Началочка

Екатерина Копанова - прекрасная актриса и мамочка😍

«Не ссорьтесь, мама с папой, умоляю… Прислушайтесь к совету малыша… Без вас обоих жизнь не представляю! За вас двоих болит моя душа… Вы так друг друга искренне любили, Что Бог доверил вам родить дитя. Но неужели вы про всё забыли, Каких-то пару годиков спустя? А помнишь, папа, как животик гладил Любимой маме, нежно целовал? Семью не разбивайте, Бога ради. Не нужно снова слёз, зачем скандал? Друг с другом вы попробуйте иначе Начать о самом важном разговор… Ведь главное, у вас здоровый мальчик, Который любит вас. Оставьте спор… Прошу, мою любовь делить не надо! Ведь ты же любишь папу, мам, скажи… Не собирай с трюмо свои помады. Кричишь «Порвалась нить…», так завяжи! На вас смотрю, но как сказать, не знаю… Вы для меня – Вселенная, вдвоём. Я не игрушек, не конфет желаю, А чтобы дружно жили мы втроём… Счастливые везли меня с роддома, Теперь домой ты, папа, не спешишь…» Родители, ругаясь снова дома, Задумайтесь, что чувствует малыш… © Copyright: Ирина Самарина-Лабиринт

Внук и внучка от двух дочурок, родили в один день)

ВСЕ ДЕТИ… ПРОСТО РАЗНЫЕ! (Откровения многодетной мамы) Только теперь, когда у меня четверо детей, я научилась спокойно реагировать на смелые заявления других родителей: что их дети никогда бы себе чего-то «такого» не позволили, что их дети никогда не лечились антибиотиками, что их дети уже в два года рисуют человечков, а в восемь могут двадцать раз отжаться. Я спокойно отвечаю: «75% моих детей тоже никогда бы себе такого не позволили, 50% моих детей ни разу не лечились антибиотиками, 25% моих детей в два года научились рисовать человечков и половина спокойно отжимается даже не двадцать, а двадцать пять раз». Десять лет назад, когда я была молодой мамой одного мальчика Саши, мне казалось, что я знаю о детском воспитании все. А именно – что мой ребенок является примером полнейшего родительского педагогического провала и моя материнская карьера, едва начавшись, пришла к бесславному концу. Сашенька рос неуправляемым, буйным и до средней школы не показывал никаких художественных склонностей или талантов. Вообще. Я делала все, что могла, чтобы развить его интеллект с пеленок – на зубок знала методики Монтессори, Зайцева, Домана, Никитиных, покупала журналы со статьями о детской психологии, шила для малыша игрушки в виде тряпичных букв, набитых гречкой, ставила классическую музыку и показывала альбомы с картинами эпохи Ренессанса. Но, еще не научившись стоять на ногах, мой первенец превратился в тирана, своим ором и бескомпромиссностью, терроризировавшего всю семью. С ним невозможно было никуда пойти – две попытки посетить кофейню и ресторанчик увенчались провалом, несъеденной едой и недоумевающе-раздраженными взглядами других посетителей. Потому что Сашенька, полуторагодовалый сообразительный мальчик, просто орал. Он орал в гостях, он орал во всех людных местах, он орал и не слушался везде, где мы бывали. Дома он вывел из строя всю бытовую технику, до какой мог добраться и даже развинтил офисное кресло! За полтора года как-то наловчившись обращаться с ним, я прониклась скепсисом по отношению ко многим методикам развития детского интеллекта – я твердо решила, что придуманы они а) для девочек б) для достойных родителей, а не для таких тряпок, как я. Когда я была мамой только одного мальчика Саши, мне казалось, что я знаю о детском здоровье все. Саша, которому уже сейчас одиннадцать – не болеет. Никогда. Вообще. Едва у малыша зажил пупок – я стала выкладывать его, голого, в одной распашонке, на одеяльце, расстеленное прямо на полу. Малыш рос и развивался без шапочек и носочков, получал в неограниченных количествах грудное молоко, спал вместе с родителями до двух лет и был возим на море, в палаточный лагерь с песком и «антисанитарией», с шести месяцев. Его пеленки никогда не гладились, а посуда не стерилизовалась. Потому, когда знакомые мамы жаловались, что их дети болеют, у меня было