Книга Животных

«Эта пиявка вцепилась в моего сына»: как я закрыла рот свекрови одним банковским переводом

Я застегнула замок на жемчужной серьге и поймала в зеркале взгляд мужа. Костя застыл в дверях спальни с кружкой кофе, рискуя пролить его на светлый ламинат.
— Ты собираешься? — осторожно спросил он.
— Да. К твоей маме. На юбилей.
Костя всё-таки дрогнул, и пара темных капель полетела на пол.
— Ты пять лет у нее не была. Выдумывала командировки, мигрени, потопы. А сейчас вдруг решила поехать? Зачем?
Я повернулась к нему и улыбнулась.
— Хочу посмотреть на ее реакцию.
Мы ехали молча. На заднем сиденье лежал букет сортовых лилий и тяжелый пакет из парфюмерного бутика с дорогим флаконом. Костя всю дорогу косился на меня, пытаясь разгадать, что я задумала. Он искренне считал, что мы с его матерью, Тамарой Ильиничной, просто «не сошлись характерами». Мужчины вообще любят эту удобную формулировку — она избавляет от необходимости вникать в суть.
Дверь открыла сама именинница. Свежая укладка, нарядная блузка. Увидев меня, она на долю секунды окаменела, но тут же расплылась в приторной улыбке.
— Дашенька! Какая радость! А Костик говорил, один приедет.
Суета, хрусталь, фирменный холодец. Тамара Ильинична щебетала, подкладывала мне лучшие куски, нахваливала мое платье. Сплошной елей. Я спокойно ела, поддерживала светскую беседу и ждала. Когда допили первую бутылку вина и муж отвлекся на телефонный звонок, я аккуратно положила вилку на край тарелки.
— Тамара Ильинична, — голос звучал ровно, без вызова. — А помните день нашей свадьбы?
Свекровь напряглась, но улыбку удержала.
— Конечно, помню, Дашенька. Светлый был день.
— Вы тогда стояли на крыльце ресторана с тетей Галей. И сказали ей замечательную фразу: «Эта пиявка вцепилась в Костика из-за его квартиры и зарплаты. Пришла на всё готовое».
Костя, только что убравший телефон, поперхнулся минералкой. Свекровь пошла красными пятнами.
— Даша, ну что ты выдумываешь, — забормотала она, нервно теребя край скатерти. — Я не могла...
— Могли. А через год, на моем дне рождения, вы при всех гостях пожелали мне «наконец-то стать нормальной хозяйкой, а не просиживать юбку в офисе за копейки». И добавили, что бывшая Кости, Анечка, пекла потрясающие пироги.
— Даша, прекрати, праздник же, — Костя попытался взять меня за руку, но я мягко отодвинулась.
— Подожди, Кость. Это важно. Тамара Ильинична, вы каждый месяц получаете от сына двадцать пять тысяч. На дорогие таблетки, на коммуналку, на массажи. Летом он оплатил вам путевку в Кисловодск. Вы всегда хвалите его: вот, мол, какого успешного сына вырастила, не то что его никчемная жена.
Я достала телефон, разблокировала экран и положила его на стол.
— Костя, скажи маме, какая у тебя сейчас зарплата.
Он опустил глаза и тяжело вздохнул.
— Девяносто.
— А у меня?
— Триста двадцать.
Тамара Ильинична перестала дышать. Она переводила растерянный взгляд с сына на меня.
— Два года назад я стала финансовым директором в логистической компании, — спокойно продолжила я. — Моя зарплата в три с лишним раза больше Костиной. Ипотеку закрыла я. Машину мы поменяли на мои квартальные бонусы. И те двадцать пять тысяч, которые вы получаете каждый месяц, плюс ваш санаторий — это переводы с моего счета. Костя просто технически нажимает кнопку в приложении.
В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Я смотрела на женщину, которая годами вытирала об меня ноги, пытаясь указать мне мое место. Знаешь, я думала, что в этот момент почувствую триумф. А почувствовала только глухую усталость.
Свекровь закрыла лицо руками. Плечи в нарядной блузке мелко затряслись.
— Я боялась, — вдруг всхлипнула она, не отнимая рук от лица. — Ты была такая уверенная в себе, городская. Я всю жизнь на заводе в отделе кадров просидела. Костик — всё, что у меня есть. Моя единственная гордость. Я боялась, что ты его заберешь, переделаешь под себя, и я стану не нужна. Мне надо было сделать тебя плохой, понимаешь? Чтобы на твоем фоне самой казаться лучше.
Она подняла заплаканное лицо. Вся ее спесь слетела, осталась только испуганная пожилая женщина, запутавшаяся в собственной ревности.
— Мне стыдно, — прошептала она. — Каждый раз, когда Костик переводил деньги, я думала: вот, мой сын молодец. А это была ты. Я завтра же пойду в банк, переведу всё обратно... Я не буду брать.
— Не надо, — я покачала головой и придвинула к ней бумажную салфетку. — Мне не нужны ваши извинения и возвраты. Я приехала сегодня, чтобы вскрыть этот нарыв. Вы мать моего мужа, и мы будем вам помогать. Но больше никаких намеков. Никаких вздохов про Анечку. Никаких сказок про меркантильную невестку. Вы принимаете меня такой, какая я есть. Договорились?... читать полностью 

