Сердцу Любо нам-наш Шарлыкский Край .!

«Хорошо, когда твою работу делает кто-то другой,» - мечтательно подумала Галина Анатольевна, жмурясь на ярком весеннем солнце, словно кошка. Она работала в этой поликлинике уже пятьдесят лет. Пора бы на покой. Вот, воспитывает новую смену специалистов. К ней на прием посадили перепуганного ординатора, чтобы набирался опыта. Галина Анатольевна работала детским неврологом полвека. Она побеседовала с птенцом врача, выяснила, что тот неглуп и даже что-то читал, и со спокойной душой посадила его за собственный письменный стол. Сама же заняла место вечно отсутствующей медсестры, по-кошачьи прикрыла глаза. Ординатор Васька поначалу косился на нее перепуганно. Старая докторша напоминала его домашнюю кошку-сфинкса, которой шел пятнадцатый год. У нее также на голове светились несколько смешных волосинок, когда она задремывала на весеннем солнце у окна. Безобидная в общем-то бабка. Не ругала его совсем. Вот, и на приеме дает принимать решения. Хотя какие там решения? Посмотреть младенца, подер

«Нет, не вернусь я домой… - тяжело вздыхал Евгений, корчась от боли. - И Веронику больше никогда не увижу. А я ведь хотел сделать ей предложение. Не успел… Вот за что мне всё это?» - Да вы не переживайте так, - улыбнулась медсестра, заметив, как побледнел доставленный на Скорой парень. – Всё будет хорошо. - Сомневаюсь… - с трудом выдавил из себя парень. А потом он молча и с ужасом в глазах наблюдал за тем, как его готовят к операции. ***** Евгений никогда не любил больницы. Эта патологическая нелюбовь у него ещё с детства – там ему постоянно делали больно, и что самое страшное - не считали нужным извиниться за причиненные «душевные страдания». «Ну что ты нюни распустил, Женька? – улыбалась медсестра, которая брала у него кровь из пальца. – Ты ведь взрослый мальчик, в школу скоро пойдешь, а ревёшь, как девчонка. Не стыдно тебе?» Евгений смотрел на неё сквозь слёзы, всячески пытался вырваться и продолжал реветь, потому что сбежать из процедурного кабинета не получалось. Нет, ему не был

Когда муж велел дать ему список покупок, Сара прикусила губу, заранее приготовившись к его гневу, и протянула листок. Камиль пробежался по списку глазами и недовольно зыркнул на неё. – Прокладки? Сара кивнула. – Говорила мне мать: зря я такую малахольную жену взял! Тебе что врач сказал? Есть, гулять на солнце, здоровьем заниматься. А ты что? Сидишь со своими книжками, не общаешься ни с кем. Ты специально, да? Сара не меньше Камиля хотела ребёнка. Она и замуж поэтому за него пошла, хотя не знала про него почти ничего. В тот день бывшая одноклассница вытащила Сару на масленичные гуляния. Лариска заставила Сару обмотаться пёстрым платком и нарумянила ей щёки, так что Сара и сама была похожа на масленичное чучело. Камиль приехал из соседнего посёлка. Приехал не один – там были и парни, и девчата. Некоторых Сара знала – те учились в десятом и одиннадцатом в местной школе, потому что соседний посёлок был маленький, и там осталась только девятилетняя школа. Камиля она видела в первый раз – он

– Вам повторить меню? Официант произнёс это так, будто делал одолжение. Глеб оторвался от телефона и посмотрел на соседний столик. Женщина лет тридцати восьми сидела прямо, чуть наклонив голову, будто прислушиваясь к чему-то невидимому. Рядом с её стулом лежала собака – палевый лабрадор с умными карими глазами. – Нет, спасибо. Я всё запомнила. Капучино и чизкейк. – Чизкейка нет. Закончился. Пауза. Официант стоял, скрестив руки на груди. – Тогда тирамису. – И тирамису нет. – Что есть из десертов? – Шоколадный мусс. – Хорошо. Мусс. Официант ушёл. Не сказал «хорошо», не сказал «сейчас принесу». Просто развернулся и пошёл. И Глеб почему-то не смог отвести взгляд от её лица. Она сидела неподвижно, и только пальцы – он заметил это – чуть сжались на краю столешницы. Он встал раньше, чем успел подумать. – Простите. Официант остановился. – Она не видит вашего лица, – Глеб говорил негромко, но так, чтобы слышали оба, – но прекрасно слышит ваш тон. Будьте добрее. Лицо официанта дёрнулось. Он откр

