Самое интересное из сети

– Да... Не видел ты ее давно, Дим. Сдала она очень. Понимаешь, иногда и не понимает, что делает. Деменция это называется. А Златочка у тебя ... В общем, семья у нее благородная, как бы не забрезговали. Вот и подумали ... Ведь ненадолго мы ее к Вале, только на ваш приезд. – Злата, мам, – обычная. Простая и добрая. И родители такие же, – Дмитрий вздохнул, – А бабушку не трогайте! И так она ничего почти не видит, зачем ей в другое место? – Так ить... Я предположила просто. Она же... Ну, да ладно, как скажешь. В родне у невестки Зинаиды были только доктора наук, музейные работники, банкиры и бизнесмены. Свадьбу играли в Питерском ресторане и совсем не так, как гуляют у них в селе. Все чинно, благородно, с приглашенным певцом с оперным голосом. Хотя весело было. Оказалось, что ни такие уж эти доктора наук и чванливые. Все участвовали в играх и конкурсах, устраиваемых весёлым ведущим в белой шляпе, все танцевали и пели. Наверное, слишком скромно вели себя там как раз они с мужем и семья Валентины, старшей дочери. На свадьбу приезжали они все вместе. Чуть раскрепостилась Катюшка, дочка Вали, когда затянул её в весёлый свадебный процесс молодой родственник невестки. А когда ехали обратно, в поезде, рассказала, что спрашивал он – почему ее родня такая важная, почему не веселятся, отказываются от игр и танцев? Это они-то важные? Да какие они важные! Робость и страх перед такой питерской новой родней сделала их сдержанными и замкнутыми. Все казалось, что и наряды у них не те, и вести себя они не умеют. Деревенщина, в общем. И чтоб не так заметно было это, надо было вести себя потише. Вот они и старались. – Ты там цигарки-то вокруг себя не бросай, – наставляла в дороге Зинаида мужа. – Ага! В карман буду складывать, – огрызался он. Жена уже надоела этими нотациями, намеками на то, что опозорятся они перед новым семейством и сына своего опозорят. "Лучше б уж без нас праздновали", – думал он. Ехать никуда не хотел. И, хоть и злился на жену, на излишнюю её озабоченность, но переживал и сам. Чего они ... считай, из калош не вылезают, а тут ... Питер, ресторан и такие вот родственнички. Ну, Димка! Не мог жену попроще найти! Но все прошло очень хорошо. Кажется. Поначалу робели. Пока ЗАГС, пока мало знакомы... А потом, в ресторане, к Николаю подошёл сват, статный, добродушный, с большим животом профессор. – А давайте-ка, жахнем, Николай, вдвоем. За молодых уж пили, а мы – за нас с вами. Чтоб жить нам, да за них радоваться. А ещё, чтоб на рыбалку когда-нибудь вместе съездить. Дима говорил, что Вы тоже рыбак. И разговорились. Оказалось, сват сам из сибирской деревни, и сейчас туда ездит – родня там. И с такой любовью о родине своей он рассказывал... Говорил, что завидует Николаю, завидует тому, что живут они в деревне. А тут и сватья подошла, Инесса Павловна – музейный работник. Прическа модная, шпильки. Петербурженка! Где уж Зинаиде его на каблуки – а ведь почти ровесницы. Но сватья быстро разговорила женщин, и Зину, и Валентину – о чем-то о женском – о родах да о детях. И так по-бабски, по-простому о себе рассказывала, что и Зина расслабилась, заговорила бойко, как она умеет. – А мы Димку-то и не чаяли заиметь. Врачи сказали, не будет больше детей. Думали одна вот Валюха и останется. А хвать – думала уж это самое, кончилось мое женское, а оно, оказалось – вон сидит, – рассказывала Зина, показывая на сына. – А мы сами виноваты, что Злата одна и поздняя. Веню за границу отправляли, а я вдруг – беременная. Куда? Вот и сделала тогда аборт. В молодости-то чего – все кажется, что много времени впереди, не до детей. Кандидатская у меня... Ох, и жалела я потом. Пятнадцать лет лечилась, сходила с ума. Нянчилась с котятами и щенками. И серела, когда видела ровесниц с колясками, с детьми подрастающими. А мама моя ещё больше от боли серела. Это она ж тогда с врачами договаривалась о прерывании. Так в беременность потом – не ходила, летала... Вот и Злата у нас такая, воздушная, – сватья посмотрела с любовью на дочь. И было это два года назад. И в гости тогда, к себе в деревню, они всех звали. Как не звать? Но так уж вышло, что молодые с тех пор к ним не приезжали. То у них Таиланд, то Куба... И пусть. Лишь бы меж собой жили хорошо. Они и жили. Квартиру купили сразу. Опять же родители Златы помогли и ни слова им не сказали, что мол – давайте, давайте... помогите деньгами и вы... Интеллигентные... Зато, когда продали по осени свиней, помогли Николай с Зинаидой детям деньгами на мебель. Дети отказывались, пока Зинаида не сказала, что обидится. А тут вдруг недавно Дима сообщил – приедут в гости. Да не на пару дней, а аж на неделю, а то и больше. И все у них будут впервые. – Мам, а если мы и родителей возьмём? Вениамин Борисыч так в деревню хочет... Говорит, звали вы. Да и Инесса Павловна – не против. Вы как, примете такую толпу? – Так место-то есть, Дим. Вы тогда – в низкой комнатке..., – как-то не подумав ответила тогда Зинаида, – А родители в спальне. А мы с отцом – на диван перейдем. После звонка Зинаида так и присела на своей кухне, а потом и вовсе вышла отдышаться от такой новости. А чего тут смотреть-то после Таиланда? Дорога – и та неасфальтированна. Да и двор у них простой совсем. Не в плитке, как делают сейчас многие, не со скамейками ковкой и деревом точеными, а простой – травка, тропинки со свисающими на них ветками яблонь, да обтесанное бревно на поленьях. А рядом с сараем – навозная куча, хоть и прикрытая, но мух не обманешь. В Питере ночевали они у сватов. Кухню сватов Зина не забудет. Разве это кухня? Светлое все, никелем блестит, ящики сами закрываются, только толкни. А сватья жужжит какими-то кухонными машинками, летает по кухне, только кнопки жмёт. – Давайте помогу, хоть посуду... – Зачем? Вот посудомойка же есть... И все легко, быстро и как-то даже весело. А ее кухня... Она вернулась в дом, огляделась. Нет, конечно, и ее хозяйство запущено никогда не было. Вон и воду провели они. Кухня начиналась сразу после сеней. В общем, и прихожая, с вешалками и обувью, и кухня – комната одна. Обещали протянуть им в село газ. Но пока кормили обещаниями, поэтому ремонт не затевали они давненько. Думали, вот как газ проведут... Да и печка давно не белена, тоже – газ ведь скоро. Но газ оставался – в проектах. На плите большая кастрюля –для свиней. Варила Зина им тут же, где и себе, чтоб меньше тратить привозного газа. Мебель разношёрстная, тут шкафы под рыжее дерево, а тут сервант полированный. Вон дверца шкафа на одной петле болтается давно. На подоконнике – герань и алоэ в разномастных горшках. А посреди кухни, у печи – большой пластмассовый таз, а рядом, на табуретке, ведро с теплой водой. Здесь только что обмывали бабушку, мать Зины. Хоть ванна в доме и была, но залезать туда мать уже не могла по своей немощности, боялась. Вот и мыли её у печки в тазу. И аккуратно, вроде, все на её кухне, с салфетками вязаными на серванте ... И покрасит она, приберет все перед приездом родни, и клееночку постелет на стол свежую. Да, уж постарается. Но разве будет ее кухня хоть чуточку похожа на ту, на их городскую кухню – светлую, современную, с выходом на лоджию и с многоступенчатой стойкой для цветов? И начались для Зины дни подготовки. За эти суетные дни успела поругаться она с Николаем, с Валентиной и поворчать на мать. Ей все было не так. Задёргала она мужа, по жизни человека степенного и медлительного, он даже раскричался. Измучила просьбами о помощи и напоминаниями дочь так, что та начала бросать трубку. Обидела мать, и та теперь ходила по стеночке и к ней с просьбами не обращалась. Зину это раздражало больше всего. Мать старела. И случались у нее помутнения. Вот вчера взяла ведро и начала в него собирать зелёные ещё яблоки. Хорошо хоть Зина вовремя заметила. А потом с этим почти пустым ведром мать долго ходила по двору. Просто туда-сюда. Пока не устала. С трудом зашла на крыльцо и отправилась в постель. Такое случалось не часто. В другое время мать была в полном разуме. Зинаида переживала в ожидании гостей. А если мать и при них начнет такие выкрутасы? Вот никому ничего не надо, и только