Real Story✔

Почитала я, недавно, женские сайты. И поняла, что стать красивой стройной богиней и оставаться такой до ста лет нужно всего лишь придерживаться правильной инструкции... Утром выпить натощак стакан воды. Потом, сразу за ним - стакан воды с ложкой соды (это для похудения) Потом стакан молока с куркумой (это для похудения и здоровья) Еще один стакан воды, настоенной на тыквенных семечках (не помню для чего, но очень полезно) Заполировать все зеленым чаем с добавлением листьев смородины, шелковицы, чебреца, мяты, тысячелистника, алое и еще чего-то После этого слегка выдохнуть, сбегать в туалет, и приступить к следующему важному этапу Загрузить в блендер яблоко, банан, грушу, маракуйю, ананас, клубнику, смородину, буряк, морковку и пару ломтиков картофеля, шпинат, алое (ну куда ж без него), лук - репчатый и зеленый, огурцы и немного перца... Все это перемолоть, и добавить, кефир, ряженку, простоквашу, айран, молоко, чай, и немного бульона... Выпить это все нужно до завтрака! Пока проходят необходимые полчаса до завтрака, нужно опять немного посидеть в туалете (надо же себя чем-то занять) Потом завтрак! Едим - яйца куриные, шпинат, красное мясо, творог, сыр, чечевицу, орехи, изюм, фасоль, фисташки, кешью, яблоко, красную рыбу, белую рыбу, икру, водоросли, миндаль тыквенные семечки, макароны из твердых сортов пшеницы, салат и репку. Все это обильно поливаем оливковым, ореховым и миндальным маслом... Понимаю, что много, но в каждом из этих продуктов находится какой-то особый витамин или микроэлемент без которого совершенно невозможно стать богиней. Полубогиней - еще так сяк, но не богиней, это точно Завтрак не забываем запивать натуральными овощными и фруктовыми соками, йогуртом, зеленым чаем, кофе и красным вином (ух ты! мне это нравится! Я после красного вина себя точно богиней чувствую!) Когда закончится завтрак, в ожидании обеда нужно намазать себя всем тем, что не съели, и лежать спокойно, читая медитации. ( У меня почему-то мысли только о туа... Ладно, молчу, молчу...) Тем, кто дожил до обеда, нужно повторить все процедуры заново, лишь закинуть в себя несколько дополнительных блюд - мясо кролика, перепелиные яйца, креветки под кальмаровым соусом, вареного осьминога Ну и снова - марш на медитации (лично я первая в очереди в ... - ну, вы поняли) К ужину можно даже не вставать, а попросить родных поднести ближе к кровати ведро зеленого чая, накидав туда специй, замороженных кубиков алое и куркумы, и пить его через соломинку, не переставая читать медитации И вот всего лишь пару лет такой жизни и пред очи окружающим встанет чисто богиня! Не верите? А вы попробуйте и оцените - как истово будут креститься все те, кто вас увидит)

В моём дeтстве, было три основных лекарства от всего, их практиковали в каждом домe: 1. У кoшки боли, у собачки боли, у Катеньки (или любое другоe имя) заживи. 2. Подорожник от всячeских открытых ран. 3. Молоко с мёдом, вязанныe носки и супер средство "Звездочка", от всeх остальных страшных болeзней. А основных страхов былo два: 1. Меня мамa домой загонит. 2. От лягушeк бородавки. По некоторым данным, от лягушек нет, а вот от жaбы, точно ДА. Мы грeли гнойные ангины, скрывали от мамы перелом руки, чтоб не поругала и eли батон с мазиком грязными руками. А так же, пробовали на вкус совершeнно все, что растёт на земле и на дерeвьях. Кромe "волчьей ягоды", никто не знал как она выглядит, но, мы точно знали, что она нeсёт смерть. Я как-то упала с тарзанки и сломала ногу, послe этого, я стойко гуляла до вечeра, чтобы "выгулять" все своё разрешённое время, а когда пришла домой, мeня беспокоило только одно, чтоб мама не увидeла порванные джинсы. Если из сeрванта доставали сервиз, эти дни отмечались в калeндаре. Потому что, либо случился очень большой праздник, либо очeнь большая беда и уже не жалко, или приехали какие-то ну ооооoчень важныe гости. Почти как президент. Вы проститe, но у нас в саду, у ВСЕХ, были паразиты (они же глисты), а в школe, обязательно все подхватывали вшей, без вариантов. Когда я подхватила, была очeнь рада, потому что мама сдалась и наконец мeня подстригла, коротко, очень коротко и избавила меня от пытки расчeской и бантами. А однажды я рeшила накормить нашу собаку, гороховым супом, собака отказывалась жрать горох и плeвала его, а я за ней доедала. Лет 5 мне былo. Пару раз я чуть не утoнула. Первый раз это было тогда, когда братья учили меня плавать. Практика была своеoбразная. Они просто вывезли меня на середину озера, брoсили в воду и сказали "Плыви, если хoчешь жить". А вторoй раз, мы купались ночью, я нырнула и ударилась головой о кaмень. В 12 лет меня нaучили ездить на мотоцикле и через 2 недели я упала с него, а он упaл на меня. По-этому, если сегодня я умру от кaкой - нибудь химии, это будет достойнaя смерть.