мое собственное твердое мнение на этот счет: а сами виноваты. Кутать не нужно было. И грудью кормить хотя бы года полтора. И потом у меня родилась девочка Катя. Если бы Катя оказалась первым и единственным моим ребенком, то я бы однозначно примкнула к тем мамам, которые, стоя в сторонке со своим опрятным послушным малышом и наблюдая за чужой безобразной истерикой, сказали бы: «вот моя девочка никогда бы себе такого не позволила!» и поставила бы себе честный жирный плюс. Катя была из тех младенцев, о которых пишут недоумевающие от чужих бед родители: «чего вы киснете, вам нужно развеяться! Смело берите ребенка с собой в рюкзачок и идите гулять, идите на выставку, идите в кино, в гости – не замыкайтесь в четырех стенах и не бойтесь носить ребенка с собой!». Катя с самых первых дней спала в своей отдельной кроватке, в другой комнате (что-то немыслимое в контексте младенца Саши) и могла часами лежать там, рассматривая подвешенные вдоль бортика игрушки, пока мы с ее старшим братом благополучно занимались на ковре рядом. Детская ревность? Я таких слов не знала, моя материнская самооценка стремительно росла. За первые Катины два месяца мы исколесили всю Киевскую и частично Черниговскую области. Без проблем останавливались в придорожных кафе, я даже возила Катю с собой в институт и библиотеку! Но в три месяца случилось нечто ужасное. У дочки мало того, что поднялась температура – она начала кашлять! Я была уверена, что такого не бывает, что это не из моей реальности – давать ребенку какие-то лекарства, водить к врачу… Мне казалось, что просто нужно меньше паники, больше грудного молока, поносить на ручках – и все пройдет. Именно это я без тени сомнения советовала другим мамам, у которых болели дети. Я была уверена, что это не дети болеют, а их мамам нечем заняться. Но кашель почему-то не прошел. Врач, прописавшая нам антибиотики неделю назад (Ан-ти-би-о-ти-ки? Да никогда в жизни!) сказала твердо, так, что даже я послушалась: «Вам нужно ложиться в больницу. Немедленно. В любой момент у девочки может развиться пневмония». Две недели мы провели в больнице, получая уколы и всевозможное лечение. Я стала осторожнее. Дочка болеет в среднем раз в три месяца – любой вирус, летящий по воздуху, словно прельщается кроткой беспомощностью этой нежной хрупкой белокурой девочки, и Катюша заболевает. И как заболевает! Если поднимается температура, то не ниже тридцати девяти! И, как минимум, две недели сидения дома нам гарантированы. В пять лет, в конце весны, когда ее брат вовсю купался и гонял босиком, жарким маем, Катюша умудрилась схватить двустороннее воспаление легких. В семь, тоже летом – сильную ангину. В восемь – два пиелонефрита подряд. Благодаря Катюше я научилась «читать» анализы крови и мочи, научилась делать жаропонижающие уколы и разводить порошковый антибиотик для инъекций. Нас хорошо знают как минимум в трех больницах города. Почему?.. Что я сделала не так? Ответа на этот вопрос я так и не получила. И вот передо мной оказались два совершенно разных ребенка. Рожденных от одинаковых родителей, употребляющих одинаковую пищу, живущих в одной комнате – и потрясающе, невообразимо разных! Немыслимые, невозможные для Саши вещи – его сестра делает с легкостью, словно никто ее этому и не учил. В то же время Сашина собранность, методичность, ответственность – чужды «летающей в облаках» Катюше. Наша старшая девочка почти не ходила в садик и могла часами сидеть, складывая пазлы (Саша, до определенного возраста, эти пазлы ел) и рисовала потрясающие картинки. Слушала книжки, которые я могла читать ей с утра до вечера. Как будто бы сама, без чьей-либо помощи, научилась читать и писать. А ведь первые Сашины полгода в школе были суровым испытанием! Из детского сада моего первенца выпустили с рекомендацией «индивидуального обучения», и, откровенно говоря, в семь лет он был совершенно не готов к школе. По инерции, я продолжала несколько лет считать себя матерью-неудачницей и