Виктор Шкавро

Немецкие лётчики, заходившие на Севастополь со стороны моря, передавали по рации одно и то же: 'Квадрат смерти. Обходить'. Штабные офицеры Люфтваффе раз за разом отмечали на картах зону, из которой по самолётам открывался шквальный зенитный огонь. Но определить, что именно там стоит, не удавалось. Ни причал, ни корабль в привычном виде. Что-то непонятное, низкое, почти сливающееся с водой. А стреляло оттуда метко. Историю этого странного 'корабля' нужно начинать с конца тридцатых годов. В Советском Союзе тогда разрабатывали суперлинкоры проекта 'Советский Союз'. Для испытания противоминной защиты будущих кораблей в Севастополе построили огромный натурный отсек – стальной прямоугольник длиной 50 метров, шириной 30, с высотой борта 15 метров. По нему взрывали заряды, проверяли прочность конструкции. Испытания закончились. Отсек поставили на прикол в одной из бухт. Война застала его там, ржавеющего и ненужного. Но один человек увидел в этой бесполезной коробке нечто совершенно иное. Капит

Пулемёт молчал. Рота немецких пехотинцев осторожно продвигалась вперёд, к позиции, которая два часа назад не давала им поднять головы. Теперь оттуда не доносилось ни звука. Только сизый дым тянулся над разрушенным бруствером. Первый солдат, заглянувший в окоп, отпрянул. Потом позвал остальных. На дне окопа, привалившись к искорёженному пулемёту, сидел мёртвый красноармеец. Гимнастёрка пропитана кровью, лицо серое. И руки – намертво примотаны к рукояткам пулемёта телефонным проводом. Несколько витков вокруг запястий, потом вокруг гашеток. Узлы затянуты зубами – это было видно по следам на проволоке. Немцы переглянулись. Они-то знали, что значит человек, привязанный к пулемёту. В вермахте это означало одно – наказание. Штрафника приковывали цепью, замуровывали дверь, и он оставался умирать на огневой точке, прикрывая отступление тех, кто его приковал. Но здесь всё было иначе. Этого человека никто не приковывал. Он примотал себя сам. Явление 'пулемётчиков на цепи' в немецкой армии докумен

Глава 1. Пыль августа Сорок шестой день войны пах не порохом и не гарью, как пишут в газетах. Он пах тёплой мочой, пропитавшей обмотки, и сладковатым, тошнотворным духом раздавленных на жаре яблок-паданцев в чужих садах, мимо которых их гнали вторые сутки. Иван Алексеевич Земляков, политрук роты связи сто пятьдесят второго стрелкового полка, а с позавчерашнего вечера — просто контуженый обозник