Муж выгнал меня в магазин и ударил — но у подъезда меня ждал одноклассник

— Ты где шлялась?
Я только успела закрыть дверь плечом и поставить пакет на тумбочку, как он уже был в прихожей. Не в комнате, не на кухне — именно здесь, на узком пятачке, где невозможно разойтись, где воздух сразу становится чужим.
— На работе, — сказала я и почувствовала, как голос сел. Суббота, смена, маршрутка, два часа на ногах. Хотелось просто снять сапоги и молча постоять минуту.
— На работе… — он перекатил это слово во рту, как косточку. — Сегодня суббота.
— Я и по субботам работаю.
— Работаешь, а денег всё равно нет, — он сделал шаг ближе. — Значит, плохо работаешь.
Я посмотрела на него и впервые за долгое время подумала не “как его не разозлить”, а “как я до этого докатилась”.
— Ты бы сам хотя бы… — начала я.
— Ты у меня ещё поговори, — прошипел он, и я услышала в этом “поговори” привычную угрозу, как щелчок предохранителя. — Дома пусто. Быстро в магазин.
— У нас две тысячи до получки, — выдохнула я. — Неделя ещё. Ты бы устроился куда-нибудь. Хотя бы на подработку.
Он усмехнулся так, будто я предложила ему в цирке на канате ходить.
— Я тебе грузчик, что ли? Таксист? — и кивнул на дверь. — В моей квартире живёшь. Пошла.
Слово “моей” он произнёс особенно. Как печать. Как замок.
Я вышла, потому что спорить в прихожей всегда заканчивается одинаково.
На лестничной клетке у меня дрогнули колени. Я не разрыдалась — у меня просто потекли слёзы, как из крана. Тихо. Без всхлипов. От обиды и от усталости. От того, что ты вроде взрослая женщина, а стоишь и вытираешь слёзы рукавом, потому что даже на платок не хочется тратить силы.
Четыре года назад я думала, что у меня началась нормальная жизнь.
Мне было двадцать один, ему — двадцать пять. Родители с обеих сторон сложились, купили двушку. Потом наскребли на машину — простую, подержанную. Мы радовались так, будто купили вертолёт. Всё оформили на него: “мужчина, глава семьи, так правильно”. Я тогда даже гордилась — смотрите, какие мы взрослые.
Потом у него пошли “принципы”.
Он работал с отцом, что-то вроде небольшого семейного дела. Никаких миллионов, но жили. А потом он решил, что его “не ценят”, что “он достоин большего”, поругался с отцом так, что у нас дома неделю гремели только двери и молчание.
И всё.
Год он не работал. Сначала “пауза”, потом “я ищу себя”, потом “рынок стоит”, потом “я не для этого рожден”. Я для чего-то, видимо, была рождена: для смен, для кассы, для суббот, для сумок с картошкой.
И ещё — для того, чтобы быть виноватой.
Ему всегда не хватало денег. Даже когда денег вообще не могло хватать, потому что их приносила только я. Он говорил это так, будто я нарочно недоношу зарплату.
Крики начались раньше, чем я успела осознать. А потом — и то, о чём я даже писать не люблю. Не потому что страшно. Потому что стыдно: как будто это я допустила.
Я дошла до магазина не ближайшего — того, что дальше, дешевле и… просто дальше от дома. Мне хотелось протянуть дорогу, как резину: ещё чуть-чуть, и можно не возвращаться.... ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

Α вы знаʌи ᴏ таĸᴏʍ интереснᴏʍ спᴏсᴏбе пᴏсадĸи ʌyĸа?