Она спала в подземном переходе, когда услышала крик. Нет, сначала ей показалось, что это ветер. Или собака. Или просто голодные глюки, которые мучили её уже третью неделю. Но крик повторился — тонкий, надрывный, похожий на плач младенца. Мария открыла глаза. В переходе было темно, только где-то в конце горела тусклая лампа, и в её свете она увидела тень. Кто-то стоял у стены, прижимая к себе свёрток. — Эй, — позвала она хрипло. — Ты чего? Тень дёрнулась, отступила. Потом развернулась и побежала. Мария услышала топот, хлопнула дверь наверху, и снова стало тихо. Только крик — теперь громче, отчаяннее. Он доносился оттуда, где стояла тень. Она поднялась, подошла. На бетонном полу, на старой куртке, лежал младенец. Маленький, красный, с перепачканным личиком, он кричал, захлёбываясь, и его кулачки сжимались и разжимались. Мария огляделась. Никого. Только она и этот ребёнок. Она опустилась на колени, протянула руку. Младенец был тёплым, живым. Он вдруг затих, открыл глаза — мутные, ещё

– Примерьте, вам идет. Она вздрогнула и сразу убрала платье от груди, будто я застала ее за чем-то неприличным. – Да нет, что вы. Я просто посмотреть. Женщина была уже немолодая. В светлом, слишком тонком для весны плаще, с аккуратно убранными волосами и той особенной осторожностью в движениях, которая бывает у людей, привыкших ничего не задевать – ни вещь, ни человека, ни чужое терпение. Она держала темно-синее платье за плечики и смотрела не на меня, а в зеркало. Не на себя даже – на то, как ткань ложится по фигуре, если просто приложить. Как будто на минуту примеряла не платье, а какую-то другую жизнь. Ту, в которой можно не считать деньги до кассы. – Примерьте, – повторила я. – В примерочной свободно. Она улыбнулась смущенно: – Да мне, наверное, уже не по возрасту. И тут я узнала ее. Не сразу по лицу – оно изменилось, стало тоньше, строже, будто все лишнее время давно с него ушло. Узнала по голосу. По этой тихой манере оправдываться, когда никто не обвиняет. По тому, как она держал

Библиотека встречала Люду запахами старых книг, пыли и еще чего-то неуловимого, что она называла про себя «временем». Каждое утро, отпирая тяжелую дверь, она чувствовала этот запах и каждый раз успокаивалась. Здесь всё было правильно. Всё на своих местах. Она прошла к своему столу, включила настольную лампу, поправила стопку формуляров. Порядок. Всё как всегда. За окном, в пыльном июньском воздухе, шумела редкая для их села жизнь — проехала машина, прокричал петух, где-то вдалеке залаяла собака. В библиотеке было тихо. Так тихо, что Люда слышала, как шуршат страницы, когда ветер с улицы задувает в открытую форточку. Она любила эту тишину. Раньше она казалась ей уютной, надежной, почти живой. Теперь она чувствовала в ней что-то другое — пустоту. Как будто время здесь застыло, остановилось, и никто не заметил. Первые читатели пришли ближе к обеду. Баба Шура принесла детектив — ей понравился автор, и она хотела что-нибудь еще «с таким же хитрым сюжетом». Люда нашла ей новую книгу Донцовой

Стоя на коленях, Олег держал голову женщины, чтобы она не касалась холодного асфальта, а женщина, в свою очередь, отчаянно пыталась что-то ему сказать, показывая на картонную коробку, которая находилась в полуметре от неё. Наверное, она хотела сказать что-то очень важное, потому что изо всех сил пыталась выдавить из себя хотя бы одно слово. Всего одно. Однако у нее никак не получалось это сделать… Наружу вырывались лишь хрипы и нечленораздельные звуки. Поэтому понять что-то было невозможно. Впрочем, Олег и не пытался ничего понимать. Он вообще старался не обращать на это внимания, потому что жизнь пенсионерки была сейчас важнее. Ну что там такого в той коробке? Старые книжки, елочные игрушки советских времен или вязаные варежки, которые она вынесла на продажу в надежде заработать копеечку? Это подождёт. Ничего с ними не случится. Да и коробку никто не заберет. Она постоянно в поле его зрения находится. А вот с пенсионеркой может что-то случиться, если оставить ее хотя бы на секунду. По