Сердцу Любо нам-наш Шарлыкский Край .!

Машина остановилась у покосившихся ворот, и Андрей долго не глушил мотор. Смотрел сквозь пыльное стекло на дом, в котором вырос. Дом грустно смотрел в ответ: слепыми окнами, просевшей крышей, облупившимся крыльцом. Восемь лет. Дарья положила ладонь ему на руку. - Мы можем уехать прямо сейчас. На заднем сиденье зашевелился Петька, потянул сестру за косичку. Агаша пискнула. - Нет, - сказал Андрей и выключил зажигание. - Пусть видит. Он вышел первым. Октябрьский ветер ударил в лицо, сырой, с запахом прелой листвы и дыма. Так пахло здесь всегда, сколько он себя помнил. Только раньше к этому примешивался запах хлеба из пекарни, навоза с фермы, солярки от тракторов. Теперь - только дым. Старухи топили печи. Дверь дома открылась. На пороге стояла мать. Андрей помнил ее властной, громкой, с тяжелым взглядом, от которого хотелось втянуть голову в плечи. Женщина же на крыльце была маленькой, сгорбленной, седой. Кофта висела на острых плечах, как на вешалке. - Андрюша, - сказала она треснувшим, в

Зима выдалась злая. Крещенские морозы сковали землю так, что даже колодезный журавль скрипел поутру жалобно, будто живой. Агафья стояла у околицы. Спасовка — дальний край деревни, откуда видна лишь замёрзшая река да чёрная щетина леса. В руках — узелок. В узелке — сын. Из церкви доносилось пение. Праздник. Вода освящённая, народ в чистых рубахах. Ей туда — нельзя. Поп велел не пускать, покуда не покается и не назовёт имя. А ей каяться не в чем. Разве что в том, что поверила. Старуха Анисья, шаркая валенками, подошла сзади. — Подай младенца, — сказала не спросясь. Агафья вздрогнула, прижала узел крепче. — Окстись. Не съем. Его покрестить надо. Душа-то не пёс, без имени не проживёт. А тебя… — Старуха махнула рукой. — Тебя нет. «Её — нет. А младенца — оставь». Деревня приговор вынесла. Тихо, без крика, без суда. Просто перестала видеть. Страх пришёл не тогда, когда её прогнали. А когда поняла: сына — оставят. За год до беды Агафья была невидимкой. Не от стыда — от нрава. В девках ходила д

- Не хочу я этого, - мама отмахнулась от меня как от назойливой мухи. - Но почему? Это всего лишь небольшая операция, ты её даже не вспомнишь. Уснула, проснулась, всё. - Не хочу. Я тебе не собака. - А это тут причём? - Они ставили эти штуки собакам, я читала. - Ма-ам, они испытывали их на собаках, естественно ты не собака. Сначала испытали на животных, потом на людях. Теперь любому желающему вживляют. - Не хочу, - она поправила заколку и снова слабо отмахнулась. Нас было трое детей: я, Наташа и Володя. Брат погиб двенадцать лет назад, а сестра была слишком занята собой и своей личной жизнью, поэтому все заботы о матери легли на меня. После смерти папы, она ходила тенью. В течение месяца мама похудела настолько, что даже мой муж Сергей не выдержал и предложил обратиться к врачу. Каким-то чудом мама смогла справиться, и всё вернулось на свои места. Но однажды, когда мы в очередной раз к ней приехали, она схватила меня за руку, чем сильно испугала. В комнате никого не было. Муж с сыновьям

Валентина Семёновна закрыла за собой дверь школьного кабинета, повернула ключ в замке. Сегодня она хотела написать заявление на увольнение, но директор уговаривал её остаться ещё на год. Пожилая учительница, немного подумав, согласилась. Школа была её миром, а квартира, где её ждали лишь тишина и воспоминания о покойном супруге, — нет. Валентина Семёновна была учителем с огромным стажем, имела высшую категорию, и её зарплата составляла около пятидесяти тысяч рублей, а пенсия — тридцать тысяч, которую она почти полностью откладывала. К концу учебного года на её сберегательном счете скопилось шестьсот тысяч рублей. Сумма, которая казалась ей одновременно и значительной, и хрупкой. Пенсионерка копила не просто так, она хотела обеспечить себе спокойную старость, иметь подушку безопасности на случай болезни или для поездки в санаторий. Однажды вечером, в воскресенье, к ней приехали сын и дочь. Олег был с женой Ириной, а Наталья — с мужем Дмитрием. После ужина, когда на столе стоял чай и

Ольга Степановна вышла из подъезда с тяжёлыми сумками в руках. День выдался утомительным, она весь вечер провела в магазинах, закупая продукты на неделю. Муж Виктор обещал встретить её на машине, но что-то задержался на работе. Она поставила сумки на лавочку возле дома, достала телефон, чтобы позвонить. — Тётенька, а вам дочка не нужна? — послышался тихий детский голос. Ольга Степановна вздрогнула, обернулась. Рядом с ней стояла девочка лет десяти, худенькая, в потрёпанной куртке. Волосы растрёпаны, лицо грязное, глаза большие, испуганные. — Что ты сказала? — Вам дочка не нужна? Я могу быть вашей дочкой. Я послушная, могу помогать по дому. Ольга Степановна присмотрелась к девочке внимательнее. Одежда на ней была явно не по размеру, куртка велика, кроссовки потёртые. В руках она держала маленький рюкзачок. — Девочка, ты откуда? Где твои родители? — У меня нет родителей. Я из детского дома. Но я оттуда ушла. Не хочу туда возвращаться. — Как это ушла? Ты сбежала? Девочка кивнула, опусти