Πᴏсадить ʌyĸ в ʌᴏтĸе ᴏт яиц ᴏчень прᴏстᴏ: вᴏзьʍите чистый ʌᴏтᴏĸ (ʌyчше пʌастиĸᴏвый иʌи пʌᴏтный ĸартᴏн), сдеʌайте небᴏʌьшие ᴏтверстия в дᴏнышĸаx ячееĸ дʌя ĸᴏрней, пᴏставьте еᴦᴏ на пᴏддᴏн с вᴏдᴏй и разʌᴏжите ʌyĸᴏвицы таĸ, чтᴏбы вниз сʍᴏтреʌи ĸᴏрешĸи...Читать полностью 

Α вы знаʌи ᴏ таĸᴏʍ интереснᴏʍ спᴏсᴏбе пᴏсадĸи ʌyĸа?

Πᴏсадить ʌyĸ в ʌᴏтĸе ᴏт яиц ᴏчень прᴏстᴏ: вᴏзьʍите чистый ʌᴏтᴏĸ (ʌyчше пʌастиĸᴏвый иʌи пʌᴏтный ĸартᴏн), сдеʌайте небᴏʌьшие ᴏтверстия в дᴏнышĸаx ячееĸ дʌя ĸᴏрней, пᴏставьте еᴦᴏ на пᴏддᴏн с вᴏдᴏй и разʌᴏжите ʌyĸᴏвицы таĸ, чтᴏбы вниз сʍᴏтреʌи ĸᴏрешĸи...Читать полностью 

«Не позорься, забудь меня»: как спустя 13 лет Таня отомстила начальнику-соблазнителю

— Слышь, Тань, а мастер-то наш новый всё вокруг тебя круги нарезает. Видела, как он вчера на тебя смотрел, когда ты затирку принимала? — Люська хитро прищурилась и ткнула подругу локтем в бок.
Татьяна, не отрываясь от корыта с раствором, только плечом передернула.
— Ой, перестань, Люсь. Пацан совсем, жизни не видел. Решил, раз баба одна, значит, оголодала, на любого прыгнет. Я ему уже по-хорошему говорила: «Денис, иди к молодым. У меня сыну двенадцать лет и хребет от этой работы через день ломит». А он как об стенку горох. Дожила, мужика отвадить не могу.
— Да ладно тебе, — Люська закинула в рот семечку. — Разница у вас — лет пять, не больше. А парень видный, непьющий. Вдруг это она, судьба-то?
— Судьба… — Таня резко бросила мастерок в ведро. Брызги серого бетона осели на спецовке. — Иди работай, судья. А то сейчас прораба кликну, он тебе быстро язык подрежет.
Люська фыркнула и ушла в соседний бокс, а Таня осталась одна в пустой, пахнущей сыростью будущей школе.
Она ведь тоже когда-то верила в «судьбу». Приехала из деревни в город, кровь с молоком, коса в руку толщиной. Девки ей завидовали, а она всё искала «городского». Чтоб в пиджаке, с часами на кожаном ремешке и пах дорогим одеколоном, а не соляркой.
На последнем курсе училища их отправили на практику. Глава управления, Игорь Николаевич, был именно таким: представительным, вальяжным, с мягким вкрадчивым голосом. Он сразу выделил Таню из стайки испуганных практиканток. Погрозил в шутку пальцем: «Ты, красавица, будешь за старшую. С тебя и спрошу, если стены будут кривые».
Спрашивал он долго. По вечерам, в пустых бытовках, пахнущих канифолью и пылью. Таня, дура деревенская, в рот ему заглядывала. Думала — любовь, думала — замуж позовет, в городскую квартиру заберет. А когда практика кончилась, Игорь Николаевич просто пожал всем руки и развернулся, чтобы уйти.
Таня тогда за ним кинулась, схватила за локоть в коридоре:
— А как же я? А мы? Когда свадьба-то?
Он остановился, огляделся по сторонам и так сжал ей руку выше локтя, что синяк потом месяц не сходил.
— Какая свадьба, девочка? У меня двое детей и жена — дочь замминистра. Был роман, и хватит. Не хочешь позора — забудь всё сейчас же. Прощай.
И ушел. Не оглянулся.
Потом были слезы на материнском плече в родной деревне. Мать тогда только вздохнула: «Рожай. Справимся. Бабка твоя в войну троих подняла, когда похоронку получила, и мы не пропадем. Лишь бы здоровый был».
Так и появился Пашка.
Сейчас сыну уже двенадцать. Таня давно вернулась в город, вкалывает на стройках, на лето отправляет Пашку к бабушке. Мать сдает — годы на ферме даром не проходят, ноги гудят, спина не разгибается. Таня и сама каждый отпуск проводит на грядках, кверху воронкой. Зато овощи свои, и копейка в кармане целее.
Денис появился на их участке полгода назад. Мастер, молодой, серьезный. Все разведенки в бригаде тут же перья распустили, а Таня даже глаз не поднимала. Куда ей?
Он начал с шоколадок. Принесет к чаю, положит на подоконник. Таня смеялась:
— Денис, ты чего? Жениться придется, если так заигрывать будешь.
А он посмотрел ей прямо в глаза, не моргая:
— А я, может, и женюсь.
У Тани тогда аж дар речи пропал. Шоколадка в горле застряла.
— Ты что, шуток не понимаешь?
— Не понимаю, — отрезал он.
После смены он подкараулил её у ворот:
— Татьяна, пойдем в кино?
— Ты опять? — она аж простонала от досады. — Вон, Машка со второго этажа по тебе сохнет, молодая, звонкая. Чего тебе от меня-то надо?
Денис дернул плечом:
— Просто вы мне нравитесь. И намерения у меня серьезные.
Таню вдруг такое зло взяло. «Серьезные», значит? Ну, сейчас я тебе устрою проверку на вшивость.
— А знаешь что, герой? Поехали завтра со мной в деревню. К матери, к сыну. Помощь там нужна, забор завалился, картошка не полота. Посмотришь на мою «романтику», а там и решим.... ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

