Сердцу Любо нам-наш Шарлыкский Край .!

Старый лесник Егор Платонович шёл по лесу, и лес был ему домом. Он знал здесь каждое дерево, каждый овраг, каждый поворот тропы. Зимний лес молчал — только снег скрипел под валенками да где-то далеко, в чаще, стучал дятел. День клонился к вечеру, и мороз крепчал, забираясь под старый тулуп, пощипывая щёки. Егор Платонович возвращался с дальнего обхода. Ему было семьдесят шесть, но он ещё крепко держался на ногах и не представлял жизни без леса. Жена ум..рла десять лет назад, был сын, но только он ум..р, когда был еще маленький и он остался один в своей избушке на краю деревни. Одиночество его не тяготило — лес заменял ему и семью, и друзей. Он разговаривал с птицами, знал повадки каждого зверя и чувствовал себя частью этого огромного, живого мира. Сегодня он шёл не обычным маршрутом. Ему нужно было проверить старый охотничий домик, что стоял в глубине леса, у Чёртова ручья. Домик этот построили ещё в советские времена, и им давно никто не пользовался. Но Егор Платонович раз в год, п

- Мужчина, вы выходите? Сергей, который в тот момент стоял в проходе, держась за поручень, от неожиданности вздрогнул и открыл глаза. Резко обернувшись, он увидел перед собой грузную женщину, от которой сильно разило спиртным. Он даже демонстративно поморщился от этого «едкого аромата». - Ну так бы и сказали, что не выходите… Чего кривляться? - женщина грубо отпихнула Сергея, бесцеремонно наступив ему на ногу, и стала дальше протискиваться к выходу. Сергей с укоризной взглянул на эту наглую особу и поджал губы, чтобы не наговорить ей грубостей. Была пятница, он возвращался с работы домой после тяжёлой недели. Но хорошо, что сдержался – не хватало ему только последние силы тратить на выяснение отношения с незнакомой пьяной женщиной. Сергей посмотрел через пыльное стекло на улицу и снова «ушел в себя». Выходить ему только через три остановки. Значит, можно еще чуть покемарить. Хотя на самом деле он не кемарил вовсе, а скорее - думал о насущном. Например, о том, что у него завтра День рож

В тот вечер город вымок до нитки. Дождь бил по витринам так яростно, будто хотел смыть с улиц всю грязь вместе с людьми, которые в ней застряли. Возле круглосуточного супермаркета, под дрожащей вывеской, стоял старик в потертом плаще. Он прижимал к груди холщовую сумку и долго пересчитывал мелочь дрожащими пальцами. Монеты звякали тихо, а прохожие отворачивались так привычно, словно он был частью асфальта. Старика звали Семён Ильич. Когда-то он носил дорогие костюмы и преподавал хирургию молодым врачам, но теперь в его карманах жили только хлебные крошки да старые рецепты. Он наконец решился и вошёл внутрь магазина, где пахло свежей выпечкой, кофе и чужой обеспеченной жизнью. Осторожно взял пакет молока, половинку черного хлеба и дешёвый плавленый сырок. У кассы он вдруг зацепился ботинком за колесо тележки и, потеряв равновесие, врезался плечом в высокого мужчину в тёмном пальто. Бутылка дорогого алкоголя едва не выскользнула из рук того мужчины. Он резко отшатнулся и с отвращением по

К полуночи ресторан уже почти опустел. Огромные люстры горели вполсилы, на белых скатертях поблёскивали пятна вина, а в воздухе всё ещё стоял запах дорогого мяса, духов и сигарет. Артём сидел в своём кабинете и смотрел в экран ноутбука, не читая ни строчки. День был тяжёлый, переговоры провалились, жена снова прислала сухое сообщение про сына и деньги, а внутри поселилось вязкое чувство, будто жизнь давно свернула не туда. Он устало потёр лицо ладонями и решил выйти на террасу хотя бы на несколько минут, пока голова окончательно не лопнула от мыслей. Едва он открыл дверь в зал, как услышал крик. Женский, резкий, неприятный. Такой, от которого внутри сразу всё сжимается. Возле дальнего стола собрались сотрудники, кто-то испуганно молчал, кто-то делал вид, будто убирает посуду, лишь бы не вмешиваться. А посреди этого стояла администратор Инна Сергеевна – высокая, худая, с идеально уложенными волосами и выражением лица, будто её лично оскорбили. На полу сидела официантка. Совсем молоденьк

Кожухарь Анна: - Привет всем! Ребята, я замутила этот чат нашего одиннадцатого "В" класса, так как в этом году случилось событие, о котором хотелось бы рассказать в нашей теплой компании. А именно, кто помнит Копейку? Коробова Мария: - Это нищебродка такая маленькая, худая с прической под мальчика? Карапетян Софи: - У неё коса была длинная и толстая. В восьмом классе, кажется, на уроке у Маргоши, помните? Мы тогда жвачкой облепили волосы Копейке. Давид целых две пачки не пожалел. А на следующий день Копейка в школу пришла оболваненная, как после тифа. Животы надрывали над ней недели три... Костенко Даша: - А помните, как мы Копейку пихали по кругу? У неё тогда платье на клочки всё расползлось. Старьё какое-то носила вечно. Вот ржака была! Гай Катерина: - Точно. Вот умора была! Парашкина Вероника: - Да и сумка вся поклацаная такая. Умереть - не встать! Костыря Пётр: - Её бабка слепая на свою пенсию воспитывала после того, как родители разбились на машине. Петренко Максим: - От куда у те