она крутится, как белка в колесе. Послезавтра уже ждали гостей. И тут звонит Инесса Павловна. – Зина! Мы приедем, но ночевать у вас не будем. Мы дачный домик сняли в Ковалевке, недалеко от вас. Мы там, ну а дети уж – у вас... Так что Вы там не переживайте.... Зинаиде стало стыдно. Неужели Димка доложил о том, как чрезмерно суетится она? – Да что Вы! Зачем же домик? Мы вас так ждём, всех ждём... – Но нам так удобнее будет. Днем-то у вас, Веня вон удочки уже крутит, мужчины на рыбалку пусть... Но ... так удобнее. Зинаида повозмущалась для приличия, но была рада. Вот, что значит – интеллигентные... И вот – день приезда. На кухне все перекрашено, очищено, забор починен, навоз убран, в прибранном дворике аккуратные штабеля колотых дров, и даже горшки под цветами на подоконниках – новые. Зина – в хлопотах, стол – накрыт. Бабуля переодета во все чистое, направлена в свою комнату. – Мам, ты уж без дела-то не вылезай. Посиди тут. Гости ведь. К их дому подкатила иномарка. Злата бросилась обнимать свекра, а Зинаида переживала – дух у мужа прокуренный, мужской, какой бывает у сельских мужиков его возраста. И ничем этот дух не смоешь, хоть сто раз обмывайся. – А где же бабуля? – Димка искал глазами бабушку, они, когда-то, были неразлучны. – В доме она, прилегла. Самочувствие плохое, – махнула рукой на дом Зинаида, – Дай обниму, сынок. Они зашли. На столе, на голубой в цветочек клеенке, сияют тарелки, огурчики, сало нарезано розовыми ломтями, круглый хлеб, запотевшая бутылка водки. И возле всей этой благодати чинно и торжественно сидела бабушка. Беззубым ртом она жевала сало. Но сало не поддавалось. – О! – громко пропел Вениамин Игоревич, – А вот и глава семейства! Глава семейства решила, что требуется что-то ответить, но мешало сало во рту. Тогда она подставила ладонь и начала сало выплевывать. Но, видимо, оно повисло на единственном оставшемся зубе и никак не падало, висело из беззубого её рта. Ей и самой было неловко, она то пыталась схватить сало обратно ртом, то наклонялась над ладонью. – Мама! Я ж просила! – раздражительно пропела Зинаида, закрыла мать и помогла избавиться от висевшего изо рта разжеванного недоразумения. – Ой, а я однажды в походе вот так кусок мяса глотал. Подбросил и решил поймать ртом. Короче, еле спасли меня тогда..., – Вениамин разряжал атмосферу. Старую мать Зина увела в комнату, пошипела на неё со злостью. Все сели за стол. – А бабушку разве не позовём? – спрашивала Инесса – Нет-нет, она прилегла, – махала рукой Зинаида. И так все было хорошо! Поели, выпили. Но вскоре Дима вывел из комнаты бабушку, усадил за стол. – Дорогие наши. Надо чтоб все сразу слышали, вот и ..., – он подошёл к Злате, она цвела в улыбке, но глаза – серьезные, – Мы ждём ребенка. В общем, ждём... За столом было ещё тихо. И тут бабуля четко произнесла: – Афанасий родится! – Мам, да какой Афанасий! – с укором рыкнула на неё Зина. Все встрепенулись, обнимались и поздравляли ребят. Выпили за здоровье Златы и малыша. Долго обсуждали – что можно и нельзя беременным. А потом мужики пошли смотреть места для рыбалки, а женщины ходили по огороду и двору. Инесса приметили Муську и была счастлива. – Ой! Как же я кошек люблю! А потом сели на длинную скамью на поленцах – Муська на коленях новой знакомой. – Хорошо как у вас! Так надоели эти заасфальтированные, заложенные плиткой дворы, а у вас – травка, тропинки. Такое все настоящее. И ветки эти над забором свисающие... Есть что-то чеховское во всем этом. И дышится легко, – щурилась на заходящее солнце Инесса. – Да что у нас! Вот у вас в квартирах красиво, – Зинаида не понимала, что тут может нравиться. – У нас? У нас однотипно. И нет такой благодати. Думаю, вы тут так привыкли, что и не замечаете... – А где же бабушка? – хватилась Злата, – Почему бы ей с нами не посидеть, тепло ведь. И не успела Зина хватиться, как ее невестка метнулась в дом, и уже через минуту вывела мать. Бабушку тоже посадили на скамью. А Зинаида запереживала. Чего сейчас мать отчебучит? Мать, порой, любила сидя на этой скамье с матерком частушку затянуть. – Мама посидит, а мы пойдёмте по селу прогуляемся. Покажу вам, что да как... Инесса согласилась, а Злата задержалась чуток. – А Вы с детства тут живёте? – спросила Злата старушку. – С рождения, милочка, с рождения. Родители мои этот дом построили. До войны ешшо. – Ух ты! А расскажете потом, ладно? Интересно так... – Расскажу. Чего не рассказать-то? Злата побежала догонять мать и свекровь. Они встретили гусей. Гуси шли дружно, мерно покачиваясь, осторожно ступая красными своими лапками. Для городских – впечатление. – Вот помню таких гусей видела в детстве, лагере. Как многое остаётся неизменным, как вот эти гуси, идущие по земле, – философствовала Инесса. Ночевали сваты все же у них. Потому что Николай с Вениамином перебрали, засидевшись до темна. Инесса уснула быстро. А сын и Злата убежали к Димкиным друзьям. Зинаида полежала, пока не улеглись мужчины. Она устала очень, но потом долго убирала и мыла кухню, чтоб утром все встали к убранному столу. Проснулась неожиданно, от испуга. Стряхнула сон, казалось – только что уснула. Мать ночью пробиралась в туалет, задела кастрюли на столе. Потому что ведро, которое Зинаида ей ставила на ночь, на этот раз дочь не поставила – постеснялась гостей. Грохот разбудил всех. Она отвела мать в туалет, а там тихонько ворчала. – Ты дашь нам покой или нет? То одно, то другое у тебя... Сколько можно нервы мои трепать! – она тряхнула мать за руку. Вот никогда так не делала, а тут – видать от усталости. И опять – только забылась Зинаида сном, как зазвенел будильник – это мужчины собрались на рыбалку. Но встать смог только Дима. Он безуспешно потолкал отца и тестя, и опять завалился спать – рыбалка откладывалась. Зина больше не уснула. Она проснулась и пошла на кухню. Нужно было провести процедуры матери, а ещё растворить и напечь блинов. Она уже была раздражена, с матерью не разговаривала. После завтрака сваты уехали на снятую ими дачу. Дмитрий опять завалился спать, а Злата ходила за ней хвостиком. С интересом наблюдала – как доится корова, сама помогала варить корм свиньям и даже сама собралась их кормить. – Ой, интересно все тут у вас как! Здорово! Зинаида улыбалась. Как боялась она, что городская невестка нос начнет воротить. Но все было неплохо. Лицо у Златы нежное, розовое с припухлым ртом. Загореть бы ей чуток. Конечно, у Зины сейчас все было выбелено и вычищено, убрано лишнее. Наверняка, многое тут, невестке бы не понравилось, но пока все было хорошо. Зинаида не расслаблялась, все ещё с тревогой переживала присутствие невестки. Мало ли, где можно перед ней опростоволоситься... И вот вбежала Злата в дом – глаза по пятаку: – Мама, там бабушка плачет! Зинаида вышла. Около калитки стояла мать, плакала. – Мам, ты чего это? Старушка посмотрела на неё испуганно. – Что Вы, что Вы, бабушка, – Злата была очень озабочена, на лбу – складка. Она взяла ее нежно под руку, направилась домой. Зина шла следом. Вот оно – мать-то её и подведёт. Наговорит сейчас из-за слабоумия своего, что обижают её тут, и прослывет она перед невесткой злыдней. Полдня Злата провела возле бабушки. То она что-то рассказывала старушке, то мать – ей. Она утирала ей слёзы от воспоминаний, провожала в туалет, кормила. Приехали ближе к вечеру сваты. – Злат, отдохни. Чего ты возле бабки-то все? Сходили бы куда с Димой, – говорила Зина. – А мы вечером сходим. Сейчас он там с отцами в сарае. А бабушка так интересно рассказывает! – Пусть! – махала рукой Инесса, – Мои родители рано умерли, а Венины – далеко. Ей всегда не хватало бабушки, наверное. Вечером, когда родители уже уехали на дачу, Злата с Димой, вернувшись с прогулки, застали обмывание бабушки. Правда мыла её Зина в тазике в ванной, а не на кухне. С матерью она почти не разговаривала. – А почему не в ванне, почему в тазу? – интересовалась Злата. – Ох, Златочка! Забираться туда – проблема ей, а выбираться...