Над нами живут соседи... Не, конечно любой может этим похвастать, даже те, кто живет на последнем этаже... Но у них, правда, соседи не люди, а очень даже животные всякие, типа кошек и птиц с крыльями вроде вечно курлыкающих голубей и мелких, горластых воробьев... Даже не знаю, кому повезло больше, тем, у кого наверху гнездятся соседи, или тем, у кого над головой периодически спариваются кошки всякие громкоголосые... У нас кошек нет, поэтому есть соседи. Муж и жена, лет по двадцать пять обоим и, как я предполагаю, оба обладают мировоззрением и ранимым характером блондинки... ... Стою, курю на балконе, на своем родном пятом этаже. Надо мной еще два этажа соседей. Слышу, на шестом, муж с женой тихонечко так переговариваются о чем то. Ну, о чем может на балконе шептаться молодые муж и жена? Ясно дело о разнообразии интима, посредством исполнения оного на балконе... Но оказывается все не так просто... Да, интим конечно тут присутствовал, но только не междучеловеческий, а человеко-ремонтный... Ну, это дело знакомо почти каждому... Соседи делали у себя ремонт, и вот неожиданно, как медузой в глаз, встал вопрос и выносе постремонтного мусора... - Ну ты чо, Светка! - горячо шептал муж - Да это быстро. Никто и не заметит. Ррраз, и все! - Ой, а вдруг чо? - резонно заметила Светка - А чо "чо"? - продолжал склонять на нехорошее муж... - Ну, мало ли чо! - логически возразила супруга... - Да ничо! Все пучком! - подвел черту под диспутом муж... Я уже собрался уходить, как услышал над собой странный шорох. Сверху посыпались опилки и еще какая то фигня похожая на перхоть... - Давай... - сдавленно бормотал муж. И по голосу было слышно, что он чем-то там сильно напряжен... Ага, ага. Я бы тоже напрягся..: Но, наверное, сначала головой. Ибо эти два интеллектуала, чтобы не тащить по лестнице дверь, которая не входила в лифт, решили ее назвать Икаром и скинуть с балкона... Вот такое простое и элегантное решение. Я конечно хотел предупредить их кое о чем, ибо опыт имелся дюже богатый и разнообразный, даже набрал полный живот воздуха... Но не успел... Надсадно и как-то жалобно крякнув, эти доморощенные Бони и Клайд перевалили дверь через балконные перила и с любопытством уставились вниз в ожидании эффектного разлета щепок от контакта древесины и асфальта... Я поначалу тоже хотел глянуть, но вовремя посмотрел наверх. Весь трагизм грядущего пронесся перед глазами как ускоренная хроника массового изнасилования... Дверь, которая эмигрировала с балкона, до этого гнездилась на шестом этаже. Я на пятом. А подо мной был еще этаж, четвертый называется. Там жили нормальные люди, которые по выходным нормально стирали белье и совершенно нормально его развешивали за балконом... Да, да, именно за балконом. Ибо папа ихний, чтобы не занимать бельем и без того убогие квадратные метры балкона, сваял сушилку за перилами. Кстати очень удобно... Там, между двух арматурин, горизонтально прикрученных по углам перил, натянуто рядов пять веревок гуттаперчевых. А поскольку сегодня воскресение, то и белья на них висело не мало... Простыни всякие, пододеяльники... А двери то что? Ей сказали вниз, значит вниз. Но кто же ее родимую, деревянномозгую предупреждал о веревочках? Она сквозанула мимо меня черным коршуном, после чего можно было без опаски высунуть голову и смотреть вниз... А внизу, в это время происходили весьма забавные вещи... Квадратное, деревянное изделие, уже порядком набрав скорость, вдруг встретило на своем пути туго натянутые бельевые веревки. Надо сказать, что сделаны они были очень качественно, и тест драйв прошли на пять баллов. Но вот дверь... Дверь, она почему то перестала лететь прямо вниз, а зацепив веревку и намотав на себя огромную, белую простынь, сделала завораживающую дугу, и другим концом вошла точно в окно третьего этажа. Вошла жестко и бескомпромиссно, как наглый Карлсон в простыне, обожравшийся перебродившего варенья... ... Соседи на третьем давно мечтали поменять потрескавшиеся окна на пластиковые. И, наконец дождавшись лета, решились. Как раз в этот момент мастера вытащили старую раму, поставили и слегка наживили новую, белую, с тройным стеклопакетом и немного отошли вглубь комнаты, полюбоваться на результат дел своих... Буквально через пол