Ты показалась мне сегодня,
И утаить я не могу,
Что на тебе печать Господня.
Такая странная печать?
Как бы дарованная свыше?
Что кажется: в церковной нише
Тебе назначено стоять...
Чуткий Мандельштам увидел духовный образ Ахматовой, «Анны Сретенской», как она себя называла.
Имя ей дали в честь евангельской пророчицы. Родство с ханом Ахматом исследователями доказано не было.
«Только семнадцатилетняя девчонка могла выбрать татарскую фамилию для русской поэтессы», - говорила она.
Вся ее жизнь соткана из Любви и страданий. Святой Ахматова не была, но в моменты душевных кризисов прибегала к Покаянию,
«сама указывала на религиозный характер своего страдальческого пути..знала упоение молитвы. Для такой души есть прибежище в Тайне Покаяния. Можно ли сомневаться в безусловной подлинности религиозного опыта, создавшего стихотворение «Исповедь» (Н.Недоброво)
Умолк простивший мне грехи.
Лиловый сумрак гасит свечи,
И темная епитрахиль
Накрыла голову и плечи.
Не тот ли голос: «Дева! встань…»
Удары сердца чаще, чаще,
Прикосновение сквозь ткань
Руки, рассеянно крестящей.
Борис Анреп вспоминал, как признавался ей в своем неверии и тщете религиозной мечты. В ответ Ахматова строго его отчитала и указала на путь веры как на залог счастья, «без веры нельзя.»
Когда она выразила Гумилеву сожаление по поводу их несостоявшегося брака, он сказал: «Нет - я не жалею. Ты научила меня верить в Бога и любить Россию.»
Оптинский старец Нектарий, после того, как ему прочли стихи Ахматовой, произнес: «Она достойна и праведна... приехать в Оптину пустынь…» Анна приехала, остановилась в обители и в Покаянии припала к ногам старца.
В этой жизни я немного видела
Только пела и ждала.
Знаю: брата я не ненавидела
И сестры не предала.
Отчего же Бог меня наказывал
Каждый день и каждый час?
Или это Ангел мне указывал
Свет, невидимый для нас?
Она была абсолютной бессребреницей, раздавала все, что у нее было, совершено не думая о завтрашнем дне.
Чуковский вспоминал, как в пору лютого петроградского голода, кто-то подарил Ахматовой большую жестяную банку сухой питательной смеси «Нестле». Одна маленькая чайная ложка концентрата, разведенная в кипяченной воде, казалась сытным обедом. А тут, огромная банка! Целое состояние!
Когда Чуковский уходил, Ахматова, повелительным жестом женственно красивой руки протянула ему банку и буднично произнесла: «Это для вашей дочки Мурочки»
В ее жизни были тяжелейшие испытания, опала, недуги, потери, расстрел Гумилева, арест и гибель в лагере второго мужа Пунина, одного из лучших искусствоведов страны. Единственный сын 14 лет провел в лагерях и ссылках.
Ее травили, унижали, шельмовали; не имея собственного угла, она скиталась по друзьям и знакомым. В периоды тяжелейших душевных кризисов ее спасали Вера и Покаяние.
О.Михаил Ардов, в семейной квартире которого она часто останавливалась, вспоминал: «Больше всего написанного на свете Ахматова любила Библию. Она великолепно знала Ветхий и Новый Завет. К цитатам из Писания она часто прибегала как в жизни, так и в творчестве...»
Анатолий Найман: «В советские годы, когда регулярное посещение церкви было для поэта практически невозможно, она по-прежнему говорила о себе как о человеке верующем, а время отмеряла по церковному календарю: «светлый, светлый Духов День», «Страстная неделя», «Святки», «разрешенье вина и елея», «канун Крещения», а незадолго до смерти Ахматова ему признается:
«Поверьте, я бы ушла в монастырь, это единственное, что мне сейчас нужно. Если бы это было возможно».
О, есть неповторимые слова,
Кто их сказал — истратил слишком много.
Неистощима только синева
Небесная и милосердье Бога.
Достоинство, с которым Ахматова несла свой крест и поистине христианское всепрощение явились невольным примером для молодых поэтов из ее окружения.
Бродский вспоминал:
«Просто то, что эта женщина простила врагам своим, было самым лучшим уроком для человека молодого, вроде вашего покорного слуги... После нее я не в состоянии, по крайней мере, до сих пор, всерьез относиться к своим обидчикам. К врагам, заведомым негодяям, даже, если угодно, к бывшему моему государству»
«В разговорах с ней, просто в питье с ней чая или, скажем, водки ты быстрее становился христианином – человеком в христианском смысле этого слова, – нежели читая соответствующие тексты или ходя в церковь. Роль поэта в обществе сводится в немалой степени именно к этому...»
Стихотворение «Сретенье» Бродский написал в день именин почившей Ахматовой. Это был его посмертный подарок «Анне Сретенской», «связующей новый мир со старым».
