Трилобиты – это класс вымерших морских членистоногих, появившийся примерно 540 млн лет назад и достигший расцвета в кембрии и ордовике (это названия периодов палеозойской эры). Внешний вид трилобитов был очень необычен, они имели уплощенное тело, разделенное на сегменты. Трилобиты — это класс вымерших морских членистоногих, имевший большое значение для фауны палеозойских образований земного шара. Известно свыше 10 тыс. ископаемых видов и 5 тыс. родов, объединяемых в 150 семейств и 9—10 отрядов. Древнейшие трилобиты появились в кембрийском периоде. Впервые трилобиты были описаны Эдвардом Ллуйдом в 1698 году под названием Trinuclei. Затем их описал Линней в 1745 году как род Entomolithes. Морфология тела трилобитов полностью соответствует организации типа членистоногих (ближайшие современные аналоги — мокрицы и мечехвосты). Строение тела трилобитов несёт свидетельства приспособленности к придонному образу жизни: мощный панцирь (экзоскелет), уплощённость, гиперглаза на верхней стороне тела, расположение рта и ног на брюшной стороне тела. Длина тела трилобитов доходила до 72 см (Isotelus), и даже до 90 см. Тело состояло из защищённой панцирем головы с двумя глазами, сегментированного туловища (торакс) и хвоста (пигидий). Трилобиты обладали сложными фасеточными глазами, которые были посажены на стебельки у тех животных, которые зарывались в ил. Считается, что по строению глаз трилобиты отличались от всех современных живых организмов — вместо кристаллинового хрусталика у них имелись минеральные линзы из кальцита. Среди современных организмов минеральные зрительные линзы встречаются только у офиур и моллюска хитона, однако по сложности устройства их органы зрения не идут ни в какое сравнение с глазами трилобитов. Такие глаза обеспечивали трилобитам огромный диапазон зрения. Рекордсменом оказался Dalmanitina socialis, обладатель бифокальных фасеток, каждая из которых содержала две линзы, преломляющие свет под разными углами. Это позволяло трилобиту видеть одновременно и добычу, плавающую вблизи, и хищников, приближающихся издалека. С фокусировкой изображения у трилобитов не было никаких проблем. Они одновременно видели объекты рядом с собой и те объекты, что находились от них за сотни метров. В целом, эти древние животные имели сложнейшие глаза, которые обеспечивали «картинку» не хуже, чем глаза современных животных. И при этом структура этих древних глаз радикально отличалась от структуры глаз современных животных. Предположительно, на основе построенной компьютерной модели, примерно 250 млн. лет назад резко поднялись среднегодовые температуры (на 10—20 C выше, чем сейчас), вода нагрелась, в том числе на глубинах до трех километров, уровень кислорода во многих слоях воды упал практически до нуля, и многие древние организмы, в том числе и трилобиты, попросту задохнулись. В конце пермского периода последние трилобиты вымерли. Появление трилобитов тоже окутано тайной: они начинают попадаться в ископаемой летописи в синхронных слоях раннего кембрия (521 млн. лет назад) в Китае, в Сибири и в Северной Америке. При этом они сразу довольно разнообразны, морфологически полностью сформированы и разные во всех этих регионах. Непонятно, куда делась фаза становления морфологии и биогеографического расселения этих относительно сложных членистоногих (точнее — почему палеонтологи ее не видят). Работы во время полевой практики, конечно, много. Приходится буквально вгрызаться в знания, чтобы не просто теоретически что-то уяснить для себя новое, но и ощутить своими руками, понять все тонкости профессии геолога. Однако, как утверждают наши ребята, для них это не представляет больших трудностей, поскольку здесь есть возможность и лучше узнать свою землю, и обрести друзей. Так, в трудах с романтикой вперемешку закаляют они свой характер. А еще наши юные геологи уверены, что с наставниками им повезло. Их занятия по минералогии, радиометрии, шлиховому опробованию, почвоведению, геоморфологии и прочим аспектам геологии – это не какие-то сухие уроки, а очень занимательные и насыщенные рассказы и показы бывалых геолога, на которого они хотят быть похожими. Хорошо, что в нашей стране такие геологи еще остались. Наставники наших мальчишек и девчонок уверены, что юные геологи – увлеченные и упорные ребята. Старательно впитывают знания по крупинкам, не боятся полевых трудностей и из них могут со временем выйти настоящие специалисты.