Красивые прически, стрижки

Жена вставала на полчаса раньше мужа и кашу ему варила. А потом будила мужа, он ел эту кашу и уходил на работу. А жена работала с обеда в музыкальной школе. И могла неторопливо выпить кофе и позавтракать... Сестра жены приехала и ужаснулась. "Ты, - говорит, - Иришка, превратилась в прислугу. Это созависимость с абьюзером, вот что это такое. Сначала ты ему кашу варишь, а потом он тебя начнет колотить. Это прямая связь. Не жертвуй собой, не надрывайся, не вари кашу! Пусть сам себе готовит. Так будет справедливо, без созависимости!". Жена молода была и впечатлительна. И мужу сказала, чтобы он сам завтрак себе готовил. Бутерброд или яичницу, - что хочет. А сама оставалась в постели, как советовала сестра, специалист по брачным отношениям. Муж покорно готовил себе бутерброд и уходил на работу. Но удача оставила его. Проект перестал получаться, возникали заминки, деньги терялись, он допустил ошибки, которые надо было исправить... И сам он стал прихварывать. Простывать и покашливать. И настроение у него так себе стало. Переживал из-за работы, конечно. И из-за череды неприятностей. Иришке жалко мужа стало, своего Никиту-то. И она снова принялась кашу варить. И хорошее время вернулось! Муж поест и все ладится. Все у него идет хорошо. И деньги приносит просто отличные. Хотя сестра жены очень сердилась на слабоволие Иришки и потакание эгоизму нарцисса Никиты. Она все выспрашивала, когда звонила. И так это Ирине надоело, что она сестре перестала рассказывать про свою жизнь. Дело не в каше. Это был их маленький ритуал, общий счастливый символ. Это была защита и любовь, утренняя встреча и нежное прощание. Еда, приготовленная любимой и любящей женщиной, поистине чудодейственна. Хотя ничего чудесного вроде и нет. И Никита уходил счастливым, сытым, спокойным. В каждой семье есть свои маленькие «ритуалы», традиции, привычки. Они объединяют и приносят счастье, защищают и укрепляют любовь. В этих скромных ритуалах - забота. Забота - деятельное проявление любви. Доказательство. Пусть будут семейные традиции. А чужим знать про это не обязательно. Чтобы не разрушилось наше счастье, не ушли радость и достаток... Анна Кирьянова

