Новогоднее собрание бойцов и командиров 8-й гвардейской стрелковой дивизии им. И. В. Панфилова. Западный фронт, 31 декабря 1941 года
У любой группы людей, которая осознает себя как сообщество, возникают свои коллективные ритуалы — повторяющиеся действия, которые имеют символическое значение. А еще они вызывают сильные эмоции, и нас объединяют как воспоминание об этих эмоциях, так и желание испытать их снова.
Советские руководители очень хорошо понимали практический смысл таких коллективных ритуалов. Новый год и Дед Мороз вернулись к советским людям к 1937 году, когда жизнь в Советской России была уже совершенно не похожа на то, что было двадцать лет назад. Возникли колхозы и фабрики, система ГУЛАГа и «десять лет без права переписки», а в детских садах и школах училось поколение новых советских людей, мало знакомое с Рождеством. Именно для них сталинское Политбюро создало новый ритуал новогодней елки, не единственный из созданных в СССР, но самый успешный. Дети, живущие в разных частях СССР, должны были ощущать себя единым советским народом. Новый праздник давал им возможность испытывать одни и те же радостные эмоции — вне зависимости от того, где в этот момент были их родители. Именно об этом вновь и вновь напоминалось в методичке для организаторов советских елок в сталинское время:
«Особое внимание должно быть уделено подготовке и проведению новогодних елок, на которых миллионы детских голосов сольются в единой песне со взрослыми, песне нашей силы и мощи, песне победы, песне, славящей великого вождя народов товарища Сталина».
Именно поэтому начиная с 1937 года советским учреждениям предписывали в обязательном порядке устраивать елки с Дедом Морозом. Они проводились везде и всегда, даже во время войны. Вот как одна из воспитательниц описывала детсадовскую елку в Ленинграде 4 января 1942 года, когда город был уже в окружении, еды и сил катастрофически не хватало, наступил голод:
«Коллектив начал готовиться к празднику новогодней елки. С детьми решили ничего не готовить, так как они были очень слабы. <…> Елка была нарядная, но дети были как старички, сидели и только смотрели, на личиках была утомленность, морщины придавали личику старческий вид. Танцевать не хотели и только сидели. Я следила за выражением лиц детей, и их лица ничего не говорили, несмотря на то что действующие лица на сцене были красиво одеты — Дед Мороз, зайчик, волк, медведь и др., — лица детей представляли сухость, безразличие — словом, ни на что не реагировали. Жутко было смотреть на них, им больше хотелось полежать под теплым одеяльцем».
Дед Мороз приходил даже туда, где детей вообще не было — в лагеря. Пробывшая много лет в лагерях Тамара Милютина вспоминает, как в 1946 году в их лагере для инвалидов в Кемеровской области праздновали Новый год. Зрителями были и заключенные, и лагерное начальство, костюмы шили зэчки, а один из зэков был Дедом Морозом:
«Зал — если так можно назвать барак со скамейками — был набит начальством и заключенными. Конферанс вел Лёвенберг, одетый Дедом Морозом. Он взошел на сцену, легко неся на плече мешок, и вытряхнул из него Новый год — девочку‑малолетку, затянутую в трико и имевшую на спинке и груди блестящие цифры: „1946“. Костюм этот мастерил персонал женского стационара».
9. Чем советский ритуал отличался от дореволюционного?
Вкратце. Как раз Дедом Морозом, а также сценарием праздника.
Нет комментариев