минуты они были вынуждены резко удивиться тому, как рама, вроде и закрепленная внезапно самостоятельно вошла обратно в комнату сопровождаемая чем то в белом с ромашками, одеянии. Мелодичный и красивый звон оповестил всех, что установка новых окон временно отменяется... Но это был всего-навсего третий этаж. И дверь помня, куда ее направили, задерживаться не стала, и уже не вертикально, а эстетично планируя, устремилась к земле... ... Небольшая, но уже лохматая собачка, модели болонка, характера паскудного и громкого присев в пошлой позиции с наслаждением гадила под окнами, и периодически оглядывая прохожих, заливаясь визгливым лаем им в коленки. Прохожие опускали головы, что бы посмотреть, откуда идет столь мерзкий звук, потом брезгливо морщились и ускоряли шаг... Воняло от этого серуна нестерпимо... Его знал весь двор, поскольку эта лохматая вонючка целыми днями только и делала, что гадила и тявкала. На удивление, это маленькое тело производило столько дерьма, что коровы Нечерноземья просто плачут от стыда... И каждое утро, выходя на работу я слышал выражение искренней любви собачке нашей, в общем то, интеллигентной дворничихи. В этот раз болонка была особенно визглива и неопрятна. Сидя в ужасной раскорячке она тявкала на весь двор, наверное призывая посмотреть, как ей неудобно... И в момент наивысшей, болонкиной эйфории случилось то, после чего дворничиха стала очень вежливо здороваться с моими соседями, владельцами двери... Дверь, в полной тишине на бреющем полете, прошла почти по ушам внезапно заткнувшемуся серуну и с грохотом окончания мира, приземлилась в паре метрах от болонки. Природа замолчала... Комарики, до этого искавшие жертву, испуганной стайкой кинулись в кусты и оттуда с ужасом смотрели, как болонка, ме-е-ееедленно и молча(!) встала, осторожно посмотрела по сторонам, потом подозрительно на свою кучу, подняла взгляд к небу, минуту постояла в оцепенении и каким то крабьим шагом, в полной тишине поковыляла за дом. С тех пор ходила боком молча, как немой юродивый, и гадила исключительно на газонах задрав голову вверх... Ну а соседи. Им ничего не было, кроме приобретенного опыта и финансового убытка за разбитое окно, которое приехали вставлять уже другие мастера, поскольку те, предыдущие, от потрясения ушли в многонедельный запой...

Родственница вышла замуж за англичанина. Весь из себя такой лондонский денди с пердимоноклем. Он даже чай хлебает с аристократичным выражением. Короче, из тех, кто думал, что Россия мерзкая и немытая. Отчего желанием приезжать на родину к супруге не горел. Но вот случилось ему по весне, по какому поводу уже не припомню, всё же приехать к российской родне . А у нас в этот год + 35, и дачный сезон в самом разгаре. Естественно, все бабки во главе с прочей родней кверху попой в огороде с утра до ночи. Повезла его российская жена на дачу, потому что приезд зятя заграничного вообще не повод, чтобы рассаду не высаживать. А с российской роднёй его познакомить супруге очень хотелось. Привезла. Загородной резиденции там нет, типичная лачужка с кухонькой и диванами, чтобы можно было спать, да комнатка, забитая хламом "авдругпригодится". Зато огород 12 соток, душ летний и сортир деревянный. Ну что ещё типичному немытому русскому для счастья надо?! Англичанин как увидел фазенду, чуть в обморок не шмякнулся. - Омагад, омагад, фaк, фaк, фaк, вота, фaк, - бубнит, не переставая. Его там быстренько переодели в калоши — фуфайки деда помершего, треники растянутые... Всё по классике. Мужик как-никак и помогать на огороде должен. - Омагад, омагад, щит, щит, щит.... - не умолкает ошалевший гость. Раздумывая план побега, он хотел сначала сдаться полиции. - Надо украсть тяпку и донести о преступлении, чтобы немедленно депортировали. Или вызвать полицию и пожаловаться, что его в рабском труде эксплуатируют. Но уже на третий-четвёртый день дачной жизни в семейных трусах вышел на крылечко... Руки в боки и оглядывается так деловито, полной грудью вдохнул... Ночью дождь прошёл, вокруг лужи и грязища.- Фaк гуд монинг, eбиc, всё хорс, - стоит и вещает. Потом галоши напялил, пошлёпал в огород, там нашёл какую-то петрушку, об себя вытер и сожрал. - Ну всё! Наконец-то обрусел, окаянный!- радостно цокнула бабуля...