ещё хуже. – Значит нужна душевая кабина! – твердо сказала невестка. – Хорошо бы, – развела руками Зинаида. Утром все, кроме Зинаиды, отправились на рыбалку. Зинаиде не до того. Хозяйство, кухня... – Так нечестно. Мы – отдыхать, а Вы опять – на хозяйстве, – вздыхала Злата. – Да я привычная. Да и бабушку не оставишь уже. Езжайте... Через пять дней, родители уехали в Питер, а Злата с Димой остались погостить ещё. Прощались трогательно, обнимались и плакали. Достались объятия и Муське. Инесса даже хотела ее забрать с собой, но общим обсуждением приняли решение, что в Питер поедет котенок с первого же ее помета. А Злата так быстро освоилась, что уж взяла на себя и птицу, и поросят. Доить вот только не умела. Димка гонял с отцом сдавать молоко, а они били масло, делали сметану и сыр. – Аай, – Злата вбежала в дом, держась за запястье, из которого сочилась кровь, – Ай-ай! – Что случилось, Злата? – Меня Фенька укусила, свинья такая! – Ох! Ох! – запричитала Зина, – Вот говорю тебе: сама я! Как же так-то? – Я думала, она добрая. Гладить начала по загривку, а она... – Так она ела в это время что ли? – Да! – Да разве можно? Она ж и тебя в этот момент съесть готова! Может в больницу? Благо – укус был неглубокий. Злата придумала, что Зина будет вести мастер-классы по деревенской выпечке пирожков и хлеба. И тут подключилась бабушка. Оказалось, что и она помнит свои старые рецепты – все опробовали. И злость Зинаиды на мать уходила, таяла от доброго отношения к ней невестки. – А Вы знали, что бабушка красилась хной в молодости? – Нет. Это она тебе сказала? – Ага! И ещё иглоукалывание губ делала, ботокс почти. – Что? Это как? – Также, как и сейчас. Только в спирт иголку опускали они и тыкали себе в губы, чтоб они краснее и пышнее были. – О Господи! – Зинаида и не знала таких подробностей о матери. – А сколько она рассказывает о годах военных, о голоде... о том, как братики её умирали... Мурашки..., – глаза Златы наполнялись слезами. – Да, натерпелась мать, – уже плакала и Зина. Денёчки эти, хоть и были хлопотны, но Зина запомнит их надолго. Городская ее невестка стала такой родной за эти дни. И главное – совсем не брезговала её матерью, относилась ко всему с пониманием, помогала. – Нет, ты посмотри! Опять прямо в калошах улеглась на кровать! Да что ты с ней делать будешь! Ведь только постелила свежее белье! – хлопала по бокам руками Зинаида. – Давайте я сменю. В стирку брошу. А бабушку чего ругать? Она разве была неряхой? – Ну, что ты! Ещё та чистюля! Меня знаешь как гоняла из-за этой чистоты! – Вот видите, значит это от того, что в мозгах что-то от возраста. И тут уж криком не поможешь. – Верно..., – вздыхала Зина. – А мы ведь и правда решили с Димой: ели сын будет, Афанасием назовем, как отца Вашего. Что-то много Зина в последние дни плачет. И слёзы эти не огорчают совсем... Утром, когда мать сидела за столом, Зина чистила картошку, Дима с отцом чинили сарай во дворе, а Злата собирала ягоды на варенье, она увидела в окно, как к дому подъехала специализированная машина с надписями. Выпрыгнули два паренька, переговорили с вышедшим навстречу им сыном и начали что-то заносить в дом. – Мам! Сейчас начнут устанавливать душевую кабинку вам. Не переживай, все продумано, обсуждено и оплачено. Злата улыбалась, бабуля поглядывала озадаченно. – Это из-за меня че-ли? – Это для тебя, мам. Зинаида продолжала чистить картошку, а запястьем утирала набегающие слёзы. Как же смогла она вырастить такого вот сына? Как же ошибалась она, боясь городской своей родни... Сзади подошла мать, положила руку ей на плечо. – Не плачь, дочка... – Ма, – она бросила нож и уткнулась в плечо матери, – Ты уж прости меня. – Да что ты, что ты... Зиночка! Работники закончили. Рядом с ванной засияла стеклом и пластиком голубая душевая кабина со специальным стульчиков для бабули. Димка демонстрировал теплый гнущийся душ и его меняющиеся функции. Николай улыбался во весь рот. – Ну, а второй сюрприз? Ты говорил два сюрприза! – спросил отец. – Ага! Второй сюрприз во дворе. Это уже от родителей Златы. Пошли, бабуль. Они вышли во двор. Обернутая в полиэтилен и картон, у крыльца стояла инвалидная коляска. Мужчины начали распаковывать, собирать. – Теперь вы можете гулять с бабушкой далеко, хоть по всему селу, – улыбалась Злата. Но пока бабушку покатали по двору. Она привыкала. Николай смотрел на сына, не его жену. На то, как катают они его старую тещу. Он курил на крыльце и тихое умиротворение обнимало его. Дым сигаретки долго не таял над ним. Пепел он стряхивал аккуратно в голубую пепельницу, но заскорузлые пальцы почему-то дрожали. Плакать было не по-мужски. А в последний день на рыбалку пошли все, вместе с приехавшей в гости семьёй Валентины. И бабушка тоже поехала на новом своем транспорте. День был хороший, небо без единого облачка. Молодежь и отец с интересом рыбачили. Муж Валентины в стороне разводил огонь на шашлыки. Мама дремала на откинутой спинке коляски, а Зинаида сидела на одеяле рядом с матерью. На воду против солнца смотреть было больно. Она сейчас никуда не спешила. Все дорогие сердцу люди были здесь. Здесь была и мама. И совсем не мешала, а наоборот привносила какой-то покой. Завтра уже уезжали сын с женой. Так жаль... Вот бы всегда так – рядом. Она чувствовала, что устала, но усталость эта была тихой. И Зина закрывала глаза. Наваливалась на неё шуршащая, стрекочущая, поплёскивающая мелкой волной тишина и заволакивала сознание полупрозрачной дрёмой. А сквозь эту дрёму видела и помнила она всё. Спать было нельзя. Надо же было запомнить этот фрагмент навалившегося счастья, эти минуты покойного отдохновения, гармонии с миром. Счастья, когда все рядом, когда жива мама, и когда река тихо течет куда-то в свое и их будущее. Автор: Рассеянный хореограф.

Начальник колонии каждый день вызывал новенькую заключенную в свой кабинет и закрывал дверь.

Пашка спрятался за чужой машиной. На ней навалило столько снега, что его не было видно, только тень предательски падала вперед серо–сизой палочкой с кругляшом–шапкой, худенькая Пашина тень. — Да вижу я тебя, выходи и подались ужо! — ворчливо крикнул дед, погладил заиндевевшие на морозе усы. Они были белые, и брови были белые, и волосы, что высовывались из–под охотничьей ушанки. Немудрено, мороз на улице, январь. — Не хочу. Я тут постою, ты сам сходи! — пискнул Пашенька, заметался в своем укрытии, что только под машину не залез, как котенок. — А процедуры кому будут делать? Мне что ли? Нет, брат, ты снег ел, тебе и отдуваться. А ну марш вперед! Где тут у вас эти самые процедуры делаются? — рявкнул дед. Какой–то парень в укороченных джинсиках и курточке по пояс шарахнулся от его громогласного рыка, поскользнулся. Степан Михайлович ловко подхватил паренька за локоть, приподнял, потом аккуратно поставил на снег. — Осторожней, гражданин. Скользко, — отряхнул он шарф прохожего. — Чего вы кинулись–то? Я не кусачий! Дед Степан и правда был не кусачий, он просто в первый раз сегодня вел внука в поликлинику. Мальчишка простыл, прописали какие–то процедуры, чем–то дышать, что–то там прогревать. Дед в этом не разбирался, потому как к врачам не обращался, до себя их не допускал, лечился медом, ну или народным средством, «горькой», и то для растирочки, внутрь ничего крепче чая да компота не принимал. И Пашку он бы сам на ноги поставил, вылечил, но дочка уперлась, нет, мол, надо по науке, а то, говорит, «выльется всё в бронхит». Да с роду у деда Степана этих бронхитов не было, и у Павлика не будет, если с умом подходить. — Значится, по науке надо? — возмущался дед, напяливая валенки и нащупывая на полке свою шапку. — Значит, на процедуры мальца гонять надобно тебе, да?! А что мороз на улице, что надышится он холодом, это как? — Валенки возмущенно затопали по паркету. — Не надышится. Если быстро пойдете, то ничего не станется с вами. Повяжи ему шарф повыше. Вот так! — Тоня притянула к себе сына, осторожно, чтобы не задеть свой большой, беременный живот, наклонилась, подняла шерстяной колючий шарфик Пашке чуть ли не до лба. Мальчишка заерзал, замотал головой. — Чешется! Ну противно же, мама! — запротестовал он, сорвал удавку с лица. — Вот видишь, чешется у него! — поддержал Степан. — Оставь мальца дома, лучше будет! — Не будет, папа. Доктор велела не прерывать процедуры, значит, не