В начале 1848 года на австрийском пароходе «Истамбул» русский священник Петр Соловьев плыл к берегам Сирии. Конечной целью его путешествия являлся Иерусалим. Дорога была долгой и располагала к наблюдениям. Среди всех направлявшихся к святым местам внимание Соловьева привлёк «маленький человечек с длинным носом, черными жиденькими усами, с длинными волосами, причесанными a-la художник, сутуловатый и постоянно смотревший вниз. Белая поярковая с широкими полями шляпа на голове и итальянский плащ на плечах, известный в то время у нас под названием „манто“, составляли костюм путника. Всё говорило, что это какой-нибудь путешествующий художник…»
Сказать, что Гоголь странен — неверно. Он нервен, маниакально скрытен и параноидально подозрителен (психиатры полтора века дискутируют возможный диагноз, сгубивший Гоголя, — был ли это маниакально-депрессивный психоз или параноидальное расстройство). Пересекая границу, Гоголь никогда не показывал своего паспорта и всегда врал о том, куда направляется. Отсылал письма, указывая в них совсем не то место, где находился в текущий момент. Путал карты и заметал следы, хотя никто и не думал за ним гнаться или его преследовать.
Гоголю легче было прикинуться кем-то другим, чем открыться окружающим в своей подлинной сути. До сих пор ломаются копья о том, кем же был этот необычнейший человек на самом деле: аскетом или сибаритом, праведником или кощунником, поэтом (в том же смысле, в каком «Мертвые души» — поэма") или презревшим любое художество пророком?
Странствующий художник становится для Гоголя этакой ролевой моделью, маской, за которой ему удобно скрывать себя — настоящего. Да и какая, в сущности, разница, что он не писал картин и почти не оставил рисунков, если и за те немногие, что дошли до нас, любой коллекционер с удовольствием отдал бы не одну сотню «мертвых душ»?
#искусство #графика
Нет комментариев