всячески оправдывалась перед учительницей, но в пятом классе выяснилось, что у Саши очень все хорошо складывается с математикой. Более того, он начал читать толстые романы из «Библиотеки приключений» и детскую классику, а также рисовать хитрые инженерные чертежи и топографические карты. Мне очень хотелось отдать сына в какой-то кружок, но он нигде не приживался, пока мы не дошли до карате. За четыре года Саша достиг немалых успехов, заработав «синий» пояс и кубики на животе. Сын подрос, посолиднел и стал настоящей опорой в семье – ответственный, собранный, способный помыть посуду, приготовить для всех вкусный завтрак, поменять колесо машины и сделать массу других полезных вещей. И, главное, он очень добрый и отзывчивый. Когда Саша учился в первом классе, у меня родились Евфросиния с Никитой. С первого беглого взгляда на эту парочку стало ясно, кто есть кто. Разные, как день и ночь, они не то что не походили на брата и сестру – а вообще на близких родственников! Белокурая, голубоглазая, с носиком-кнопочкой Ефросиша оказалась по характеру полным антиподом своей старшей сестры (нежной, легкоранимой, тихой) и на порядок спокойнее Саши в аналогичном возрасте. Если Саша «брал свое» ором, то Евфросиния придумывает более изощренные и артистичные способы. Она бойкая, уверенная в себе и очень вредная. Она одна из всех четырех моих детей на замечание строгим голосом пристально посмотрит в глаза и спросит: «Что такое, мама?» Глядя на Евфросинию, мне очень часто хочется воскликнуть : «Моя дочка никогда бы себе такого не позволила!» В то же время, когда Евфросиния начинает рисовать – у всех дух захватывает от того, насколько уверенными получаются штрихи и линии из-под ее крошечных пухлых пальчиков! Ее единоутробный брат Никита, рожденный семью минутами позже, – кареглазый (единственный из всей четверки), скуластый, тихий, упрямый и обидчивый. Глядя на эту парочку, понимаешь, что видишь словно две половинки единого целого, дополняющие друг друга. Никита, когда только родился, был похож на крошечного персонажа Вицына из «операции Ы». Тихий меланхолик, склонный к не совсем законным поступкам. Никита предпочитает быть «ведомым» сестрой и стоит за нее горой. В аквапарке на праздновании своего Дня рождения удалось протащить четырехлетнюю Евфросинию на взрослую «трубу», которой она не то что не испугалась, а отнеслась со сдержанным серьезным одобрением, сказав, что «не страшно и хорошо». Никита же, снаряженный в надувной круг со шлейками, едва-едва освоил крошечную детскую горку высотой полтора метра и наотрез отказывался исследовать более серьезные развлечения. Когда шайке малолетних разбойников исполнилось два года, я решила отдать их в садик. Многие годы я была ярым противником всяческих дошкольных учреждений. Старший сын ходил туда примерно полтора года и очень страдал. Но обстоятельства моей жизни и работы складывались тогда таким образом, что иных вариантов не оставалось. Дочка ходила примерно год и страдала еще больше. Садик - это, наверное, самое страшное (кроме больниц, конечно), что случалось в ее жизни. Сашу и Катю мало увлекали детские утренники, коллективные занятия, хороводы и жизнь в социуме. Конечно, спустя пару недель, привыкнув, они перестали плакать по утрам в раздевалке, но зато как продолжала плакать я – от осознания, что моим детям там не место. «Максимум в шесть лет. В подготовительную группу» – размышляла я раньше, «не понимая» родителей, которые эти садики хвалят. И вдруг – шок. Козявочкам едва стукнуло два, они только научились ходить на горшок и еще совсем не умеют сами одеваться – и я веду их в детский сад. Моя старшая дочка просидела возле меня несколько лет до школы: тихо, как мышка, что-то рисуя и вырезая картинки. Но, оказалось, в природе существуют и такие дети, которым сад – прямым образом показан. Плохо управляемые, активные, скучающие дома, готовые к командной работе Ефросиша и Никита рвались к играющим на площадке детям, возились с