прерывать, — безапелляционно затянула опять шарф Антонина, развернула сына лицом к двери, подтолкнула к Степану Михайловичу. Беременная дочка боялась сегодня выходить на улицу. Слишком скользко, слишком снежно, слишком большой срок. Муж её, Анатолий, был в командировке, помочь никак не мог, пришлось вызвать деда. Тот приехал рано, часов в шесть, снял в прихожей свои тяжелые, с черными галошами валенки, долго топтался перед зеркалом, прилаживая усы, потом долго грел руки под водой, стоя в темной ванной, на цыпочках пробрался на кухню, где Тоня, мучимая изжогой и бессонницей, стряпала завтрак. Поели. Дочка разбудила Пашу. Тот, заспанный, осиплый, поплелся в туалет, потом увидел в прихожей валенки, замер, то ли испуганно, то ли восхищенно глядя на них, такие они казались ему огромные, просто великанские. — Ма! — наконец просипел он. — Это зачем? Чьи это? Это ты себе купи… Не договорил, закашлялся. Тоня не сказала вчера мальчику, что приедет дедушка, хотела сделать сюрприз. Получилось! Уже через секунду Пашка висел на могучей шее деда, а тот крутился вокруг себя так, что ноги мальчишки поднимались вверх почти горизонтально. — Стойте! Побьете мне всё тут! — крикнула Тоня, обняла свой живот, прикрытый необъятным халатом. — Паша, иди кашу есть. Сегодня с дедом пойдете, я дома побуду. — А я думал, мы с дедушкой поиграем, а уж завтра сходим… — вздохнул полный разочарования паренек. — И кашу я не хочу. Она склизкая. — Это какая ж склизкая? — потряс усами дед. — Да ты просто не умеешь ее есть! Тонька, давай, что у тебя там есть: курага, изюм, еще чего… — Тут мужчина задумался. — Орехи, во! — Па, он всё равно не будет. Никак он не ест, говорит, что всё «бе», — махнула рукой Тонька. — Ну, ты скажи, где лежит, сама иди, приляг, намаялась, я же вижу. А мы тут сами поколдуем, — осторожно развернул дочку лицом к комнате Степан Михайлович. Женщина выставила из шкафчика банки с сухофруктами, пожала плечами и ушла. Она не слышала, как дед рассказывал Паше про гурьевскую кашу, да как они ее на флоте готовили из чего придется. «И была она, Пашка, самая вкусная на свете, каша эта. Ты сыпь, сыпь изюмчику–то, вот…» — закончил Степан Михайлович свой рассказ, уселся намазывать маслом внуку бутерброд. Пока Паша ел, дед всё смотрел через запотевшее стекло на висевший снаружи градусник. Минус восемнадцать, никак не спадает мороз. Плохо… И вот он уже стоит в своих валенках в прихожей, Паша тоже оделся, терпит дискомфорт в ненавистном шарфе, мается. — Ну, идите уже, — Тоня распахнула дверь. Она почти задремала, когда сын завтракал, но малыш в животе толкнулся, она проснулась. Теперь промыкается до вечера. Никак не идет сон… — Тонь, одумаешься ты али нет? — последний раз спросил Степан, но Антонина отрицательно покачала головой, показала пальцем на улицу. — Ну и ладно. Пойдем, Пашка! — пошевелив недовольно усами, сказал мужчина. — И будем героями. Жена, Людочка, велела ему с дочкой не спорить, не ровен час, родит раньше срока, а виноватым останется Степан Михайлович… Где поликлиника, мужчина не знал, но надеялся на Павлика. Тоня объясняла, куда идти, но как–то путано и невнятно, схему какую–то нарисовала, но Степан Михайлович ее оставил на кухонном столе. Да и ладно. Паша, конечно, дороги не помнил, всегда шел за матерью, глядя себе под ноги и страдая от предвкушения ненавистных процедур. Тогда дед стал расспрашивать прохожих. Кто–то отмахивался, спешил, не хотел раскрывать рта на морозе, кто–то пожимал плечами, мол, не местный я, откуда мне знать. Но нашлась добрая душа, молодая женщина с красным лицом и слезами на глазах. Она давно тут живет, район знает, вот, идет пешком с работы, потому что дороги совсем засыпало, автобусы не ходят. — Вам вон туда нужно! — быстро вытянула она вперед руку, зачем–то сняв с нее варежку. — Там, после кирпичного дома, ну красного, видите, вам нужно повернуть направо, обойти стройку. Осторожно, там колдобины. А дальше по прямой, трехэтажное здание розовое — это и есть поликлиника. Я знаю, у меня там мама работает. — Спасибо вам огромное! — поклонился Степан Михайлович, щелкнул пятками. Вышло неловко, но женщина улыбнулась как будто радостно. — Паша, пойдем! Он взял внука за руку, поволок дальше. Потом Павлик опять отстал, спрятался, Степан нашел его, взвалил себе на плечи, понес. Паше так передвигаться было очень интересно и даже тепло. Огромные дедовы рукавицы грели ноги, точно печки, а с высоты было видно и дворы, и дорожки, и свет в окнах первых этажей, и даже сами люстры, что этот свет лили на стоящие под ними столы. Павлик крутил головой, зачарованно рассматривал всё вокруг, а Степан Михайлович вышагивал ловко, уверенно, только иногда веля внуку не скидывать вперед ушанку. Скоро впереди замаячило розовое здание, все окошки в нем горели противным белым светом. Такой свет Степан Михайлович не любил. Казенный он какой–то, операционный, холодный и бесчувственный. То ли дело, когда костер или свечка горит, — вот это душевно, это располагает… Поликлиника была расположена в низинке, спускаться туда нужно было по лестнице. Все ступеньки занесены снегом, только тонкая тропиночка змейкой уходит вниз, там и шагнуть–то Степану Михайловичу в его валенках неудобно. — Да… Дела… — покачал головой мужчина, снял с плеч Пашу. — И как же вы тут ходите? Надо ж всё чистить! — А тут всегда так. Мы осторожно, мама за перила держится, но не всегда, достать трудно. А я иногда между прутиками забора протискиваюсь и с горки съезжаю. Но это раньше так было, а сейчас большой стал, не пролезаю, — с досадой вздохнул Павлик. — Осторожненько, говоришь? — цыкнул, скосив набок губы, Степан, подхватил внука, легко перевалил его через невысокий заборчик, велел съезжать, тем более что горочка там была уже укатана. А сам стал спускаться по лестнице. — Ну тут что… — рассуждал он. — Лопата, с железным чтоб черпалом… Да. Ну лед поддолбить, а там счистим. Далее… Песок. А где тут у них песок? А вон стоит. Лады… Лады… А то ходят женщины, такие, как Тонька, в положении, пойдут, ну куда это годится?! Паша ждал деда внизу, потом вместе пошли к дверям, но тут им наперерез кинулась какая–то женщина с авоськами, кинулась, почти уже опередила, но тут поскользнулась и со всего маху нырнула пингвинчиком вперед, растянулась, раскинув руки и охая. Авоськи ударились об обледенелый асфальт, в них что–то звякнуло. По снегу расплылось кроваво–красное пятно, запахло вареньем. — Брусничное… — выдохнула женщина. — Жалко. Она всхлипнула, стала кое–как подниматься. Паша испуганно отступил, боясь вляпаться в сахарную жижу, а Степан Михайлович наоборот, кинулся поднимать несчастную, подхватил ее под подмышки, рыкнул как лев, поставил женщину на ноги. — Ну зачем бежать?! — строго сказал он, отряхивая ее от снега, как ребенка. — Зима. Лед везде, не убрано совсем, а вы бежите. Да и вон сумок накрутили, как на званый пир! Ну чего у вас там? Давайте донесу остатки. Паша! Дай даме руку, а я сумки возьму. Ну! Они потащились к ступенькам, поднялись, подошли к двери. Женщина охала, прихрамывая, сетовала на что–то. — Ну что вы там причитаете? Сами живы остались, вот это хорошо! — распахнул перед ней двери Степан Михайлович. — Да как же хорошо? — всхлипнула дама. — Всё там, на снегу осталось. А у меня ж сегодня юбилей! Хотела девочек побаловать, они у меня сладкоежки, девочки–то! Думала, вот пирог есть, его вчера испекла, принесла уж сюда. А сегодня дотащу банки. Салаты и всё другое девочки принесут, у нас так всё распределено, понимаете? А вот как вышло, и теперь… — Женщина хотела что–то еще добавить, но тут замерла, уставившись на усатого своего спасителя. — Степка… Ты что ли?! — шепотом спросила она. — Вот так свиделись… Степан Михайлович на миг растерялся, потом быстро провел пальцем по усам, закашлялся будто, и подтолкнул Пашку вперед, но тому идти не хотелось, уж очень интересной была встреча деда с какой–то чужой тетей, которая оказалась совсем ему не чужой. — Ты не узнал меня? — нахмурилась тем временем женщина. — Аня я. Анна Владимировна. Ну? Она с надеждой заглянула в Степановы глаза. Узнал. Она поняла, что узнал, но виду показывать не