Анна Андреевна АХМАТОВА
23 июня 1889-5 марта 1966
76 лет
НЕ С ТЕМИ Я, кто бросил землю
На растерзание врагам.
Их грубой лести я не внемлю,
Им песен я своих не дам.
Но вечно жалок мне изгнанник,
Как заключенный, как больной.
Темна твоя дорога, странник,
Полынью пахнет хлеб чужой.
А здесь, в глухом чаду пожара
Остаток юности губя,
Мы ни единого удара
Не отклонили от себя.
И знаем, что в оценке поздней
Оправдан будет каждый час…
Но в мире нет людей бесслезней,
Надменнее и проще нас.
«Ахматова»
Худ. М. Лянглебен
1964 г.
#ЛариспБравицкая
#аннаахматова #деньрождения #поэзиясеребряноговека #светланаткачёва
Присоединяйтесь — мы покажем вам много интересного
Присоединяйтесь к ОК, чтобы посмотреть больше фото, видео и найти новых друзей.
Комментарии 1
Сретенье
Бродский Иосиф Александрович
Анне Ахматовой
Когда Она в церковь впервые внесла
Дитя, находились внутри из числа
людей, находившихся там постоянно,
Святой Симеон и пророчица Анна.
И старец воспринял Младенца из рук
Марии; и три человека вокруг
Младенца стояли, как зыбкая рама,
в то утро, затеряны в сумраке храма.
Тот храм обступал их, как замерший лес.
От взглядов людей и от взора небес
вершины скрывали, сумев распластаться,
в то утро Марию, пророчицу, старца.
И только на темя случайным лучом
свет падал Младенцу; но Он ни о чем
не ведал еще и посапывал сонно,
покоясь на крепких руках Симеона.
А было поведано старцу сему
о том, что увидит он смертную тьму
не прежде, чем Сына увидит Господня.
Свершилось. И старец промолвил: «Сегодня,
реченное некогда слово храня,
Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,
затем что глаза мои видели это
Дитя: он – твое продолженье и света
источник для идо
...ЕщёСретенье
Бродский Иосиф Александрович
Анне Ахматовой
Когда Она в церковь впервые внесла
Дитя, находились внутри из числа
людей, находившихся там постоянно,
Святой Симеон и пророчица Анна.
И старец воспринял Младенца из рук
Марии; и три человека вокруг
Младенца стояли, как зыбкая рама,
в то утро, затеряны в сумраке храма.
Тот храм обступал их, как замерший лес.
От взглядов людей и от взора небес
вершины скрывали, сумев распластаться,
в то утро Марию, пророчицу, старца.
И только на темя случайным лучом
свет падал Младенцу; но Он ни о чем
не ведал еще и посапывал сонно,
покоясь на крепких руках Симеона.
А было поведано старцу сему
о том, что увидит он смертную тьму
не прежде, чем Сына увидит Господня.
Свершилось. И старец промолвил: «Сегодня,
реченное некогда слово храня,
Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,
затем что глаза мои видели это
Дитя: он – твое продолженье и света
источник для идолов чтящих племен,
и слава Израиля в нем».- Симеон
умолкнул. Их всех тишина обступила.
Лишь эхо тех слов, задевая стропила,
кружилось какое-то время спустя
над их головами, слегка шелестя
под сводами храма, как некая птица,
что в силах взлететь, но не в силах спуститься.
И странно им было. Была тишина
не менее странной, чем речь. Смущена,
Мария молчала. «Слова-то какие…»
И старец сказал, повернувшись к Марии:
«В Лежащем сейчас на раменах твоих
паденье одних, возвышенье других,
предмет пререканий и повод к раздорам.
И тем же оружьем, Мария, которым
терзаема плоть Его будет, Твоя
душа будет ранена. Рана сия
даст видеть Тебе, что сокрыто глубоко
в сердцах человеков, как некое око».
Он кончил и двинулся к выходу. Вслед
Мария, сутулясь, и тяжестью лет
согбенная Анна безмолвно глядели.
Он шел, уменьшаясь в значеньи и в теле
для двух этих женщин под сенью колонн.
Почти подгоняем их взглядами, он
шагал по застывшему храму пустому
к белевшему смутно дверному проему.
И поступь была стариковски тверда.
Лишь голос пророчицы сзади когда
раздался, он шаг придержал свой немного:
но там не его окликали, а Бога
пророчица славить уже начала.
И дверь приближалась. Одежд и чела
уж ветер коснулся, и в уши упрямо
врывался шум жизни за стенами храма.
Он шел умирать. И не в уличный гул
он, дверь отворивши руками, шагнул,
но в глухонемые владения смерти.
Он шел по пространству, лишенному тверди,
он слышал, что время утратило звук.
И образ Младенца с сияньем вокруг
пушистого темени смертной тропою
душа Симеона несла пред собою,
как некий светильник, в ту черную тьму,
в которой дотоле еще никому
дорогу себе озарять не случалось.
Светильник светил, и тропа расширялась.