ними, терроризировали родителей и брата с сестрой, и у меня просто не оставалось выбора. К этому моменту я поняла, что как мама – совершенно ничего не понимаю в детях и в материнстве. Когда-то я считала, что для того, чтобы ребенок не болел, нужно его просто закалять и не давать антибиотики «по первому чиху». Это сработало ровно с половиной моих детей! Когда-то (пусть и недолго) я считала, что истерики на улице, ор и ужасное поведение зависит от родительского воспитания. Действительно – я смогла воспитать целого одного ребенка, который никогда не кричал ни на улице, ни дома! Когда-то я считала, что жесткий режим дня и кормления – пережитки прошлого, но опыт с двойняшками показал, что если у нас не будет режима, то у этих детей не станет и мамы. Ровно в девять вечера в доме наступает отбой, а в семь утра подъем. А несколько лет назад у нас все ложились, когда хотели и просыпались тоже, когда получится. Такой расклад казался мне прогрессивным и «экологичным». Когда-то я считала, что талант есть у каждого ребенка и проявляется он в раннем возрасте, все зависит от родительской настойчивости. На деле оказалось, что все очень индивидуально и родительская настойчивость должна проявляться прежде всего в развитии у ребенка ощущения, что его безоговорочно любят, каким бы он ни был. Я искренне не понимала и даже обижалась на тех знакомых, которые спрашивали, почему я не отдаю Катюшу в садик. Сейчас же я понимаю, что, несмотря на солидный опыт, я совершенно не могу ничего кому-либо советовать. Все детки разные и, получается, только мама знает наверняка, что на самом деле нужно ее ребенку и как «правильно» его лечить и воспитывать. Пожалуй, это и есть единственный совет, который могу дать без сомнения в собственной правоте. Ольга Яценко, фото автора

Приехала к родителям. Мне 32...

РЫЖИКИ...Поцелованные солнцем ジ ジ ジ

Какая милашка 😍 Кудряшки прекрасные 👍

Родня мужа решила отметить юбилей за мой счет. Но быть денежным кошельком мне надоело... – Оленька, ты только не падай, но мы решили заказать осетра. Целиком! Знаешь, такого, с лимончиком в пасти, на огромном серебряном блюде. Мама всю жизнь о таком мечтала, чтобы как в кино! – голос золовки Светы в телефонной трубке звенел от возбуждения, перекрывая даже шум офисного принтера. Ольга, зажав смартфон плечом, пыталась одновременно подписать накладные и не потерять нить разговора. Ручка в ее пальцах замерла. – Света, какого осетра? Мы же обсуждали меню. Салаты, нарезка, горячее порционно. Бюджет был утвержден неделю назад. – Ой, ну что ты начинаешь, как бухгалтерша занудная, хотя ты и есть бухгалтер, – хихикнула Света, и Ольге отчетливо представилось, как та накручивает на палец крашеный локон. – Это же юбилей! Семьдесят лет! Мама заслужила праздник. И потом, мы там еще икорки добавили, красной и черной, по чуть-чуть, для украшения стола. И тамаду поменяли. Тот, за двадцать тысяч, какой-то вялый был, мы нашли крутого, с баяном и конкурсами, правда, он берет полтинник, но это того стоит! Ольга медленно положила ручку на стол. В висках застучала знакомая боль, предвестница мигрени. – Света, подожди. Какой полтинник? Какой осетр? Кто за это платить будет? Мы договаривались, что я выделяю пятьдесят тысяч на всё. На всё, Света! Это и так немалые деньги. – Ну Оль... – голос золовки стал капризным и тягучим, как патока. – Ну не позорь нас перед людьми. Там же тетя Валя приедет из Саратова, Петровы будут. Что они подумают? Что мы на родной матери экономим? Ты же у нас хорошо зарабатываешь, у тебя фирма, обороты. Что тебе эти лишние тридцать-сорок тысяч? Один раз в магазин сходить. Олег сказал, ты решишь вопрос. Ольга почувствовала, как внутри закипает холодное бешенство. Опять Олег. Опять его знаменитое «Оля решит». – Хорошо, Света, – ледяным тоном произнесла Ольга. – Я услышала тебя. Вечером обсудим с Олегом. Она нажала отбой, не слушая возражений. Экран телефона погас, отражая ее уставшее лицо. Ей было сорок два, но сегодня