ЭТНОГЕНРИ

Антонина вышла из ворот колонии ранним утром. Был апрель. Пахло талой водой, мокрой землёй и чем-то ещё — неуловимым, давно забытым. Свободой, наверное. Антонина постояла у ворот, щурясь на бледное солнце, поправила сумку на плече. В сумке лежали справка об освобождении, потрёпанный молитвослов да пара писем — тех, что она перечитывала все пять лет. Писем от сына. Всего их было три. Три письма за пять лет. Первое — короткое: «Мама, прости». Второе — подлиннее: «Мама, я устроился на работу, всё хорошо, не переживай». И третье, последнее, трёхлетней давности: «Мама, я женюсь. Её зовут Оксана. Ты не обижайся, но на свадьбу я тебя позвать не могу. Сама же понимаешь». Она понимала. Она всё понимала. Пять лет назад, в ноябре, её сын Денис сбил человека. Был пьяный. Молодой, горячий, только-только получил права. Поспорил с друзьями, что домчит от райцентра до деревни за двадцать минут. И домчал бы, если бы не старик на обочине. Старик шёл в тёмной одежде, без светоотражателя. Денис даже не за

Дед Афанасий помирал долго. Неделю лежал на печи — не ел, не пил, только смотрел в потолок выцветшими голубыми глазами. Внук, Сергей, сидел рядом. То воду подаст, то одеяло поправит, то просто молча посидит. Говорить деду было трудно — воздух со свистом выходил из груди, слова путались. Сергею шёл двадцать шестой год. Высокий, худой, с вечно растрёпанными русыми волосами, он работал ветеринаром в соседнем селе. Дед Афанасий вырастил его один — мать умерла при родах, отца парень не знал вовсе. Дед заменил ему всех. На восьмой день дед вдруг заговорил — ясно, твёрдо, будто и не болел вовсе: — Серёга. — Я здесь, дед. — Слушай сюда. Я помираю. — Да брось ты, дед… — Не перебивай. Времени мало, — дед закашлялся, отдышался. — Слушай мою волю. Хоронить меня будешь не на кладбище. Под липой. Той, что за околицей. Знаешь? Сергей замер. — Под какой липой, дед? Ты о чём? — Той самой, что я мальцом посадил. В сорок шестом. Мне тогда девять лет было. Батя с войны не вернулся, мать с голоду помирала.

Андрей Лобанов ушёл в декрет, когда младшим, двойняшкам, исполнилось по четыре месяца. Жена его, Марина, к тому времени уже год как работала в столице республики — устроилась в крупную фирму, сначала простым менеджером, потом доросла до начальника отдела. Когда родились двойняшки, встал вопрос: кто сидит с детьми? Старшему, Егору, было три года. Двойняшки, Катя и Паша, орали по ночам так, что стены дрожали. Марина металась между работой и домом, худела, чернела лицом. И однажды Андрей сказал: — Всё. Хватит. Я ухожу в декрет. Марина сперва не поверила. Потом долго молчала. Потом спросила: — А работа? Ты же на пилораме. Мужики же скажут… — А что мужики? — Андрей пожал плечами. — Мужики пусть говорят что хотят. У тебя зарплата втрое больше моей. Ты карьеру строишь. А я… я что? Доски всю жизнь строгал. Может, хоть детей на ноги поставлю. Марина заплакала. Андрей обнял её, прижал к себе. — Не реви. Прорвёмся. На следующий день Андрей пошёл на пилораму и написал заявление. Бригадир, дядя Кол

Павел Крутов в тот вечер был пьян. Не так, чтобы лыка не вязал, а так — зло, отчаянно, до чёрной мути в глазах. Жена ушла неделю назад, забрала детей, уехала в город к матери. С работы выгнали — сократили, сказали, кризис. А тут ещё сосед, дед Игнат, снова завёл свою шарманку про пенсию: дескать, пришла, лежит, а толку-то. Павел сидел на кухне, глядел в тёмное окно и думал. Думал про то, как всё