Муж выгнал меня в магазин и ударил — но у подъезда меня ждал одноклассник

— Ты где шлялась?
Я только успела закрыть дверь плечом и поставить пакет на тумбочку, как он уже был в прихожей. Не в комнате, не на кухне — именно здесь, на узком пятачке, где невозможно разойтись, где воздух сразу становится чужим.
— На работе, — сказала я и почувствовала, как голос сел. Суббота, смена, маршрутка, два часа на ногах. Хотелось просто снять сапоги и молча постоять минуту.
— На работе… — он перекатил это слово во рту, как косточку. — Сегодня суббота.
— Я и по субботам работаю.
— Работаешь, а денег всё равно нет, — он сделал шаг ближе. — Значит, плохо работаешь.
Я посмотрела на него и впервые за долгое время подумала не “как его не разозлить”, а “как я до этого докатилась”.
— Ты бы сам хотя бы… — начала я.
— Ты у меня ещё поговори, — прошипел он, и я услышала в этом “поговори” привычную угрозу, как щелчок предохранителя. — Дома пусто. Быстро в магазин.
— У нас две тысячи до получки, — выдохнула я. — Неделя ещё. Ты бы устроился куда-нибудь. Хотя бы на подработку.
Он усмехнулся так, будто я предложила ему в цирке на канате ходить.
— Я тебе грузчик, что ли? Таксист? — и кивнул на дверь. — В моей квартире живёшь. Пошла.
Слово “моей” он произнёс особенно. Как печать. Как замок.
Я вышла, потому что спорить в прихожей всегда заканчивается одинаково.
На лестничной клетке у меня дрогнули колени. Я не разрыдалась — у меня просто потекли слёзы, как из крана. Тихо. Без всхлипов. От обиды и от усталости. От того, что ты вроде взрослая женщина, а стоишь и вытираешь слёзы рукавом, потому что даже на платок не хочется тратить силы.
Четыре года назад я думала, что у меня началась нормальная жизнь.
Мне было двадцать один, ему — двадцать пять. Родители с обеих сторон сложились, купили двушку. Потом наскребли на машину — простую, подержанную. Мы радовались так, будто купили вертолёт. Всё оформили на него: “мужчина, глава семьи, так правильно”. Я тогда даже гордилась — смотрите, какие мы взрослые.
Потом у него пошли “принципы”.
Он работал с отцом, что-то вроде небольшого семейного дела. Никаких миллионов, но жили. А потом он решил, что его “не ценят”, что “он достоин большего”, поругался с отцом так, что у нас дома неделю гремели только двери и молчание.
И всё.
Год он не работал. Сначала “пауза”, потом “я ищу себя”, потом “рынок стоит”, потом “я не для этого рожден”. Я для чего-то, видимо, была рождена: для смен, для кассы, для суббот, для сумок с картошкой.
И ещё — для того, чтобы быть виноватой.
Ему всегда не хватало денег. Даже когда денег вообще не могло хватать, потому что их приносила только я. Он говорил это так, будто я нарочно недоношу зарплату.
Крики начались раньше, чем я успела осознать. А потом — и то, о чём я даже писать не люблю. Не потому что страшно. Потому что стыдно: как будто это я допустила.
Я дошла до магазина не ближайшего — того, что дальше, дешевле и… просто дальше от дома. Мне хотелось протянуть дорогу, как резину: ещё чуть-чуть, и можно не возвращаться.... ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