Когда ушла бабушка Мария, вся её немаленькая семья собралась в старом доме в ожидании завещания. Все мечтали о деньгах, квартире в центре, антиквариате. Но адвокат огласил лишь странное условие: наследство получит тот, кто разгадает оставленную бабушкой загадку. Для алчных родственников это стало началом безумной охоты за сокровищами, полной подозрений и интриг. И только её тихая внучка Катя, которая приходила к бабушке просто так, чтобы пить с ней чай и слушать старые истории, начинает понимать: настоящая ценность спрятана не в сундуках, а в памяти сердца. История о том, как любовь оказывается единственным ключом к величайшему богатству. Смерть Марии Семёновны Медведевой не стала неожиданностью. Ей было восемьдесят семь, и последний год она тяжело болела. Но когда прозвучал похоронный звон, в большом старом доме на тихой, заросшей сиренью улице собрались все, кто считал себя вправе претендовать на кусок от того, что осталось. Дом, двухэтажный, из тёмного кирпича, с резными наличниками

Февраль. Катя возвращалась с дежурства. Смена выдалась тяжелой — тройное ДТП, море крови, крики. Она валилась с ног от усталости. Мечтала только об одном — упасть и уснуть. Дверь комнаты 412 оказалась заперта. Катя вставила ключ. Не поворачивается, словно что-то мешает изнутри. Она постучала. — Откройте! Я знаю, что вы там! Тишина, потом сдавленный смех. — Света! Лена! Откройте, я устала! — Ключ сломался, — ехидный голос Светы донесся из-за двери. — Жди мастера до завтра. — На улице минус двадцать! В коридоре дубак! — Ну ты же закаленная. Посиди, подумай над своим поведением. Макбук мне никто не оплатил. Катя медленно опустилась на пол. Сил ругаться не осталось. Ноги гудели, спина ныла. Она обняла колени, уткнулась в них лицом. Сидеть здесь до утра? Или идти на вокзал? В конце коридора открылась дверь лифта (он иногда работал по праздникам). Вышли двое парней. Один — высокий, в очках, с папкой под мышкой. Второй — пониже, с гитарой. — Андрюха, давай к нам, посидим еще! — Не, пацаны, мн

Маргарита Семёновна махнула рукой хозяевам на прощание и плотно прикрыла дверь. Она выдохнула так, будто вышла не из чужого дома, а из тесной клетки. Платили ей, конечно, щедро. Но характер у хозяев, мягко говоря, был далёк от ангельского. София Викторовна носила свою гордость, как корону. Она бесконечно хвасталась графскими корнями, которые, к слову, нигде и никогда не были подтверждены. И эта мания величия могла довести до белого каления даже самых терпеливых. Муж, Георгий Семёнович, в их семье будто бы не имел права голоса. Он соглашался со всем и молчал там, где любой другой давно бы возразил. Когда-то у них был сын. Любимый, долгожданный, поздний ребёнок. Но он погиб почти семь лет назад. Примерно тогда же, в то тяжёлое время, Маргарита Семёновна и пришла к ним работать. Предыдущая домработница, или, как называла её хозяйка, “горничная”, успела предупредить Маргариту. Она рассказывала, что раньше в доме было куда светлее, спокойнее, даже радостнее. А после гибели сына София Викто

— Зорька, ты слышишь? Опять ветер с севера тянет. Снег будет, — голос старика звучал глухо в предрассветной тишине. Лошадь, чья голова виднелась из денника, лишь фыркнула, выпуская облачка пара в морозный воздух, и переступила копытами по деревянному настилу. — Вот и я говорю, — продолжил старик, набивая трубку табаком. — Рано нынче зима стучится. Не к добру такая спешка, ох не к добру... Суетливая она в этом году, нервная. Как баба на базаре. Он чиркнул спичкой. Огонек на мгновение осветил его лицо — изрезанное морщинами, жесткое, но спокойное, словно камень на дне реки. — Ну, пошли, старушка. Дела сами себя не сделают. Тайга ждать не любит. Тайга действительно не терпела суеты. Она дышала медленно, глубоко, словно исполинский спящий зверь, укрытый бесконечным лоскутным одеялом из мхов, лишайников и хвои. Здесь, на Дальнем кордоне, в сотне километров от ближайшего асфальта, время не текло — оно сочилось, как густая смола из надреза на кедре. В том мире, который Захар оставил много ле

На похороны председателя пришло много народу. И те, кто уважал, и те, кто боялся, и те, кому просто некуда было деться от январской стужи. Гроб несли на руках от сельсовета до кладбища. Снег скрипел под валенками так, будто сама земля жаловалась на холод. Среди провожающих стояла женщина в сером пальто, такие в деревне не носили. Лицо ее было из тех, что запоминаются не красотой, а чем-то неуловимым. То ли тенью пережитого, то ли блеском в глазах, который не погас, несмотря ни на что. Старая доярка Матрена толкнула соседку локтем. - Глянь-ка. Неужто Зинаида вернулась? Воронова которая? Только давно уже не Воронова и не Дорохова. Просто Зинаида, женщина без фамилии, без права называться чьей-то женой. Она смотрела, как комья мерзлой земли падают на крышку гроба, и думала о том, что этот человек, грузный, властный, державший всю деревню в кулаке, когда-то единственный не дал толпе ее растоптать. Она вернулась в деревню спустя все эти годы. Даже когда ездила в районную больницу, в саму Ка