ЭТНОГЕНРИ

В деревне, раскинувшейся по высоким берегам северной реки, Татьяну жалели тихо, про себя. Вслух говорить боялись — муж ее, Игорь, мужик был тяжелый, скандальный. Работал он водителем на лесозаготовках, рука у него была тяжелая, а нрав и того хуже. Татьяне исполнилось пятьдесят два года. Тридцать из них она прожила с Игорем. Выскочила замуж в двадцать два, глупая, наивная, поверив в его красивые ухаживания. А как только расписались — начался ад. Игорь ее не бил так, чтобы синяки на лице светились, он бил иначе. Морально. Он вытравливал из нее душу по капле. — Ты кто без меня? Пустое место, — цедил он сквозь зубы, ужиная борщом, который Татьяна варила после смены в сельской пекарне. — Ни рожи, ни кожи, ни ума. Скажи спасибо, что я тебя, дуру, терплю. Он контролировал каждый ее шаг, каждую копейку. Купила новое платье — скандал на неделю: «Для кого наряжаешься, старая вешалка?» Задержалась на работе на пятнадцать минут — допрос с пристрастием. Татьяна терпела. Сначала ради дочки Лены, пот

В небольшом районном городке, окруженном плотным кольцом тайги, жизнь текла размеренно. Нина Васильевна, женщина шестидесяти четырех лет, всю жизнь проработала учителем русского языка и литературы. Вдова с десятилетним стажем, она жила в скромном деревянном доме на окраине, выращивала помидоры в теплице и души не чаяла в своей единственной дочери Маше и внуке Дениске.  Маше было тридцать пять. Она работала медсестрой в районной больнице. Муж ее, Вадим, тридцати восьми лет, трудился торговым представителем. Мужик он был видный, языкастый, всегда одет с иголочки. Вадим любил пустить пыль в глаза: ездил на кредитном черном внедорожнике, покупал дорогие телефоны, рассуждал о бизнесе и инвестициях. Нина Васильевна зятя недолюбливала за эту показуху, но ради дочери терпела. «Лишь бы Машка не плакала, а остальное приложится», — рассуждала она. Год назад у Нины Васильевны умерла старшая бездетная сестра, оставив ей в наследство однокомнатную квартиру в центре городка. Квартира была старенькая,

Деревня, раскинувшаяся вдоль извилистой северной реки, жила крепкими устоями. Здесь чтили старину, ходили в церковь по праздникам, крестили детей и сурово смотрели на тех, кто нарушал неписаные правила.  Ольга Степановна была из таких — строгих, правильных. Ей исполнилось пятьдесят девять. Вдова, бывшая завуч сельской школы, она держала дом в идеальной чистоте, а единственного сына Романа — в ежовых рукавицах. Роман, парень тридцати одного года, работал инженером на лесоперерабатывающем комбинате в райцентре. Был он молчалив, спокоен, матери не перечил.  Беда, по мнению Ольги Степановны, пришла в их дом в образе Амины.  Роман познакомился с ней в городе. Амине было двадцать восемь, она работала фармацевтом в аптеке. Тонкая, с огромными черными глазами и густыми темными волосами, она была скромной, тихой и очень любила Романа. Но для Ольги Степановны всё это не имело никакого значения. Имело значение лишь одно: Амина была из мусульманской семьи. Когда Роман впервые привез ее знакомиться

Елизавету Петровну в деревне уважали, но побаивались. Характер у нее был — как старый рашпиль: зацепишься — обязательно кожу ссадишь. Всю жизнь она проработала главным бухгалтером в местном колхозе, привыкла считать каждую копейку и требовала того же от остальных.  Когда ее единственный сын, Павел, тридцати пяти лет, привез в дом жену Веру, Елизавета Петровна только губы поджала. Вера, которой едва исполнилось тридцать два, работала учителем музыки в районной школе. Была она женщиной мягкой, тихой, любила красивые вещи, уют и живые цветы на подоконниках. В глазах свекрови всё это было пустой блажью. — На что деньги тратишь? — пилила она Веру, глядя на новые шторы в гостиной. — Тряпки одни в голове. Мы с покойным мужем дом строили, копейку к копейке складывали, а ты Пашкину зарплату на ветер пускаешь. Транжира! Вера не ругалась. Она опускала глаза, молча кивала и уходила к себе в комнату. Она любила Павла и ради него готова была терпеть этот вечный скрип недовольства. Павел меж двух огн

В таежной деревне, раскинувшейся по обоим берегам порожистой реки, все друг друга знали до пятого колена. Здесь секретов не водилось, а если и заводились, то жили недолго. История Петьки, Сашки и Алены была у всех на виду, как на ладони.  Петька и Сашка дружили с первого класса. Петька — кряжистый, светловолосый, с широким открытым лицом, работал механиком в гараже леспромхоза. Руки у него были золотые, любой трактор мог с закрытыми глазами перебрать. Сашка — другой. Чернявый, гибкий, с быстрым взглядом карих глаз. Он после армии устроился водителем на лесовоз, зарабатывал хорошо, одевался форсисто.  Дружба их была крепкой, мужицкой, пока не выросла Алена. Алена, дочка местной фельдшерицы, расцвела к двадцати годам так, что мужики шеи сворачивали. Тонкая, как березка, коса русая до пояса, глаза — как весеннее небо, ясные, смеющиеся. Работала она в Доме культуры, вела кружки для детворы, пела на всех праздниках.  И Петька, и Сашка влюбились в нее насмерть. Влюбились разом, в одну осень.