— У меня есть одно правило: если вам не хочется здесь сидеть — не приходите. Дверь открыта, — голос Олеси Вячеславовны звучал тихо, почти вкрадчиво, но перекрывал шум в 11 «Б». — Да ты просто помешанная! — выкрикнул Архип, вальяжно откинувшись на спинку стула и швырнув рюкзак на пол. — Сама-то заткнись, дура. Олеся Вячеславовна даже не вздрогнула. Она медленно подняла взгляд от журнала. — Угадай что, Архип? — Что? — Можешь идти. Мне без разницы, куда именно. Класс замер. Архип, привыкший к тому, что его отец — главный спонсор гимназии — делает его неприкосновенным, опешил. Но учительница уже развернулась к доске. Это было начало конца привычного порядка. Олеся Вячеславовна пришла в гимназию №14 из коррекционного интерната, где дисциплина держалась не на страхе, а на уважении. Она была молода, но в её глазах читалась какая-то пугающая прямота, которой так боялись местные педагоги. Её не интересовали «отчёты» и «фасад», которым так дорожила администрация. Она считала, что литература - эт

Граф лежал под мостом, прижавшись замерзающей спиной к бетонным опорам. Тут его не доставал пронизывающий февральский ветер. Повезло, что кто-то оставил драный полушубок. Очень кстати: с ним лапам хоть немного теплее. Граф чувствовал слабость, веки казались свинцовыми. И только сжимающийся от голода желудок не давал уснуть. Но так даже лучше. Граф не любил спать. Ведь ему постоянно снились сны о той жизни, которой никогда больше не будет. *** ― Мамочка, поздравляем с юбилеем! Знаем, ты давно мечтала о собаке. Поэтому мы подумали и решили подарить тебе друга. Кличка ― Граф. Чистокровная немецкая овчарка. ― Надо же, такой маленький, а уже Граф! ― рассмеялась юбилярша, прижимая к груди пузатенького дрожащего щенка. Тогда Граф впервые почувствовал запах хозяйки. Приятный, успокаивающий. Он уткнулся мокрым носом ей в грудь и без страха закрыл глаза. Это стало началом настоящей дружбы длиною в семь лет. А когда выяснилось, что родня обманула насчет чистокровности Графа, их дружба стала еще к

Он садился всегда на одно и то же место – за третий стол у окна, где батарея грела сильнее всего. Я сначала думала – делает уроки. Мало ли, дома негде. В нашем городке такое не редкость: квартиры маленькие, семьи шумные, а тишина – роскошь. Но учебников он не доставал. Каждый будний день, ровно в четыре – как по расписанию. Входил, кивал мне, не поднимая глаз, проходил к столу. Куртку не снимал, даже когда внутри было тепло. Рукава натягивал на кулаки так, что из ткани торчали только кончики пальцев. Доставал из рюкзака тетрадь. И писал. Я – Раиса Тимофеевна, библиотекарь районной библиотеки. Тридцать лет на одном месте. Знаю здесь каждую полку, каждый стеллаж, каждую трещину в потолке, куда заливало с третьего этажа в позапрошлом году. Мне тогда было пятьдесят четыре, и за все эти годы я научилась главному – не лезть, пока не попросят. Посетители бывают разные. Кто-то приходит за книгами. Кто-то – за теплом. А кто-то – за тишиной. Мальчика я запомнила сразу – он не подходил к стеллажа

Я выключила титан и прошла по коридору, заглядывая под каждую полку. Рейс закончился сорок минут назад. Последний пассажир вышел на перроне, подхватив спортивную сумку, и вагон стих – но хранил ещё чужое тепло, скомканные простыни, остывший чай на столиках. Тридцать один год я делала это – принимала бельё, раздавала стаканы, мыла полы, сдавала вагон. И тридцать один год люди оставляли вещи. Зонты, телефоны, тапочки. Однажды – клетку с канарейкой. Я записывала всё в журнал и сдавала в камеру хранения. Порядок есть порядок. Люба, моя напарница, гремела ведром в тамбуре. – Рай, в третьем купе носки забыли, – крикнула она. – Новые, в упаковке. Может, себе оставлю? Я не ответила. Стояла у шестого купе и смотрела на чемодан. Не сумка. Не пакет. Чемодан – коричневая кожа, потускневшие заклёпки по углам, два замка, которые уже не закрывались до конца. Его задвинули глубоко под нижнюю полку и прикрыли пледом. Я бы не заметила, если бы не полезла за выкатившейся бутылкой из-под воды. Присела, по