Скандальная свадьба: 60-летний свекор женится на вдове своего сына

— Свекор невестку обесчестил! На старости лет срам-то какой! Тьфу, бесстыжая!
Голос бабы Шуры, дребезжащий и ржавый, как старая пила, перекрывал даже гул лесопилки на окраине Таежного. Старухи на лавке у почты замерли, как стервятники, провожая взглядами спину Полины.
Полина поправила воротник драпового пальто. Снег, мелкий, колючий, сек по лицу, но она не опускала голову. Шаг. Еще шаг. Главное — держать спину ровно. Пусть подавятся своей злобой.
Они не знали, что значит жить в аду. Никто в этом чертовом поселке не хотел замечать ее ада целых двадцать лет.
Полина помнила свой первый день в этом доме. Ей девятнадцать, в руках торт «Сказка», в глазах — глупая надежда на большое женское счастье. Слава тогда казался орлом: широкие плечи, уверенный взгляд, дембельский альбом под мышкой. А его отец, Григорий Ильич, встретил их на пороге сурово. Смерил худенькую Полину взглядом из-под густых бровей, буркнул: «Сквозняком сдует» и ушел колоть дрова.
«Сдувать» Полину начал Слава. Первый раз он ударил ее через полгода после свадьбы. За пересоленный суп. Она помнила вкус собственной крови на губах и звон в ушах. И помнила, как в кухню влетел Григорий Ильич. Огромный, пропахший соляркой и морозом. Он сгреб сына за грудки так, что затрещала рубашка, и впечатал в стену.
— Еще раз тронешь девку, — прохрипел свекор, и в его голосе лязгнул металл, — я тебя своими руками в тайге закопаю. Понял?
Слава тогда струсил. Но пить не бросил. Водка жрала его изнутри год за годом, превращая некогда видного парня в одутловатое, вечно агрессивное животное. Он выносил из дома вещи, пропивал зарплату, орал дурниной по ночам. Полине некуда было идти — детдомовская. Она прятала синяки под водолазками с высоким горлом и училась быть незаметной. Сливаться с обоями. Не дышать.
А Григорий Ильич дышал за нее.
Он молча чинил выбитые пьяным сыном двери. Покупал Полине теплые сапоги, когда Слава пропил ее зарплату. Вечерами, когда упырь засыпал в пьяном угаре на диване, Григорий ставил перед ней кружку горячего чая с чабрецом. Их пальцы иногда случайно соприкасались на горячем фаянсе, и Полина чувствовала, как вздрагивает рука этого большого, сильного мужика.
Он никогда не смотрел на нее сально. В его взгляде была глухая, зажатая в тиски мужская тоска. Тоска человека, который понимает: это жена сына. Чужая. Запретная. Табу. И Полина привыкла к этому молчаливому щиту. Она стирала его рабочие робы, готовила ему обеды на смену, и только рядом с ним чувствовала, что все еще жива.... ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ

«Эта пиявка вцепилась в моего сына»: как я закрыла рот свекрови одним банковским переводом