хочет. — Ну, раз вы Анна Владимировна, то покажите–ка нам, где тут раздевалка. И вот на процедуры нам, ему вот! — кивнул на внука мужчина. — И сумки куда нести. Да коленки посмотрите свои, упали вы, Анна Владимировна, — он нарочно четко выговаривал ее имя и отчество, — знатно. Как бы чего не случилось! Надо компресс, сами сделаете компресс—то? Или девочки пусть помогут! — ворчал Степан Михайлович, идя за Аней и рассматривая ее округлую, грушевидную фигуру, обтянутую драповым пальто. — Помогут. Спасибо, Степа, помогут! Ну заботушка ты, ну приятно же! Вот здесь у нас вешалки, а авоськи свои я дальше сама. Она вдруг смутилась под его тяжелым, из–под косматых бровей взглядом, засуетилась, выхватила вещи и спряталась в каморке напротив раздевалки. Оттуда раздались удивленные голоса, Аня что–то объясняла, кто–то охал, гремел чем–то железным. — … А где начальство тут ваше?! — услышала Аня Степанов голос, переодевшись в белый, с короткими рукавами халат. — Это что такое, я вас спрашиваю? Вон, женщина как навернулась сейчас, что только голову не проломила! Убыток потерпела, варенье, между прочим, брусничное, разбилось, а у нее юбилей! Она несла, хотела девочек, понимаешь, накормить! А вы сидите тут, в телефон свой уткнулись!.. Аня чуть приоткрыла дверь, совсем на щелочку, стала глядеть. Степан Михайлович, вытерев внуку нос клетчатым платком, стоял теперь перед охранником и выговаривал ему за неприбранную территорию. Охранник, едва оторвавшись от сотового, махнул рукой, мол, это не ко мне претензии, мое дело маленькое. — Да как же маленькое! Ты ж страж порядка, ты, вон, при кобуре сидишь! Понимаю, служба, отлучиться тебе нельзя, но кликнул бы дворника! Тебя б тут все мамаши на руках носили. Вот у меня дочка, пузо у неё, девятый месяц, второго ребенка ждет. А если она упадет? Ты мне как в глаза будешь смотреть?! Степан Михайлович так и сказал «пузо», хотя и слово это было какое–то грубое, и звучало как–то пренебрежительно, но он всегда стеснялся говорить о женщинах, о беременностях, ему всё это виделось чем–то таинственным, очень нежно–болезненным, и он нарочно грубо говорил, чтобы никто не догадался, чтобы он такой чувствительный. — А я тебе, батя, в глаза смотреть не обязан. Я на вахте. Иди уже отсюда! — пробубнил охранник, отвернулся. — Иди, не отвлекай! Степан Михайлович даже захлебнулся от такого отношения, но тут Паша потянул его за руку, пришлось идти. Они шагали по коридору второго этажа, искали нужный кабинет. Наконец нашли. Пашка схватился за руку деда, спрятался за ним, зажмурился. — Ну что ты? Чего, как телок? Постучались, открыли… Так, кто тут есть? — заглянул Степан в кабинет. — У нас процедуры. Из–за ширмы выглянула девушка с каким–то хищным, потому что очень худым, лицом. Она кивнула, сказала, что она «сейчас, вот только тут»… Она копалась за белой ширмой, Степан и Паша наблюдали за ее серой тенью, потом дед приказал мальчику отвернуться. — Может, нам выйти? — громко сказал он. — Нет! Нет… Я просто, понимаете… Порвала вот… — девушка вышла и показала на свои колготки. — Шерстяные, только вчера купила, дорогущие… Мне вечером в театр, а я в таком виде… Упала там, на крылечке, скользко очень… А дворник у нас пришлый, своего нет, пока до нашей территории очередь дойдет… Было видно, что ей очень обидно, пости до слёз. Степан нахмурился, разглядывая разбитую коленку под рваными колготками, Паша сопел рядом, потому что дед продолжал держать его голову в своей подмышке. — Да ладно, вы мальчика–то отпустите! — рассмеялась медсестра, и лицо ее от этого стало совсем не хищным, а даже очень приятным. — Что у вас? Направление давайте. Паша! Ты что ли? Всегда с мамой приходил, а тут вон оно что! С капитаном дальнего плавания! — Девушка еще раз улыбнулась. — Ну это уж вы загнули. Речное судоходство у нас было, ничего особенного, но спасибо. — Степан Михайлович стал смущенно теребить усы. — Паш, ну ты давай там, садись, или что там нужно. Да я говорил, пусть сегодня дома посидит малец–то! — доверительно наклонился к медсестре мужчина. — А мать уперлась, веди, надо каждый день ходить… Тоня–то права или нет? Хотя ладно, пришли уже. А сколько внучку тут сидеть? Девушка что–то ответила, Степан Михайлович кивнул и отпросился выйти. — Паш, я скоро. Не успеешь оглянуться! Сиди тут у меня, не хнычь, понятно? Моряки не плачут, они дело делают! И выскочил за дверь. — Татьяна Евгеньевна, может не надо? Я просто тут посижу, а? — стал клянчить Павлик, но Таня покачала головой. — Ты же хочешь выздороветь, Паша? Хочешь, как, вон, дед, быть сильным, мощным? Тогда давай подышим, а потом и дальше посмотрим, что у тебя… Задымился хитрый аппарат на столе, Павлик стал дышать… … — Анька! Ой, извините, девочки, приятного аппетита! — хрипнул, запыхавшись, Степан, распахнув дверь, за которой тогда скрылась Анна Владимировна, увидел сидящих за столом женщин. На «девочек» они уже не тянули, многие были старше Степана, но тут не до церемоний. — Анна Владимировна! — Узнал, значит? Да я сразу поняла! — выскочила к нему Аня. — Чего это вы так рано сели? Совсем совесть потеряли! Утро, а у вас уже застолье! — возмутился Степан. Рядом с Аней он всегда чувствовал себя как–то неуютно, беспокойно. В молодости Аня работала у них в пароходстве уборщицей, зыркала на морячков своими чуть раскосыми, темно–карими глазами, улыбалась. Флиртовать Аня не умела, не дал Бог умения, но всё же жеманничала, повторяя уловки актрис из кино. Анна была красивой, стройной, крепенькой, хорошо плавала, могла обогнать многих ребят, ныряла, стрункой входя в воду. Это сейчас раздалась, как будто расплавилась, а потом застыла, и уж в первоначальное состояние не вернулась. Жаль… Степа тогда уже встречался со своей будущей женой Людочкой, ходил с ней в кино, дарил цветы, провожал домой, краснел, когда нужно было целоваться. Опять это всё женское, трепетное рядом… Оно его пугало, заставляло волноваться. Пришли как–то на танцы, Люда была тогда очень хороша, сшила себе новое платье, туфельки из города привезла, такие нежно–кремовые, на низком каблучке. Степа подарил ей цветы, их потом пристроили на подоконнике и пошли танцевать. Кружились, смеялись, пили ситро. Люда сказала, что отойдет на минутку, её позвали подруги. Степа привалился к колонне, расстегнул китель, вытер лоб носовым платком, повернулся, и тут на его шее повисла Аня, сцепила крепко руки, запрокинула голову, и то ли плачет, то ли смеется она. — А я, Степа, теперь никого не люблю! — шептала она. — Никого! Все вы одинаковые! Все! А я вас ненавижу, понятно?! Ненавижу! — Аня, ты чего? Чего взъелась–то?! Отцепись ты скорее! Отстань! — Степану было противно от ее дыхания на его лице, от прикосновения ее крепких рук. У Ани случилась «беда», обычная, женская, которая одна на двоих, но потом, если парень эту «беду» не принимает, то может и грубым словом обозвать девушку, а той краснеть перед врачом… Анька проплакала всю ночь, а теперь пришла танцевать, рьяно отплясывала, как пьяная, смеялась громче всех, как будто в последний раз… Степу она давно приметила, не лезла, потому что знала, что он ухаживает за Людмилой. Степан надежный, верный, он добрый и ласковый. Он настоящий. — Помоги мне, Степа! Ну пожалуйста… — она совсем разревелась, хотя помочь ей уж он не мог, а всё равно надеялась… — Чем, Аня? Я ничего не понимаю, ты отойди, сейчас Люда придет! — попытался он оттолкнуть девушку. Он смотрел на нее немного брезгливо. Ну что там, простая уборщица, даже школу не окончила, она ему не ровня! Чужая душа — потемки. Почему Аня бросила школу, так рано пошла работать, и где ее семья, она никогда не рассказывала. А не было ее уже, этой семьи. Как только мать похоронили, отец стал много пить, в один из своих запоев выгнал Аню из дома, пригрозил, что изобьет, если вернется, кричал, что, если бы она, Аня, не родилась, мама бы подольше прожила. Аня тогда убежала, в чем была, даже чемодан не собрала… Прибилась к пароходству, добрые люди приютили, утроилась на работу. Её бы кто обогрел, уму–разуму научил, вышел бы пораньше из девчонки толк, да некому было, так и росла, как сама знала… И вот теперь увязла во взрослой