Ульяна Заречная

— Первый к школе повернул, второй на ферму пойдёт! — крикнул Архип Кузьмич с высокой кочки, и Зоя закинула наверх ещё пласт сухих торфяных кирпичей, поддев их отцовскими вилами с проволокой на черенке. Над Мокрецким болотом ещё держался утренний туман, и возы выползали из него по одному. Возчики шли рядом и вели лошадей под уздцы: гать из жердей, которую Зоино звено клало в мае, за лето просела и хлюпала под копытами. В августе пятьдесят второго торф начали развозить с самого утра, пока не поднялась жара и пока лошадей не забрали на жатву. Штабеля стояли вдоль канавы — тёмные, плотные, Зое по плечо. Каждый кирпич в них прошёл через её руки четыре раза: резала, выкидывала на бровку, ставила в клетку сушиться, перекладывала в штабель. Девки из звена говорили, что пять, если с погрузкой. — Третий к правлению, — продолжал Архип. — Четвёртый к Сомовым, пятый к Ерёминым, шестой к Кочетовым. Зоя слушала и грузила. Возы уходили к деревне, штабелей становилось меньше, солнце съело туман, и по

Настя вынесла миску к воротам. Толокно она развела тёплой водой ещё в избе, пополам с толчёной картофельной шелухой, и пар над миской успел сойти. Под воротами, на Гришиной душегрейке, никого не было. Жук остался у печи. Настя вошла, стукнула миской о косяк, так она звала его к воротам три года, и пёс повёл ухом, а головы с лап не поднял. Морда у него давно поседела, и при коптилке он казался не чёрным, а пыльным. Матрёна Ильинична сидела на лежанке и штопала Гришину рубаху, которую в доме никто не носил. Она подняла глаза на миску, потом на пса и воткнула иглу в ворот. — Не пошёл, — проговорила она. Не спросила. Настя поставила миску перед Жуком. Он понюхал толокно, лизнул раз и отвернулся к стене. С осени сорок третьего, с того дня, как из военкомата принесли бумагу, что Григорий Ветлугин пропал без вести, пёс каждый вечер уходил к воротам и ложился мордой к дороге. Лежал до темноты, в дождь и в мороз, и свекровь сама вынесла ему туда Гришину душегрейку, чтобы не стыл. Ворота с тех п

Лампу Клавдия засветила во втором часу ночи и прикрутила фитиль до синего огонька. На лавке за печью было не уснуть: завтра Покров, завтра собрание, и за занавеской Павел тоже ворочался, хоть и похрапывал для виду. Клавдия достала из чемодана телогрейку, в которой десять лет ходила на склад, и принялась штопать локоть, низко наклонясь к огню. Мой угол заняли. часть 1 С печи свесилась мать. — Не ходи ты завтра, Клава. — Пойду. — Павел Шуру на твою группу просит. Семён ему обещал, я слышала. — Знаю. Галя говорила. Мать слезла, села рядом на лавку. От неё пахло золой и сушёной мятой. На нитке у горла качался ключ от сундука, и огонёк лампы дробился на нём. — Не надо тебе туда при всех. Станут трепать. Весь твой город наружу вывернут. — Пускай треплют. Мне не впервой, на стройке и не так трепали. Я уже здесь, мам. Что ж мне теперь, за печью сидеть? Мать потрогала штопку и покачала головой: нитка была не та, серая по чёрному. — Дай-ка. Она забрала телогрейку, долго шарила на ощупь в своей к

Скрип телеги, фырканье мерина и сиплый голос возчика над самым ухом: — Ну, гляди, девка. Вон оно, твоё Гарёво. Клавдия перехватила фанерный чемодан за ручку и привстала на соломе. Чемодан был перетянут бельевой верёвкой крест-накрест: замок отлетел ещё в вагоне, когда соседка с корзиной полезла на верхнюю полку. Внутри лежало всё, что у Клавдии набралось на чужой стороне, и лежало свободно. Арсений Лукич возил почту из райцентра и взял её до кучи, между мешками. Всю езду он выспрашивал про город: правда ли, что там в бане вода сама из крана бежит горячая, и правда ли, что вербованным дают ботинки на казённый счёт. Клавдия отвечала коротко. Уехала она по вербовке в сорок шестом, на стройку в Челябинск, и за десять лет разучилась рассказывать про себя. Картошку по огородам уже выкопали, ботву стаскали в кучи, и кое-где кучи дымили, горько и сладко. Над жнивьём тянулись на юг гуси, низко, с криком. Клавдия провожала их глазами, пока не заболела шея. — А Павел-то знает, что ты едешь? — спр

В середине июля сорок седьмого, когда горельник за Сухим логом высох до звона и чёрные сосны стояли над розовым иван-чаем без единой живой ветки, Евдокия взяла у кузнеца двуручную пилу и одна перешла реку пилить то, что осталось от леса. Двуручной пилой в одиночку не пилят, это знает всякий, кто хоть раз за неё брался. Евдокия привязала к дальней ручке верёвку, верёвку захлестнула за соседний пень и тянула полотно на себя, а назад оно уходило само, с визгом, выплёвывая опилку, чёрную снаружи и жёлтую изнутри. Сосна обгорела только поверху. Под углем открывалось сухое светлое дерево, и пахло от него смолой и пожаром разом. К полудню она распустила на чурбаки два ствола и уложила их в тачку. Тачка была медпунктовская, бельевая, об одном колесе и с расшатанной осью. Руки до локтей почернели, кофта тоже, а про лицо Евдокия и думать не стала: зеркала в лесу не водится. С просеки донёсся скрип. Никифор Лукич вёл в поводу колхозного мерина, мерин волочил по земле связку жердей для изгороди. У