В деревне, что вольготно раскинулась по высокому берегу северной реки, жизнь текла на виду у всех. Здесь не скроешь ни нового забора, ни чужого горя. Но иногда самая страшная беда приходит не с улицы, под взглядами соседей, а рождается за закрытыми дверями собственного дома, там, где ты меньше всего ждешь удара. Анне было двадцать восемь. Работала она в местной библиотеке, любила тишину, книги и своего мужа Павла. Они прожили вместе пять лет. Павел, мужчина видный, тридцати двух лет, работал мастером на лесозаготовительном участке. Был он человеком хватким, любил, чтобы всё в доме было красиво, богато. Недавно даже купил подержанный, но крепкий черный Мерседес — чтобы перед мужиками статус показать.  Ребенка они ждали долго. Анна тяжело переносила беременность, часто лежала на сохранении. Павел ворчал, что дома пусто, ужины не готовы, но терпел. В конце октября, когда начались сильные осенние дожди и дороги раскисли, Анну заранее, за две недели до срока, отправили в районную больницу.

В районном городке, затерянном среди бескрайних северных лесов, жизнь текла неспешно, измеряясь не биржевыми сводками, а сменой сезонов. Люди тут были простые, к трудностям привычные. Но когда беда стучалась в дверь, ломала она порой самых сильных. Алексею было тридцать девять. Мужик он был крепкий, сметливый, с хваткой. Лет десять назад он открыл в райцентре свою лесопилку. Начинал с малого: купил старый станок, нанял двух работяг. Дело пошло. Вскоре он уже владел целым цехом, купил в лизинг два лесовоза, построил для своей семьи просторный двухэтажный дом на окраине. Его жена, Катя, тридцати шести лет от роду, работала учительницей математики. Жили душа в душу, растили сына.  Катина мать, Нина Федоровна, жила в том же городке, в уютной двухкомнатной квартире на третьем этаже кирпичной пятиэтажки. Ей было шестьдесят четыре. Всю жизнь она проработала медсестрой в хирургии, повидала всякого, характер имела твердый, но справедливый. Зятя своего она уважала. Видела, что мужик он работящий

Жизнь в северном селе, вытянувшемся вдоль изгиба таежной реки, не терпит суеты. Здесь люди привыкли верить слову, а не бумагам. Но иногда именно бумаги приносят в дом такую беду, от которой хоть волком вой. Наталье было тридцать четыре года. Она работала фельдшером в сельской амбулатории. Женщина скромная, тихая, с мягким взглядом карих глаз и русой косой, которую она прятала под медицинскую шапочку. Одна воспитывала десятилетнего сына Пашку.  С мужем, Виктором, они развелись пять лет назад. Виктор всегда был человеком шумным, городским по духу. В селе ему было тесно. Он носил дорогие костюмы, мечтал о больших деньгах, открыл в столице республики какую-то строительную фирму. А потом ушел. Ушел к другой, молодой и яркой, бросив Наталью с сыном. Алименты платил копеечные, приезжал раз в полгода на пару часов, дарил Пашке дешевую машинку и снова исчезал. Наталья не жаловалась. Она брала дежурства, подрабатывала уколами на дому, держала огород. Дом у нее был крепкий, еще дедовский, пятисте

В большом северном селе, раскинувшемся по крутому берегу реки, дома стоят плотно, забор к забору. Сосед тут ближе, чем родня. С соседом и соль делишь, и радость, и беду. Но иногда из-за пустяка вспыхивает такая война, что годами люди друг на друга волком смотрят. Антонине Макаровне было шестьдесят два. Женщина она была суровая, крепко сбитая, с тяжелым взглядом из-под густых бровей. Всю жизнь проработала на ферме телятницей, привыкла к труду до седьмого пота и того же требовала от других. Жила она одна, муж давно умер, дети разъехались по городам. Утешением ей был идеальный порядок во дворе и огород, где ни одной травинки лишней не росло, а грядки выстраивались по линейке. За невысоким штакетником жила Галина. Ей недавно исполнилось сорок пять. Она работала медсестрой в амбулатории, была женщиной мягкой, улыбчивой, чуть полноватой. Галина любила цветы, рассаживала их по всему двору в старых покрышках, а вот огородницей была неважной. Зато она держала кур — десятка два пестрых несушек,

Степану Тимофеевичу шел шестьдесят третий год. Всю жизнь он проработал механиком, привык к строгому порядку, учету и контролю. Выйдя на пенсию, он осел в райцентре, где у него была крепкая квартира, а родительский дом в дальней деревне на берегу таежной реки использовал как дачу. Точнее, пытался использовать, пока не понял, что здоровье уже не позволяет тянуть два хозяйства.  В мае этого года Степан Тимофеевич решил сдать деревенский дом на лето. Деньги лишними не бывают, да и дому полезно, когда в нем живой дух есть. Подал объявление. Откликнулся городской парень, Илья. Тридцать восемь лет, работает каким-то программистом на удаленке. Заплатил сразу за три месяца вперед — за июнь, июль и август.  — Мне, Степан Тимофеевич, тишина нужна, — сказал Илья при встрече, передавая деньги. — Устал я от городской суеты, от бетона этого. Буду сидеть с ноутбуком, воздухом дышать.  Степан Тимофеевич тогда только хмыкнул. Городских он недолюбливал, считал их людьми поверхностными, тяжелого труда не