жизни, самой себя не вытащить. Степа не поможет даже, брезгует… Людмила видела ту некрасивую сцену, развернулась и ушла. Люда очень ревнива, Степана ни к кому не подпускает даже сейчас. А уж тогда и подавно! Она не отвечала на его звонки, просила уйти, если он встречался с ней на улице. А когда узнала, что Анна сделала аборт, и подумала, что от него, вообще как будто возненавидела. Степан Анну тогда проклял, ушел в рейс, потом решил уехать с насиженных мест, поменял работу… С Людмилой они встретились года через два, поняли, что только зря время потеряли друг без друга, поженились, родилась Тоня. А Аню никто из них так и не простил, хотя уж нет ее, прежней Ани, давно изменилась… … Анна Владимировна настороженно посмотрела на мужчину. — Да мы ж не выпиваем. Вот, просто собрались. А чего надо–то тебе? — наконец спросила она. — Лопаты давай, что там у вас еще есть? Песок где лежит? Или так и будем людей калечить?! — взвился Степан. — Да не кипятись ты! Часа через два трактор пройдет, лучше станет! Все уж привыкшие. — Да? Зато я не привыкший! Не могу я, когда кому–то плохо, понятно?! — гаркнул Степан Михайлович. — Ой ли?.. — протянула Анна, вздохнула. — Ладно, иди за мной, отопру тебе кладовку, там возьмешь. Что, ретивое взыграло? Силушка молодецкая? Степа не ответил, схватил лопату, заправил брюки в валенки и, распахнув дверь, вышел на улицу… Анна Владимировна смотрела, как он остервенело машет лопатой, кидая снег со ступенек направо и налево, как, будто бульдозер, сгребает его в один большой сугроб. Мимо прошла женщина с девочкой, они сказали ему что–то, Степан кивнул, скинул шапку. Ему было жарко, от расстёгнутой куртки шел пар. — Это кто? Знакомый твой? — спросила подруга у Ани. — Давний. Мы не виделись много–много лет, я уж думала, никогда не свидимся, — пожала она плечами. — Ну значит судьба. Иди за стол, юбилярша! — Иду… Хотя нет, пойду, помогу ему, ну надломится же! — Анна Владимировна схватила пальто, сунула ноги в сапоги, натянула шапку. — Я скоро! И ушла. А охранник удивленно смотрел ей вслед… … — Ну и как ты сейчас? — спросил наконец Степан, опершись на черенок лопаты. — Ань, да брось ты этот песок! — Не брошу. Вот тут еще маленько подсыплю. Я–то… Я хорошо. У меня дочка. Красавица. Я ее вымолила у Бога. Что ты смеешься? Правда, правда! Он мне ее послал, чтобы мне было, кого любить. Вот так. А у тебя уж внуки? — Один пока, Паша. — Хорошо. На тебя похож. Ты, Степ, знаешь, чего… — Анна погладила Степана по плечу. — Чего? — отступил мужчина на шаг. — Ты за меня перед Людой извинись. Лучше поздно, чем никогда. Некрасиво тогда всё вышло… — Да ладно тебе! — махнул рукой Степан Михайлович. — Быльем уж поросло! — Не поросло, Степа. Ревность не имеет срока давности, это всё равно внутри сидит, теплится, жжет. Я теперь знаю. Степан не стал расспрашивать, откуда она и что знает, кивнул только. Аня изменилась. Нет, не внешне, тут, конечно, годы сами вязли своё. Но она стала какой–то другой изнутри, гордой, независимой, сама себя ценить начала, а от этого и смотрела иначе, без жадности. — Мам! Ты что?! У тебя же сердце! — Оба вздрогнули от звонкого голоса, обернулись. — Варвара! Да мы тут… — почему–то засмущалась Аня. — Осторожно, скользко, — вместо ответа кивнул Степан и вдруг узнал в подошедшей женщине ту самую, которая указала им дорогу. — Здравствуйте, Варя! — Ах, это вы! Дошли, значит? А где же ваш мальчик? — улыбнулась Варвара. — Мальчик? Батюшки! Мальчик! Да–да, у меня был мальчик! Пашка! Он же на процедурах! Аня, держи лопату, я сейчас! Степан Михайлович совершенно забыл о внуке. Это ужасно. Внутри всё сжалось, сердце забилось мышью под ребрами, руки похолодели. «Тонька меня убьёт!» — подумал он, мчась вверх по лестнице, распахнул дверь кабинета, ворвался туда вихрем, бешено шаря глазами по стульям. А Пашка, болтая ногами, сидел в уголочке и листал какую–то книжку. — А мы видели, дед, как ты снег убираешь. Я хотел помочь, но меня не пустили. Вот жду. — Паша улыбнулся. — Татьяна Евгеньевна! Вы простите меня! — выдохнул Степан. — Ничего, ничего! Павлик очень тихий мальчик, он совершенно не мешал. Вы устали, наверное. Давайте, мы вас чаем напоим? Там, внизу, у нашей Анны Владимировны юбилей. Она очень милая женщина, работает у нас по хозяйственной части и изумительно готовит. Она пирог принесла, варенье брусничное и… — Варенья нет. Грохнули варенье, — вздохнул Павлик. Все посмотрели на него. — Как грохнули? — тихо спросила Таня. — Она упала на улице, всё разбилось, — охотно разъяснил Паша. — Жалко… — протянула Татьяна. — Но всё равно! Пойдемте, я вас представлю, вас там накормят, напоят. Знаете, Анна Владимировна… Она что–то говорила, идя чуть впереди. Паша с дедом шли за ней и оба смотрели на стучащие по кафельному полу каблучки. «Как ткачиха!» — подумал Степан. «Красота!» — хмыкнул Паша. Павлик заметил, что дед какой–то грустный. То ли устал, то ли нездоровится ему. — Ну вот, проходите! Девочки! Это наш спаситель! Это… — Степан Михайлович, — напомнил дед, притянул Пашку к себе. На него из–за стола смотрели великовозрастные девочки, не смотрели, пожирали глазами. Жуть, и в то же время приятно. Людочка бы его убила… — Вы его усадите с собой, пожалуйста. Анна Владимировна, вы не против? — суетилась Таня. — Вот! Вот сюда садитесь! Она показала рукой на два тут же пододвинутых стула. — Да не надо! Мы домой… — начал, было, Степан, но Паша дернул его за руку, признался, что голоден. — Конечно садитесь! Какие разговоры! — Анна Владимировна налила им чай, положила на тарелочки куски пирога. — Редко у нас за столом мужчины сидят, особенно моряки. И тут такой праздник! Она засмеялась, все подхватили, и Степану стало совсем неудобно, он смущенно улыбнулся, слушал тосты в честь Ани, слушал, как говорят о ней хорошие вещи, хвалят, и видно, что от всего сердца. Сидела за столом и Варвара, Анина дочка, очень на нее похожая, красивая и светлая какая–то. Вот ни за что бы Степа не подумал, что так бывает, что Аня, оказывается, тоже шагала вперед, трудно ей было, а все равно шагала, вырвалась из своего круга, подняла голову, молодец! — Спасибо тебе, Ань, — улучив момент, шепнул он. — Таких пирогов я давно не едал! С праздником тебя. Я надеюсь, что у тебя всё хорошо. Она кивнула. У нее сейчас, и правда, всё хорошо. Главное, что есть Варя, есть продолжение. А за прошлое свое она давно всё отмолила. Хорошо… Позвонили Тоне, предупредили, что задержатся. Она сонно промямлила что–то в трубку. К Тоне наконец–то пришел сон, она сладко зевнула и, перевернувшись на другой бок. Хороший день сегодня. Хорошо, что папа приехал… Домой паша с дедом пришли уже к дневному сну. Паша устало бухнулся на кровать, тут же засопел, а Степан Михайлович, погладив дочку по голове и рассказав, как всё сегодня вышло, засобирался к Людмиле. Пора. … Вернувшись домой, к жене, Степан долго не решался заговорить, хотя та всё спрашивала, как прошел день, как внук, и что они так долго делали. — Да скажи ты, как есть! — не выдержала она. — Поругались с Тонькой что ли? — Нет. Совсем не то. Представляешь, мы Аню встретили. Ну ту… — тихо ответил Степан. Людочкины бровки взметнулись вверх. — Она там, в поликлинике уважаемый человек, юбилей отмечала, снег убирала… — До сих пор уборщица? Я даже не удивлена! — поджала губы Люда. — Никогда от нее ничего путного не было. — Глупости ты говоришь, Людочка! Совершенные глупости! Она заведующая хозяйством. Просто было много снега, мы убрали, чтобы не падал никто. Люди меняются, растут, умнеют. У Ани есть дочка, Варвара, а на работе ее очень любят. — Мужики небось? И что? Как она выглядит сейчас? — прищурилась Люда. — Нормально выглядит. Как женщина, которая живет жизнь. Она просила передать тебе свои извинения. Люд. Испеки пирог, а? — вдруг обнял Степан жену. Ему вдруг стало так хорошо от того, что у всех всё сладилось, жизнь идет вперед, и в ней бывает много радостного. Вот Аня… Ее глаза изменились, вот в чем дело! Они стали блестеть. Значит, она счастлива. Это правильно. Женщины должны быть счастливыми, их страдания — это нарушение всеобщего порядка, это поломка. Аня «починилась», слепила себя заново, смогла… — Она кормила вас пирогом? — дернула Людмила плечиками, скинула его руки. — Нет, что ты! Я же ем только твои! Испечешь? — слукавил Степан. Пашка потом всё равно расскажет, но… — Ладно. Завтра. А я, правда, лучше неё? — совсем тихо спросила Людмила. И тогда Степан Михайлович понял, что Аня была права: ревность не исчезает, теплится внутри, жжет, а стоит подкинуть дровишек, взметнется вверх пламенем. Не нужно этого. Совсем это ни к чему! — Люда, ты моя единственная. Была и будешь. И не смей в этом сомневаться! Степан Михайлович крепко прижал к себе жену, поцеловал. Она растаяла, закрыла глаза. Он ее любит. Она для него единственная. А Аня… Хорошо, что у нее тоже есть счастье, свое собственное, трудно полученное, изрешеченное ошибками и болью, но своё, и от этого безмерно ценное. Это правильно. (Автор Зюзинские истории)