Мой зять Андрей и его мать выбросили мою дочь на автобусной остановке и в шесть часов утра позвонили мне: «Забирай её, она нам больше не нужна». Когда я приехала, моя дочь едва дышала. Лежала на холодном бетоне, вся в синяках. И в тот момент я поняла — эти люди должны ответить за всё. В шесть часов утра мне позвонил зять. Голос был холодный, без эмоций. «Забери свою дочь с автобусной остановки. Она нам больше не нужна». Я даже не сразу поняла, что услышала. Спросила, что происходит, но зять просто отключился. Я ехала по мокрой трассе сквозь дождь, не чувствуя ни рук, ни ног. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно в салоне машины. Моей Ане всего двадцать четыре. Три года назад она вышла замуж за Андрей из обеспеченной семьи. Они всегда смотрели на неё сверху вниз, но я думала, что это просто высокомерие. Я ошибалась. Когда я подъехала к остановке, там уже мигали полицейские огни. Аня лежала на холодном бетоне, свернувшись, как ребёнок. На ней была тонкая ночная рубашка, промокшая от дождя. Лицо рас**пухло, всё в син**яках. Н0га была вывернута п0д неестест**венным углом. Я упала рядом с ней на колени. Она дышала тяжело, с хрипом. Губы дрожали. «Мама…» — прошептала она. Я прижала её к себе и спросила, кто это сделал. Она с трудом говорила. Сказала, что всё началось из-за серебряных приборов. Она «не так» их отполировала. Свекровь держала её за руки. Муж бил клюшкой для гольфа. Они говорили, что она ничто, что ей место на улице. Я отвезла дочь в больницу. Врачи сразу увезли её в операционную. Через несколько часов ко мне вышел доктор. Он говорил спокойно, но в глазах у него было всё понятно без слов. Перелом черепа, разрыв селезёнки, множественные переломы, тяжёлое повреждение мозга. Аня впала в кому. По шкале Глазго — самый низкий балл. Я спросила, есть ли шанс. Врач честно ответил, что даже если она выживет, прежней Ани может больше не быть. Я вошла в реанимацию. Аппараты тихо пищали. Белые стены, холодный свет. Моя девочка лежала неподвижно, с трубкой во рту и проводами на груди. Я села рядом и взяла её за руку. Она была холодная. В голове стояла только одна мысль. В этот момент Игорь, скорее всего, спал в своём доме. Его мать пила чай и чувствовала себя правой. Они спокойно спали. Пока моя дочь боролась за жизнь. Я так сильно сжала подлокотник кресла, что он треснул под рукой. И тогда я поняла, что это ещё не конец. Что эти люди должны ответить за всё… Я сидела у её кровати и смотрела на экран монитора. Каждый слабый импульс — как шанс. Каждая пауза — как приговор. А внутри у меня уже не было слёз. Только холод. Через час в коридоре появились они. Андрей. И его мать. Они вошли не спеша. Как будто пришли не в реанимацию… а на деловую встречу. — Мы хотели поговорить, — сказал он. Спокойно. Буднично. Я медленно поднялась. — О чём? Свекровь поправила шарф. — Не нужно устраивать скандал, — сказала она. — Девочка сама виновата. В этот момент во мне что-то оборвалось. — Виновата? — повторила я тихо. Андрей сделал шаг вперёд. — Она была неадекватна. Провоцировала. Мы защищались. Тишина. — Клюшкой? — спросила я. Он отвёл взгляд. На секунду. Но этого хватило. — Мы готовы всё уладить, — продолжила его мать. — Деньги. Лечение. Всё оплатим. Я посмотрела на них. Долго. Очень внимательно. И вдруг поняла: они уверены, что им снова всё сойдёт с рук. — Вы ошиблись, — сказала я. Андрей усмехнулся. — Вы не понимаете, с кем связываетесь. — Нет, — тихо ответила я. — Это вы не понимаете. Я достала телефон. И нажала запись. — Повторите ещё раз, — сказала я. Пауза. — Как именно вы «защищались»? Он замер. Свекровь резко схватила его за руку. Но было поздно. Потому что в этот момент за их спинами открылась дверь. И в палату вошли двое. В форме. — Полиция, — спокойно сказал один из них. — Разговор продолжим в отделении. Лицо Андрея впервые изменилось. — Это ошибка… — пробормотал он. Я посмотрела на него. И впервые за всё время… не почувствовала ничего. Следствие длилось быстро. Слишком быстро для них. Потому что доказательства были. Не только мои слова. Записи. Соседи. Камеры у дома. И самое главное… голос моей дочери. Тот самый разговор. Перед тем, как она потеряла сознание. Они не просто били. Они унижали. Ломали. Уничтожали. Суд был тихим. Без лишнего шума. Но для них — громче любого скандала. Андрей не смотрел в мою сторону. Его мать впервые выглядела маленькой. Приговор зачитали спокойно. Жёстко. Без эмоций. Реальный срок. Обоим. Когда их уводили… он всё-таки посмотрел на меня. — Ты разрушила мне жизнь… — прошептал он. Я ответила так же тихо: — Нет. Пауза. — Ты сделал это сам. А потом… прошло время. Много. Тяжёлого. И однажды… в палате стало иначе. Монитор изменил ритм. Рука в моей ладони… чуть сжалась. Я замерла. — Аня?.. — прошептала я. Её губы едва дрогнули. И это было… больше, чем надежда. Это была жизнь. Врачи потом говорили осторожно. Долгое восстановление. Сложное. Может, она не станет прежней. Но я уже знала: она вернулась. Я сидела рядом. Держала её руку. И впервые за всё время… заплакала. Иногда справедливость приходит не сразу. Не громко. Не красиво. Но она приходит. И самое главное — дожить до этого момента. И не сдаться.

Безумно красиво

Шик!!!