Я застегнула замок на жемчужной серьге и поймала в зеркале взгляд мужа. Костя застыл в дверях спальни с кружкой кофе, рискуя пролить его на светлый ламинат.
— Ты собираешься? — осторожно спросил он.
— Да. К твоей маме. На юбилей.
Костя всё-таки дрогнул, и пара темных капель полетела на пол.
— Ты пять лет у нее не была. Выдумывала командировки, мигрени, потопы. А сейчас вдруг решила поехать? Зачем?
Я повернулась к нему и улыбнулась.
— Хочу посмотреть на ее реакцию.
Мы ехали молча. На заднем сиденье лежал букет сортовых лилий и тяжелый пакет из парфюмерного бутика с дорогим флаконом. Костя всю дорогу косился на меня, пытаясь разгадать, что я задумала. Он искренне считал, что мы с его матерью, Тамарой Ильиничной, просто «не сошлись характерами». Мужчины вообще любят эту удобную формулировку — она избавляет от необходимости вникать в суть.
Дверь открыла сама именинница. Свежая укладка, нарядная блузка. Увидев меня, она на долю секунды окаменела, но тут же расплылась в приторной улыбке.
— Дашенька! Какая радость! А Костик говорил, один приедет.
Суета, хрусталь, фирменный холодец. Тамара Ильинична щебетала, подкладывала мне лучшие куски, нахваливала мое платье. Сплошной елей. Я спокойно ела, поддерживала светскую беседу и ждала. Когда допили первую бутылку вина и муж отвлекся на телефонный звонок, я аккуратно положила вилку на край тарелки.
— Тамара Ильинична, — голос звучал ровно, без вызова. — А помните день нашей свадьбы?
Свекровь напряглась, но улыбку удержала.
— Конечно, помню, Дашенька. Светлый был день.
— Вы тогда стояли на крыльце ресторана с тетей Галей. И сказали ей замечательную фразу: «Эта пиявка вцепилась в Костика из-за его квартиры и зарплаты. Пришла на всё готовое».
Костя, только что убравший телефон, поперхнулся минералкой. Свекровь пошла красными пятнами.
— Даша, ну что ты выдумываешь, — забормотала она, нервно теребя край скатерти. — Я не могла...
— Могли. А через год, на моем дне рождения, вы при всех гостях пожелали мне «наконец-то стать нормальной хозяйкой, а не просиживать юбку в офисе за копейки». И добавили, что бывшая Кости, Анечка, пекла потрясающие пироги.
— Даша, прекрати, праздник же, — Костя попытался взять меня за руку, но я мягко отодвинулась.
— Подожди, Кость. Это важно. Тамара Ильинична, вы каждый месяц получаете от сына двадцать пять тысяч. На дорогие таблетки, на коммуналку, на массажи. Летом он оплатил вам путевку в Кисловодск. Вы всегда хвалите его: вот, мол, какого успешного сына вырастила, не то что его никчемная жена.
Я достала телефон, разблокировала экран и положила его на стол.
— Костя, скажи маме, какая у тебя сейчас зарплата.
Он опустил глаза и тяжело вздохнул.
— Девяносто.
— А у меня?
— Триста двадцать.
Тамара Ильинична перестала дышать. Она переводила растерянный взгляд с сына на меня.
— Два года назад я стала финансовым директором в логистической компании, — спокойно продолжила я. — Моя зарплата в три с лишним раза больше Костиной. Ипотеку закрыла я. Машину мы поменяли на мои квартальные бонусы. И те двадцать пять тысяч, которые вы получаете каждый месяц, плюс ваш санаторий — это переводы с моего счета. Костя просто технически нажимает кнопку в приложении.
В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Я смотрела на женщину, которая годами вытирала об меня ноги, пытаясь указать мне мое место. Знаешь, я думала, что в этот момент почувствую триумф. А почувствовала только глухую усталость.
Свекровь закрыла лицо руками. Плечи в нарядной блузке мелко затряслись.
— Я боялась, — вдруг всхлипнула она, не отнимая рук от лица. — Ты была такая уверенная в себе, городская. Я всю жизнь на заводе в отделе кадров просидела. Костик — всё, что у меня есть. Моя единственная гордость. Я боялась, что ты его заберешь, переделаешь под себя, и я стану не нужна. Мне надо было сделать тебя плохой, понимаешь? Чтобы на твоем фоне самой казаться лучше.
Она подняла заплаканное лицо. Вся ее спесь слетела, осталась только испуганная пожилая женщина, запутавшаяся в собственной ревности.
— Мне стыдно, — прошептала она. — Каждый раз, когда Костик переводил деньги, я думала: вот, мой сын молодец. А это была ты. Я завтра же пойду в банк, переведу всё обратно... Я не буду брать.
— Не надо, — я покачала головой и придвинула к ней бумажную салфетку. — Мне не нужны ваши извинения и возвраты. Я приехала сегодня, чтобы вскрыть этот нарыв. Вы мать моего мужа, и мы будем вам помогать. Но больше никаких намеков. Никаких вздохов про Анечку. Никаких сказок про меркантильную невестку. Вы принимаете меня такой, какая я есть. Договорились?... читать полностью 