она чувствовала себя на все шестьдесят. Десять лет брака с Олегом превратились в какой-то бесконечный марафон благотворительности в пользу его многочисленной родни. Свекровь, Тамара Ивановна, женщина властная и любящая широкие жесты за чужой счет. Золовка Света, вечно ищущая себя и не работающая нигде дольше полугода. И Олег. Добрый, мягкий Олег, который не умел говорить «нет» своей маме и сестре, но отлично умел перекладывать финансовое бремя на плечи жены. Вечером дома состоялся тяжелый разговор. Олег сидел на кухне, виновато ковыряя вилкой котлету, и старался не смотреть жене в глаза. – Олежек, объясни мне, пожалуйста, – Ольга говорила тихо, но от этого ее голос звучал еще страшнее. – Почему я узнаю об изменении сметы от Светы? И почему ты пообещал, что я все оплачу? – Оль, ну мамуся так хотела... – промямлил муж. – Она плакала, говорила, что жизнь прошла, а праздника настоящего не было. Ну что нам, жалко? Деньги – дело наживное. У тебя же премия была в прошлом квартале. – Премия была потрачена на ремонт твоей машины, Олег. Ты забыл? Коробка передач сама себя не оплатила. А еще мы закрыли кредит за дачу твоей мамы. Тебе не кажется, что это перебор? Я не печатный станок. У меня сейчас спад продаж, сезонное затишье. – Ну вот, опять ты про деньги! – Олег с грохотом бросил вилку. – Нельзя все мерить деньгами, Оля! Это семья! Родные люди! Когда тебе плохо было, мама тебе варенье малиновое передавала! Ольга горько усмехнулась. Банка варенья пятилетней давности против сотен тысяч рублей, влитых в бездонную бочку потребностей его родни. Неравноценный обмен. – Значит так, – твердо сказала она. – Я даю пятьдесят тысяч. Это мой потолок. Хотите осетра, цыган с медведями и фейерверк – скидывайтесь со Светой. Пусть Света мужа своего попросит, он вроде на вахту ездил. – У Светки ипотека! – встал на защиту сестры Олег. – И детей двое! Как тебе не стыдно у них просить? Ты самая обеспеченная в семье, это твой долг – помогать. – Мой долг – платить налоги и заботиться о своих детях, которые, кстати, ходят в старых пуховиках, потому что маме надо то зубы вставить, то юбилей справить. Всё, Олег. Разговор окончен. Пятьдесят тысяч. Передам наличными в день банкета. Олег обиженно засопел, но спорить не стал. Ольга знала этот вид: он решил, что жена просто «выпускает пар», а в нужный момент, как всегда, достанет карту и молча оплатит счет, чтобы не устраивать скандал на людях. Так было на свадьбе Светы, так было на крестинах племянников. Они привыкли. Они считали ее кошелек своим общим достоянием. Подготовка к юбилею шла полным ходом. Ольгу в чат организаторов не добавили – «чтобы не расстраивать ценами», как случайно проговорилась Света. Но Ольга и не рвалась. Она работала по двенадцать часов, пытаясь закрыть дыры в бюджете своей небольшой логистической компании. За три дня до торжества Ольга случайно встретила соседку по лестничной клетке, тетю Машу, которая тоже была приглашена на юбилей – она дружила с Тамарой Ивановной еще с заводской проходной. – Ой, Оленька, какая ты молодец! – всплеснула руками соседка. – Тамара хвасталась, что ты ей такой подарок делаешь! Ресторан «Империал», зал золотой! Говорит, невестка у меня золотая, сказала: «Гуляй, мама, ни в чем себе не отказывай, я все оплачу». Там меню – закачаешься! И платье Тамаре ты купила за тридцать тысяч, говорит, шикарное, бархатное! Ольга застыла с ключами в руке. – Какой «Империал», тетя Маш? Мы же договаривались про кафе «Уют» на набережной. Там цены демократичные. – Да ты что! – замахала руками соседка. – Тамара сказала, «Уют» – это забегаловка для студентов. Они переиграли все неделю назад. Сказали, ты добро дала. Ой, ну ты скромница, не хочешь хвастать щедростью. Ольга медленно вошла в квартиру. В прихожей было тихо, дети у бабушки (ее мамы), Олег еще на работе. Она прошла на кухню, налила стакан воды и выпила залпом. Руки дрожали. Значит, «Империал». Самый дорогой ресторан в городе. Средний чек – пять тысяч