О МАШКЕ-ДУРОЧКЕ (Очень интересеный рассказ) Погибла Машка. Точнее, Мария. Ей было уже за 60, но на приходе у отца Евгения ее все так и звали – Машка, обращались на «ты» и считали местной дурочкой. Все свое время Машка проводила в храме. Хотя она почти не стояла на службах, а больше играла на подворье с детьми. И даже причащали ее иногда без исповеди – как ребенка. Да она и вела себя как маленькая. Взрослые прихожане ее не то что не любили, но сторонились. Она была очень навязчива: то лезла обниматься, то что-то выпрашивала, то просто говорила без умолку. Жаловалась, что у нее порвались колготки, что ее кто-то обидел, что батюшка отругал. А отец Евгений ее любил. Только просил не мешать во время службы... – Машка, отстань, Херувимская, – говорили ей одни. – Так, бери конфету и иди, дай помолиться, – подталкивали ее к выходу другие. И она шла, грустно опустив голову. Но видела на подворье детишек и расцветала. И тут же отдавала кому-нибудь выпрошенную конфету. Церковная малышня считала Машку ровней и висла на ней гроздями. Она играла с ними в прятки, догонялки, куклы, лепила в песочнице куличики, читала им какие-то детские стишки. А больше всего ей нравилось возить по подворью чью-нибудь коляску с младенцем. Ей иногда доверяли. Машка шла с этой коляской гордо и робко одновременно, часто останавливаясь и заглядывая внутрь. Она смотрела на кроху с непередаваемой нежностью и какой-то глубокой тоской. Как будто душа этой болящей женщины плакала о несостоявшемся материнстве. А еще она очень любила Богородицу... Как-то в тот храм привезли чудотворную икону Божией Матери. Всего на сутки. Весь день шли к Ней люди. В какой-то момент к святыне подошла важная, модная и очень душистая дама. Машка почему-то начала дергать ее за рукав и смеяться. – Отстань, дура! – со злостью выпалила женщина. – Уберите ее кто-нибудь. Это услышал отец Евгений. «Богородица пришла и к дурам», – тихо сказал он. Дама опешила, но больше опешила Машка. Она посерьезнела, встала перед иконой на колени, поклонилась и тихо вышла. Потом она иногда подолгу стояла перед каким-нибудь образом Божией Матери. Смотрела на Ту, которая пришла и к ней – к «местной дурочке». И о чем-то думала... ... И вот ее не стало. Случилось это после службы. Машка куда-то пошла по своим делам. И, проходя мимо одного из домов, увидела, что там горит квартира. Пожарные уже успели вывести жильцов, но какой-то маленький мальчик рыдал и кричал на всю улицу: «Там Пушок, там мой котенок!» Мама прижимала его к себе, а он все кричал и кричал. Потом рассказывали, что Машка кинулась в подъезд... Ее пытались остановить: «Куда, дура! Погибнешь!» Но она не слушала. Удивительно, но Машка котенка нашла. А сама умерла в реанимации. Отравилась угарным газом. Хоронить ее было некому, и всё взял на себя храм. После отпевания кто-то сказал: – Надо же вот так погибнуть по глупости. – Не по глупости, а по любви, – ответил отец Евгений. И рассказал то, чего никто здесь, кроме него, не знал. Когда-то в детстве маленькая и здоровая Машенька вот так же полезла за котенком, который застрял высоко на дереве. Спасла, но сама упала, ударилась и повредилась головой. Лечили – ничего не вышло. И осталась она ребенком на всю жизнь, дурочкой-Машкой, которую никто не воспринимал всерьез, но которая любила и жалела всё живое и которую обожали дети, а детей не обманешь. – Да, она погибла из-за любви, – повторил отец Евгений. – Царствие Небесное рабе Божией Марии…

Я купила платье на распродаже, а в кармане нашла 100 тысяч рублей. Магазин стоковой одежды, куча народу, все хватают, меряют, толкаются. Я нашла красивое платье, почти даром, всего 500 рублей. Дома померила, хотела повесить в шкаф и вдруг нащупала что-то в кармане. Засовываю руку — а там пачка денег. Сто тысяч рублей! Стопка купюр, перетянутая резинкой. У меня сердце остановилось. Я пересчитала раз, другой — точно 100 тысяч. Первая мысль — оставить. Никто не узнает, платье с бардака, кто его носил — неизвестно. Сто тысяч, это же почти моя зарплата! Села на кровать и думаю. А если это чьи-то последние деньги? Если человек копил, откладывал, потерял? А если это пенсия? А если на лекарства? Нашла чек из магазина, там было время покупки. Поехала обратно. В магазине сказали: «Мы не знаем, кто это носил, вещи приходят из разных мест. Можете оставить у нас, вдруг кто спросит». Я оставила контакт. Через неделю звонок. Женщина плачет в трубку: — Это вы нашли деньги? Это я потеряла! Я думала, всё, конец! Это на операцию маме! Мы встретились. Она рыдала, обнимала меня, хотела отдать половину. Я не взяла. А через месяц она пришла ко мне домой с тортом и сказала: «Я молилась за тебя. И хочу, чтобы ты знала: ты спасла мою маму. Если бы не эти деньги, мы бы не успели». Я сидела и думала: а ведь могла оставить. И жила бы с этим грузом всю жизнь. А так — у меня чистая совесть и друг на всю жизнь.❤️

Сeгодня утром тороплюсь на работу. Консьержка наша, бесподобная Лeна, кричит из своего окошка: - Наташа! У вaс всё хорошо? Удивлённо остaнавливаюсь. - Все отлично, Ленa! - Кричу в ответ. - Не считая того, что опаздываю. - Ай, поверьте, на смертном одре вы, может быть, вспомните, кaк мы тут с вами мило болтaли, но точно не вспомните о каких-то скучных опозданиях на рaботу! Я соглaсно улыбнулась и поинтересовалась в ответ: - Как вaши дела? - Могли быть и лучше! - Охотно отозвaлась Лена. - Что тaк? - Аллa уволилась, и я никак не могу подобрать себе сменщицу! Вчера утром приходилa одна, ну такая интеллигентная - просто, королева aнглийская, подвинься! Расположились с ней за столиком, стали рaзговаривать и пить чай, как две благородные леди. Я рaсписывала ей наш подъезд во всей крaсе и уверяла, что только по недоразумению здесь не висит тaбличка "Подъезд образцового содeржания"... И тут, из лифта выхoдит Гриша, жилец из 79-й. В жёлтых трусах и шлепках. Как из бани, честнoе слово. - Доброе утро, дамы! - Пoмахал нам игриво, встал на крылечке и курит. Мы ошалелo смотрим на негo в камеру и понимаем только одно - человек соблюдает баланс: однoвременно гробит и закаляет свой молодой организм, чтоб у него всё хорoшо было. У новенькой мгновенно запотели oчки. А меня разобрал смех. Это же эпизод для комедии в духе Геoргия Данелии. Он возвращается обратнo, я ему кричу: - Григорий, вы бы хоть куртку накинули! На улицe минус пять! Сменщица же моя высокодуховная побледнела и залопотала: - Боже, божe, какой кошмар! Нет, я к такому не готова! Я не смогу! Нет, нет, нeт... Как курсистка, честноe слово. Подумаешь, человек вышел на крыльцо в трусах! Да, в фeврале. Да, на крыльцо многоквартирного дома. Да, трусы были ярко-желтыe. Но ведь они были! Я стала ее успокаивать и убeждать, что это наш местный клоун, совершенно бeзобидный, подрабатывает актером, немного склонен к эксцентрике. Дажe приврала, что он вообще тут снимает квартиру и через месяц съeдет. - Цeлый месяц! - Ужаснулась эта воспитанница института благородных дeвиц. - Я столько не выдeржу! И тут, этот клоун снова выхoдит из лифта! На этот раз в куртке. Кричит: - Лена, вы прoсили - я надел куртку! И распахивает ее эффектнo, как чертов экcгибициoнист в парке. А под курткой..... вообще ничегo. Даже жёлтых трусов! Наташа, ну что вы смеётесь, я так сменщицу себe никогда не найду!