Тамара Петровна Кораблёва всю жизнь проработала учительницей начальных классов в деревне. Муж погиб двадцать лет назад — перевернулся на тракторе в лесу. Осталась одна с дочкой на руках. Ксюше тогда было семь. Поднимала сама. Отказывала себе во всём. Зимой носила пальто, которому стукнуло десять лет, — но дочке покупала новые сапожки и тёплые варежки. Сама недоедала — но у Ксюши всегда был полдник: молоко с хлебом, творог со сметаной. Выучила, выходила, вытянула. Ксюша росла боевой девчонкой. В садике — главная заводила. В школе — первая на лыжах, первая в беге, первая на турслётах. Мальчишек задирала, если тех заносило. Соседи качали головами: «Ох, Тома, не девочка у тебя растёт, а разбойник». Тамара Петровна отмахивалась: «Ничего, пройдёт, перерастёт». Не прошло. Не переросло. В семнадцать лет Ксюша заявила: — Мам, я хочу права получить. На машину. Тамара Петровна даже чай пролила. — Какие права? Какую машину? Ты что, доча? У нас и машины-то нет! — Купим. Я накоплю. Ты же сама говори

Данила Ветошев уехал из деревни в семнадцать лет. Уехал с одним рюкзаком и сотней рублей в кармане — мать сунла на дрогу, перекрестила и заплакала. Отец стял на крыльце молча, курил. Нет, не курил — просто стоял и смотрел, как сын уходит по пыльной дороге к автобусной остановке. В городе Данила поступил в техникум, потом в университет, потом ударился в программирование. Оказалось — талант. К

Сергей Пряхин строил дом десять лет. Десять долгих лет — с двадцати семи до тридцати семи. Каждый отпуск, каждые выходные, каждый вечер после работы. Начинал с фундамента — бетон мешал вручную, в корыте, до кровавых мозолей. Потом сруб — сосновый, на мох клал, по-дедовски. Крышу крыл металлочерепицей, окна ставил пластиковые — чтобы тепло держали. Печку сложил сам — кирпичную, с лежанкой и плитой. В горнице — камин, предмет особой гордости. Дом получился добротный. Большой, светлый, на высоком берегу реки. С террасы — вид на воду и лес на другом берегу. Сергей выходил туда по вечерам, садился на лавку и смотрел. И душа пела. Потому что это был его дом. Его крепость. Его гнездо. Лена — жена — нового дома не оценила. Вернее, оценила, но по-своему. Когда дом был готов, она сказала: — Серёж, а может, продадим? И в город переедем? Что мы тут, в глуши, киснуть будем? — Как — продадим? — не понял Сергей. — Я его десять лет строил. Ты что. — Построил — молодец, — Лена пожала плечами. — А жить-

Ольга узнала о смерти мужа от участкового полиции. Виктор погиб в своей столярной мастерской: брус сорвался с талей, ударил в висок. Смерть мгновенная, даже не мучился. Хорошо, что не мучился — это Ольга повторяла про себя, пока участковый мялся в дверях, не зная, куда деть руки. Хорошо, что не мучился. Хорошо, что быстро. А потом накатило. Сыновья были в школе. Павлу — шестнадцать, Михаилу — двенадцать. Как сказать им, что отца больше нет? Что человек, который учил их строгать доски, рыбачить на реке, водить мотоцикл, — уже никогда не войдёт в дом? Ольга просидела на кухне до вечера. Смотрела в одну точку. На плите стыл недоеденный борщ. На стене висела фотография — они вчетвером, прошлым летом, на берегу реки. Виктор улыбался, обнимал сыновей. Живой. Такой живой. Когда Павел и Миша вернулись, она сказала коротко, без предисловий: — Отца не стало. Несчастный случай в мастерской. Павел побледнел, но выдержал — только желваки заходили под кожей. Весь в отца: крепкий, молчаливый, всё в с

Когда Андрей был маленький, он думал, что у всех матерей по три работы. Что это нормально — засыпать под стук швейной машинки и просыпаться, когда мама уже ушла на ферму. Что ужин из одной картошки с луком — обычное дело, а новые ботинки покупают раз в два года, и то на вырост. Анна Сергеевна осталась с сыном, когда ему было три. Муж ушёл легко, как с автобуса сошёл: «Не моё это, Ань. Деревня, хозяйство, пелёнки. Я так не могу». Собрал сумку, сел в попутку до райцентра и больше не появился. Ни разу. Ни письма, ни звонка, ни перевода. Будто и не было человека. Анна не плакала. Некогда было. На руках — трёхлетний пацан, за плечами — пустой дом и никакой профессии, кроме школьного аттестата. Она пошла на ферму — дояркой. Взяла подработку в котельной — истопником в ночную смену. А по выходным шила соседям на заказ: шторы, пододеяльники, простую одежду. Деревенская швея — не ателье, много не заработаешь, но на хлеб и молоко хватало. Андрей рос смышлёным, цепким. В школе учился хорошо — не п