Свекровь пришла до света. Зина уже сидела одетая на краю кровати в боковушке и держала на коленях материн синий платок. В угол этого платка мать ещё дома завязала деньги, какие надарила своя родня, и сказала при всех, громко, чтобы услышала сватья: это Зине на обзаведение, не на гулянку. Завязка за ночь ослабла. Зина затянула её зубами, сунула платок под подушку, и в эту минуту в дверь стукнули костяшкой. — Встала? — спросила Агафья Семёновна из-за двери. — Выходи. Родня поднялась, к столу сядем. Зина вышла в кухню. Горела одна лампа, окна ещё были синие, и на лавке у порога стопкой стояли чужие тарелки, собранные под свадьбу по всему Лыкову. На донышке у каждой хозяйка нацарапала свою метку: крестик, букву, две черты. Зина вчера перемыла их все и так и не поняла, какая чья. Она вообще мало что успела понять в этом доме. Гуляли два дня, сперва у них в Бору, потом тут, и за это время она выучила только, что свекровь встаёт раньше всех, а ложится последней и что третья половица от печки

— К среде полы блестеть должны, — распорядилась завклубом Зинаида и ушла к себе в каморку топить печку. Броня окунула голик в ведро с горячей водой, сыпанула на доски песку и пошла от сцены к двери, широкими махами, доска за доской. Клуб в Мшарах мыли перед Масленой, и мыть всегда звали её: Таисья отдавала Броню на такие дни внаём, а трудодень за мытьё писали на Таисьин двор. Девятый год Броня мыла этот пол. Голос из тарелки. часть 1 Утром, уходя, она нагрела в печи кирпич, завернула его в старую рукавицу и положила Устинье в ноги. Старуха мёрзла ногами даже под двумя одеялами, а кирпич держал тепло до обеда. Каждое утро Броня делала это первым делом, раньше, чем затопит печь для себя. Клуб был большой, рубленый, с высокими окнами. Броня домыла середину и дошла до угла у сцены. Там, на нижнем венце, под слоем старой побелки, угадывался кружок с крестом. Она провела по нему мокрым голиком, побелка размокла, и метка проступила яснее. Броня отвела голик в сторону и пошла мыть дальше. К об

Тарелка над комодом. Чёрная, бумажная, с трещиной по краю, заклеенной полоской газеты. Броня сняла её с гвоздя, обмахнула сухой тряпкой копоть от лампы и повесила на место, проведя пальцами по проводу до самой рамы. Провод держался. Полы в горнице она домыла час назад, половики лежали ещё скатанные у порога, и от досок тянуло щелоком. — Броня, — позвала из-за занавески Устинья. Голос у неё после удара стал вязкий, слова выходили по одному. — Бабы... скоро? — К семи, мама Устинья. Успеем. Броня раскатала половики, подкрутила фитиль и зашла за занавеску. Старуха лежала на спине, правая рука поверх одеяла, левая под ним, тяжёлая и чужая. Такую руку отдельно не поднимешь, её переворачивают вместе со всем человеком. Броня подсунула ладонь под лопатку, другой взялась за бедро, повернула Устинью на бок и подоткнула за спиной свёрнутую шубейку. — Мокрая? — спросила Устинья. — Сухая. Лежите. Устинье было семьдесят четыре. Её разбило прямо у печи, с полной миской в руке, и с тех пор она не встав

Стукнули в дверь из избы, и Клавдия позвала её по имени — не в голос, а сипло, одним горлом. Марфа спустила ноги с ларя и нашарила лампу. — Колька горит, — Клавдия держалась за косяк. — Со вчерашнего к вечеру. Я думала, к утру отпустит. В избе было душно. Мальчишка лежал на лавке у стены, откинув руку, и рука эта была красная и сухая. До Радуницы срок. часть 1 — Давно так дышит? — С полуночи. — Воду грей. Уксус есть? — Есть, с осени стоит. — Неси и тряпку чистую, не эту. Клавдия принесла и встала со свечкой над лавкой, и рука у неё тряслась так, что воск капал на пол. — Свечку убери, накапаешь. Садись с той стороны и держи ему ноги. Она обтирала его до третьих петухов, меняя тряпку, и Клавдия подавала, что просили, не спрашивая больше ничего. Егор вышел из-за перегородки, постоял в дверях босиком, поглядел и ушёл обратно. Половица под ним скрипнула дважды. — У нас в бараке на торфу зимой по восемь человек так лежали, — проговорила Марфа, не отрываясь от тряпки. — Фельдшер один на всё

Дошла Марфа до Заручевья в самую ростепель, когда дорога от станции раскисла до колен и фанерный чемодан пришлось нести на плече, и в сени брата вошла уже в темноте, не постучав. Бочка из-под капусты стояла там же, где стояла одиннадцать лет назад. Марфа опустила на неё чемодан и обтёрла ладони о подол. Дверь в избу отворилась. — Кто? — Клавдия подняла лампу повыше. — Я, Клава. Свет качнулся и встал. За столом Егор правил хомут, и руки у него с хомута не ушли. — Живая, — выговорила Клавдия. — А говорили, и адреса нет. — Адрес был. Марфа переступила порог. В избе было натоплено, пахло мокрой шерстью и распаренной кожей. Она сняла платок, и Клавдия поглядела на её седые виски, а потом отвела лампу в сторону. — Садись. Егор, подвинься. Егор подвинулся. Глаз не поднял. — Надолго? — спросил он у хомута. — Насовсем. Дратва у него дёрнулась и лопнула. Клавдия сняла с печи чугун, налила щей и поставила перед ней хлеб — не отрезала, а подвинула весь каравай с ножом, как ставят своим. Потом села