Как укоренить метельчатую гортензию летом.

Для черенкования подойдут молодые зелёные побеги длиной 15–20 см. Верхний срез делаем прямым, нижний — косым, листья укорачиваем наполовину.
На ночь черенки ставим в раствор стимулятора (Эпин, Циркон, HB-101). Затем высаживаем в контейнер с влажным песком, перлитом или вермикулитом, предварительно обработав основание Корневином.
Контейнер держим в полутени, регулярно проветриваем и опрыскиваем. Спустя 3–4 недели проверяем наличие корней. При успехе — высаживаем в грунт или кашпо, не забывая про притенение.

Родня зятя въехала на мою дачу как к себе домой. Выселяла их уже полиция

Когда я увидела на своей веранде чужую бабу в малиновом халате, я сначала даже не разозлилась. Я просто не поняла, что происходит.
Стою у калитки, в одной руке сумка с продуктами, в другой — пакет с рассадой, а на моей лавке сидит эта женщина, пьёт чай из моей чашки с синим ободком и командует мальчишке:
— Не бегай по грядкам! Там, кажется, хозяйское что-то посажено.
Хозяйское.
У меня в глазах потемнело.
На газоне двое незнакомых детей гоняли мяч, мяч летел прямо по моим бархатцам. Под яблоней какой-то лысоватый мужик в майке ковырялся в мангале, будто всю жизнь тут жил. А с крыльца мне навстречу уже шёл мой зять — Вадим. В шортах, босой, довольный, как человек, у которого всё отлично устроилось.
— О, Нина Петровна! — сказал он так, будто это я к нему в гости без звонка припёрлась. — А мы думали, вы только вечером будете.
— Это кто? — спросила я.
Он оглянулся через плечо, будто только сейчас вспомнил, что людей надо представить.
— А, это мои. Мама, папа, племянники. Из Ливен приехали. Лето, жара, сами понимаете. Я решил, чего им в городе париться? У вас тут хорошо.
У вас.
Сказано было так буднично, что до меня не сразу дошёл весь масштаб наглости.
— Ты решил? — переспросила я.
— Ну а что? Мы же семья.
Тут с веранды спустилась его мать. Грузная, с накрашенными губами, пахнущая сладкими духами так, что меня с дороги чуть не качнуло.
— Здравствуйте, — сказала она без тени смущения. — А мы уже обжились немного. Очень у вас, конечно, хорошо. Воздух, простор. Вадик правильно сделал, что нас позвал. В квартире-то у них повернуться негде.
Я поставила сумки на землю.
— Позвал — это прекрасно. А меня кто-нибудь спросить собирался?
Она моргнула так, будто я сказала что-то неуместное.
— А чего спрашивать? Свои ж люди.
Вот в этот момент я и поняла: они не приехали в гости. Они приехали как в своё.
Я прошла мимо них в дом.
На кухне был такой разгром, будто там не салат резали, а пережили небольшой переворот. Моя доска залита соком помидоров, мой нож валяется в раковине, на столе гора какой-то колбасы, пакеты, крошки, чьи-то чашки, кастрюля не на своём месте.
И моя дочь Оля, с красными щеками и испуганными глазами, торопливо строгает огурцы в таз.
— Мам…
Я даже не дала ей договорить.
— Ты знала?
Она сразу опустила голову. Вот за этот жест мне стало особенно горько. Когда ребёнок маленький — он так голову опускает, если вазу разбил. А ей уже тридцать два.
— Мам, они ненадолго, — пробормотала она. — Вадик сказал, что всё нормально, что ты не будешь против. Они правда всего на несколько дней. Ну, максимум на неделю.
— На неделю? — переспросила я.
Слово вышло тихим. И от этого, видно, ей стало ещё страшнее.
— Мам, ну что я должна была сделать? Это его родители…
— Позвонить мне, Оля. Просто взять телефон и позвонить. Пять секунд. «Мама, Вадим хочет привезти родню на твою дачу, ты согласна?» Вот что ты должна была сделать.
Она молчала.
В этот момент на кухню сунулся Вадим. Живот вперёд, улыбка до ушей.
— Ну что, девчонки, как там с закуской? Николай Степанович уже уголь разжёг. Нина Петровна, вы мяска-то привезли? А то народу оказалось больше, чем думали.
Я посмотрела на него и вдруг очень ясно поняла: он не просто хам. Он давно всё про меня решил. Что я покряхчу, повозмущаюсь, а потом пойду мыть огурцы, накрывать на стол и кормить его родню. Как всегда.
Я ничего не сказала. Не потому, что смирилась. Просто в тот момент я была слишком зла для крика.
Вечер был мерзкий.... читать полностью 