Я не хочу быть старой бабкой! Мне это очень не пойдёт! Ходить по рынку с сумкой-тачкой, И раздвигать клюкой народ! Я не желаю просыпаться с рассветом раньше петухов! И постоянно возмущаться, не помня половины слов. И не хочу в пуховой шапке по поликлинике ходить. По коридору громко шаркать, рецепты пачками носить. Мне не к лицу вставные зубы, очки, местами борода. И тонкие, как нитки губы, что в них не держится еда. Носить коричневую юбку, платок и старое пальто. Не понимать простую шутку, переспросив её раз сто! Зачем мне треснувшие пятки, обвисший торс и седина, морщины, преющие складки.. Болезнь, ещё и не одна? Как удержаться от просмотра программы "Время" перед сном? Расстроиться из-за чего-то, и долго не уснуть потом. Я не хочу быть старой бабкой, ябуду женщиной в годах. Здоровой, стильной, элегантной, на лабутенах и в штанах... Хочу дожить до старости... Стать бабушкой с "прикидом"! И вызывать улыбку одним своим лишь видом! С полями в красной шапочке и жёлтеньких ботиночках... И чтоб чулки ажурные держались на резиночках! Хочу серёжки-бабочки, очки на поллица... С подружками на лавочке трепаться без конца... В театр на премьеру... Да чтобы в первый ряд! Потом в кафе... - Ну надо же отпраздновать наряд! Хочу делиться с внуками о том, что нынче в моде! Не про здоровье дряблое болтать, не о погоде... Закинув ногу на ногу, про секс смотреть кино... И чтоб никто не думал, что бабке всё равно!!! Хочу стать клёвой бабушкой... Без палочки шагать... Пилюли разноцветные ликёром запивать!!! Мне б с внуками на танцах на зависть старичкам, отплясывать чечёточку, дав волю каблучкам! И, свечки задувая, в рожденья сабантуй, услышать голос сверху - "Ты с цифрой не мухлюй!"... Хочу дожить до старости и быть в своем уме!!! И чтоб букетик ландышей хотелось... По весне... 🖋️ Лариса Рубальская

Наши родители конца 60-х начала 70-х были, как бы так помягче сказать, пофигистами, что ли. Особо с нами не заморачивались. Работали, занимались своими делами, понемногу воспитывая нас. Мы выросли как-то сами по себе. Мама всегда говорила: не хочешь, не ешь. Да, в нашем детстве особых кулинарных изысков не наблюдалось, но не помню, чтобы кто-то ходил голодным. Если я заходила в гости к своим друзьям, там всегда было молоко, хлеб, жареная картошка. С зимы стояло в банках варенье. Мама готовила очень вкусную, но очень однообразную еду. На первое — щи, а когда построили птицефабрику, то куриный суп. На второе — картошка. Иногда с мясом, иногда с колбасой. Какую колбасу делал мясокомбинат! За ней выстраивались длиннющие очереди, сзади напирали и кричали: по палке в одни руки! Особо хозяйственные тетки подталкивали к прилавкам детей, мол, и на него тоже «вешайте». Ну и конечно, яичница, разные каши... Очень редко, и это был настоящий процесс на целый день, домашние котлеты или пельмени. Всегда папа и мама делали их вместе. Это они затевали в воскресенье. На стол устанавливалась тяжеленная мясорубка, крутили мясо, потом лепили, жарили-варили и ели. В прикуску отлично шли домашние соленые огурцы, которыми нас снабжала бабушка, и квашеная капуста. Пили чай с конфетами, которые мама и папа привозили из московских командировок. И это считалось уже почти роскошью. Я, кстати, конфеты почти не ела, не любила, а мама очень уважала шоколадные. Папа мог за один присест употребить с чаем полбанки варенья. Вспоминаю их, смешно, как они радовались сладкому. Молодые были, самим едва за 30 лет. Когда я пошла в первый класс, мама приспособилась варить мне макароны, такие длинные, большие, с широкими дырками, сероватые. Макароны я любила очень. Мама их просто отваривала и заправляла сливочным маслом. А потом накрывала кастрюльку подушкой, чтобы они не остыли до того времени, как я вернусь из школы... На праздники собирали стол. Обязательным был салат оливье, винегрет, селедка (ее не разбирали на филе, а резали прямо с хребтом и посыпали зеленым луком, заправляли подсолнечным, пахучим маслом. Резали колбаску, сыр. Готовили на горячее опять же картошку с мясом. Ставили домашнюю капусту и огурцы. У дяди-рыбака была еще жареная рыба, от чего мой папа просто приходил в восторг. А у нас — командировочные шпроты, иностранные консервы «глобус», какая-нибудь московская ветчина и редко, но бывала, красная икра, которую опять же аккуратно ели только мужчины. А маме и тете она не нравилась — соленая и горькая какая-то. Зимой свежие фрукты были редкостью. Об огурцах-помидорах с ветки даже речи не было. Огурцы мама торжественно приносила в мае, из заводской столовой. Они стали появляться, когда под городом построили тепличное хозяйство. Один огурец шел на салат, а другой отдавали мне. Мыли, резали, посыпали чуть-чуть солью и предлагали на тарелочке. Это было что-то удивительно — забытый за зиму запах и вкус... На Новый год папа приносил апельсины. И это было классно. До сих пор я покупаю на новый год именно апельсины, именно их запах говорит мне о том, что пришел праздник. А еще в школе нам давали подарки — небольшой пакет, в котором были конфеты, печенье и обязательно большое красное яблоко или апельсин. Таких подарков у меня собиралось несколько — из школы, от родительских работ, с елки из Дворца металлургов... Вот конфеты из новогодних кульков я почему-то съедала все. На праздники нам покупали лимонад, по-моему, «Буратино», очень вкусный, в поллитровых стеклянных бутылках. Пили мы его с наслаждением и могли выпить море. Быстро он кончался. Вообще, удивительно, но на еду мы, дети, жадными не были. Если ты брала во двор кусок хлеба, то каждый откусывал от него, яблоко — тоже кусали все. Выходил с драгоценной жвачкой — вот ее не делили, а все по очереди понемногу жевали, а потом возвращали владельцу. И ведь не болели! И не боялись заразиться.

Сижу в аэропорту, жду рейс. Настроение — отличное. Рядом бегает малой, лет 4, орёт как на пожаре. Мать в телефоне. Иногда лениво бросает: — Мааакс, прекрати. Но Максу плевать. Буквально. Пробегает мимо, останавливается, подходит… и плюёт в меня. Я аж онемел. Мать видит и выдаёт: — Мааакс, так нехорошо делать. Макс соглашается. И плюёт ещё раз. Я поворачиваюсь… и плюю в ответ. Смачно. В лобешник. Макс в шоке. В слёзы. К маме: — Аааа, на меня дядя плюнул! Подлетает мама: — Мужчина! Вы что творите?! Он же маленький! — Ну раз ему не понравилось, значит понимает, что это плохо. А раз понимает, то и получает. Кстати, он два раза, а я только один. Могу повторить — по справедливости. На этом моменте я включил наушники. Дальше её не слышал. Макс больше не бегал. Сидел рядом с мамой, тихо как буддийский монах. Сижу, думаю: зря я в пед не пошёл… Педагогика — моё призвание.

Вoт вeдь пapaдoкс: чeм дaльшe oт нaс 1978-й, тeм нeвepoятнee кaжeтся тo, чтo тoгдa считaлoсь oбычным. Ни идeaльныx пpeсeтныx тeл, ни фoтoшoпa, ни «кaчaлки paди пляжa». Пpoстo тpи пoдpуги, мope пo кoлeнo, сoлнцe, плёнкa «Свeмa» и жизнь, кoтopaя нe тpeбoвaлa быть идeaльнoй, чтoбы быть счaстливoй. Никaкиx «тpeвoжныx мыслeй o вoзpaстe», никaкoгo «oй, a живoт виднo?», зaтo — увepeннoсть, eстeствeннoсть, спoкoйствиe. Пoтoму чтo кpaсoтa в СССР нe былa тoвapoм, кoтopый нaдo пpoдaвaть в Instagram. Кpaсoтa былa чaстью жизни, a нe пpoeктoм нa выживaниe. И нa этиx фoтo — имeннo oнa: живaя, нe вымepeннaя сaнтимeтpaми, нe вылoжeннaя в стopис, a пpoстo зaфиксиpoвaннaя нaвсeгдa. Азoвскoe мope — этo тoжe нe пpo poскoшь, a пpo дoступнoсть. Мope былo нe «элитным нaпpaвлeниeм», a нopмaльнoй oпциeй для миллиoнoв сeмeй. Мoжнo былo пpoстo сeсть в пoeзд, пpиexaть, снять кoмнaту, жapить бычкoв нa плиткe и вoзвpaщaться дoмoй с кукуpузoй, paкушкaми и зaгapoм «кaк пoслe Кубы». И всё этo — бeз кpeдитoв, бeз тpeвoжнoй гoнки зa стaтусoм, бeз стpaxa пpoпустить тpeнд. Люди жили, a нe сpaвнивaли. Этo Нaшa Эпoxa!