на человека без алкоголя. А гостей планировалось человек тридцать. Плюс алкоголь, плюс этот осетр, плюс тамада, плюс платье, про которое она вообще впервые слышит. Они не просто проигнорировали ее условия. Они нагло, цинично решили поставить ее перед фактом. Расчет был прост: когда принесут счет, Ольга не сможет отказаться платить перед лицом «тети Вали из Саратова» и всей родни. Позор будет страшнее потери денег. Это была не просто наглость. Это было предательство. Олег знал. Он не мог не знать. Вечером, когда муж пришел с работы, Ольга сидела в кресле в темноте. – Оль, ты чего свет не включаешь? – он потянулся к выключателю. – Не надо. Олег, скажи мне правду. Ресторан поменяли? В темноте было слышно, как он сглотнул. – Оль, ну там в «Уюте» мест не было... Накладка вышла. Пришлось в «Империал». Но Света договорилась о скидке! – А платье? – Мама так хотела быть красивой... Она же старенькая, может, последний юбилей. Я взял с кредитки. Думал, с твоей зарплаты закроем. – С моей зарплаты, – эхом повторила Ольга. – Ты взял деньги с нашей общей кредитки, которую мы берегли на отпуск, и купил платье за тридцать тысяч, не спросив меня? – Ну что ты начинаешь! – голос Олега снова сорвался на визг. – Ты жадная! Мелочная! Тебе для матери жалко! Да если бы не она, мы бы вообще не встретились! – Хорошо, – вдруг спокойно сказала Ольга. Внутри у нее что-то оборвалось. Та ниточка, на которой держалось ее терпение, лопнула с тихим звоном. – Хорошо, Олег. Пусть будет по-вашему. Гуляйте. Олег выдохнул с облегчением. Прокатило. Снова прокатило. – Вот и умница! Я знал, что ты поймешь. Начало в пять, не опаздывай. Мама хочет, чтобы ты первый тост сказала. Суббота выдалась пасмурной, но Ольге это было на руку. Утром она встала раньше всех. Олег еще храпел, раскинувшись на кровати. Ольга собрала небольшую сумку: белье, книга, купальник. Написала записку, положила на кухонный стол. Подумала и порвала. Зачем записки? Все и так будет понятно. Она вызвала такси не к парикмахерской, как планировала раньше, а в загородный спа-отель. Тот самый, куда она мечтала поехать уже два года, но все жалела денег. Номер люкс с видом на сосны стоил пятнадцать тысяч в сутки. «Копейки по сравнению с осетром», – подумала она и нажала кнопку «бронировать». В два часа дня телефон начал оживать. Первым позвонил Олег. – Оль, ты где? Я уже костюм надел. Тебе такси вызвать или ты сама? Ольга лежала в джакузи, наслаждаясь бурлением теплой воды. – Я не приеду, Олег. – В смысле? – он даже не сразу понял. – Шутишь? Ты в салоне засиделась? Давай быстрее, гости к четырем начнут подтягиваться. – Я не в салоне. Я за городом. Я не приду на юбилей. – Оля, ты что, пьяная? Какой за городом? У мамы праздник! Ты должна платить за ресторан! Администратор уже спрашивал, когда будет окончательный расчет! – Вот именно, Олег. Я должна платить. Только эту роль вы мне отвели. Но я увольняюсь. Платить будете вы. Ты, Света, мама. Кто заказывал музыку, тот и платит. – Ты не посмеешь! – заорал он так, что ей пришлось отодвинуть трубку от уха. – Ты не можешь нас так подставить! Там счет на двести тысяч! У нас нет таких денег! – Пятьдесят тысяч, которые я обещала, лежат на комоде в прихожей. Это мой подарок. Остальное – ваши амбиции, дорогой. Крутитесь как хотите. Можешь платье мамино сдать обратно, если бирку не срезали. Или осетра отмените. – Оля! Если ты не приедешь, мы разведемся! Я тебе клянусь! – Хорошо, – легко согласилась она. – Кажется, это отличная идея. Развод – это даже дешевле, чем ваши праздники. Она нажала «отбой» и отключила телефон. Потом подумала и заблокировала номера Светы и свекрови. День прошел великолепно. Ольга плавала в бассейне, сделала массаж, гуляла по сосновому бору. Впервые за годы она чувствовала себя свободной. Не чьим-то кошельком, не «ломовой лошадью», а женщиной. А в это время в ресторане «Империал» разворачивалась драма, достойная пера Шекспира. Продолжение - https://clcker.ru/link/b/735042