Скандальная свадьба: 60-летний свекор женится на вдове своего сына

— Свекор невестку обесчестил! На старости лет срам-то какой! Тьфу, бесстыжая!
Голос бабы Шуры, дребезжащий и ржавый, как старая пила, перекрывал даже гул лесопилки на окраине Таежного. Старухи на лавке у почты замерли, как стервятники, провожая взглядами спину Полины.
Полина поправила воротник драпового пальто. Снег, мелкий, колючий, сек по лицу, но она не опускала голову. Шаг. Еще шаг. Главное — держать спину ровно. Пусть подавятся своей злобой.
Они не знали, что значит жить в аду. Никто в этом чертовом поселке не хотел замечать ее ада целых двадцать лет.
Полина помнила свой первый день в этом доме. Ей девятнадцать, в руках торт «Сказка», в глазах — глупая надежда на большое женское счастье. Слава тогда казался орлом: широкие плечи, уверенный взгляд, дембельский альбом под мышкой. А его отец, Григорий Ильич, встретил их на пороге сурово. Смерил худенькую Полину взглядом из-под густых бровей, буркнул: «Сквозняком сдует» и ушел колоть дрова.
«Сдувать» Полину начал Слава. Первый раз он ударил ее через полгода после свадьбы. За пересоленный суп. Она помнила вкус собственной крови на губах и звон в ушах. И помнила, как в кухню влетел Григорий Ильич. Огромный, пропахший соляркой и морозом. Он сгреб сына за грудки так, что затрещала рубашка, и впечатал в стену.
— Еще раз тронешь девку, — прохрипел свекор, и в его голосе лязгнул металл, — я тебя своими руками в тайге закопаю. Понял?
Слава тогда струсил. Но пить не бросил. Водка жрала его изнутри год за годом, превращая некогда видного парня в одутловатое, вечно агрессивное животное. Он выносил из дома вещи, пропивал зарплату, орал дурниной по ночам. Полине некуда было идти — детдомовская. Она прятала синяки под водолазками с высоким горлом и училась быть незаметной. Сливаться с обоями. Не дышать.
А Григорий Ильич дышал за нее.
Он молча чинил выбитые пьяным сыном двери. Покупал Полине теплые сапоги, когда Слава пропил ее зарплату. Вечерами, когда упырь засыпал в пьяном угаре на диване, Григорий ставил перед ней кружку горячего чая с чабрецом. Их пальцы иногда случайно соприкасались на горячем фаянсе, и Полина чувствовала, как вздрагивает рука этого большого, сильного мужика.
Он никогда не смотрел на нее сально. В его взгляде была глухая, зажатая в тиски мужская тоска. Тоска человека, который понимает: это жена сына. Чужая. Запретная. Табу. И Полина привыкла к этому молчаливому щиту. Она стирала его рабочие робы, готовила ему обеды на смену, и только рядом с ним чувствовала, что все еще жива.... ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