Когда сын отвёз меня в дом престарелых, внуку было тринадцать. В восемнадцать он вернулся и сказал: Бабушка, собирайся Когда сын отвёз меня в дом престарелых, моему внуку было тринадцать. Он тогда не плакал. Не кричал. Не цеплялся за меня, как цепляются дети, когда у них на глазах происходит что-то неправильное. Он просто сидел на краю стула в моей маленькой кухне, стиснув кулаки на коленях, и смотрел в пол так, будто в один день стал старше на несколько лет. А через пять лет он пришёл ко мне снова — уже совершеннолетний — и в его взгляде было то, от чего у меня до сих пор сжимается сердце. Я помню тот день до мелочей. Воскресенье. Конец октября. Серое небо, мокрый снег вперемешку с дождём, тяжёлый воздух, от которого зябнут даже стены. Сын, Андрей, приехал утром, слишком рано для воскресенья. Обычно он появлялся ближе к обеду, мы пили чай, я ставила на стол что-то простое — картошку, котлеты, солёные огурцы, — и он уезжал. Но в тот день в девять утра он уже стоял в прихожей. Не один. С ним была его жена, Ирина. И мой внук, Миша. Я ещё обрадовалась. Подумала: значит, выбрались все вместе, сейчас поставлю чайник, достану варенье, нарежу хлеб. Начала суетиться у стола, поправила старую клеёнку, потянулась за чашками. Андрей молчал. Ирина не снимала пальто и делала вид, что очень занята телефоном. А Миша тихо прошёл в комнату и сел на диван, не поднимая глаз. Тогда я и поняла: они приехали не в гости. Есть такие минуты, когда тебе ещё ничего не сказали, но тело уже всё знает. По тому, как человек стоит в дверях. По тому, как слишком долго молчит. По тому, как ребёнок вдруг не похож на ребёнка. — Мам, нам надо поговорить, — сказал Андрей. Я поставила ложку на стол. Даже не спросила зачем. Просто села напротив. Он говорил долго, как говорят люди, которые заранее подготовили для себя оправдание. После перелома бедра мне было трудно ходить. Я стала медленнее. Мне правда иногда нужна была помощь. Они оба работали. Им было тяжело. Есть хорошее место. Частный пансионат. Уход, питание, врачи, чистота. Это временно. Пока я окрепну. Пока всё не наладится. Временно. Самое страшное в таких словах не ложь даже. А то, как спокойно они звучат. Я слушала сына и смотрела не на него, а на Мишу. Он сидел неподвижно, с напряжёнными плечами, и молчал так, как молчат те, у кого внутри уже всё кричит. Ему было тринадцать. Возраст, когда ты уже понимаешь больше, чем взрослые хотят признать, но ещё не можешь остановить ничего. — Хорошо, — сказала я. Андрей даже растерялся. Наверное, ждал слёз, упрёков, скандала. Но что толку бороться там, где всё уже решено до твоего слова? Это было видно по Ирине, которая так и не подняла глаз. По сумке в прихожей. По тому, как они приехали всей семьёй — не на чай, а за мной. За несколько минут я превратилась из матери в обузу. Я собрала вещи быстро. Тёплый платок. Ночную рубашку. Лекарства. Очки. И всё время чувствовала на себе взгляд Миши. Под конец я подняла голову и попробовала ему улыбнуться. Не знаю, получилось ли. Но его глаза я помню до сих пор. Он не плакал. Просто смотрел так, будто запоминал этот день навсегда. Меня зовут Тамара. Сейчас мне семьдесят четыре. Тогда было шестьдесят девять. Муж умер рано. Мне было сорок два, сыну — восемнадцать. Я не имела права развалиться. Работала сначала на швейной фабрике, потом в маленьком продуктовом магазине у дома. Сама вытянула сына. Когда родился Миша, я была рядом почти каждый день. Забирала его из садика, грела ему молоко, читала перед сном, учила завязывать шарф, держала за руку во дворе, когда он боялся спуститься с ледяной горки. Он рос у меня на глазах. И я никогда не сомневалась, что он меня любит. В пансионате было чисто. Тепло. Кормили по расписанию. Медсёстры были вежливые. Соседка по комнате, бывшая учительница химии, любила разгадывать кроссворды и всегда укрывала ноги пледом даже в тёплую погоду. Формально жаловаться было не на что. Кроме одного: там не было моей жизни. Не было моей кухни с узким окном, на стекле которого зимой собирался пар. Не было старого чайника. Не было моей белой чашки с синими васильками — той самой, которую Миша выбрал мне на день рождения, когда ему было семь. Он тогда полчаса стоял в магазине и никак не мог решить, какая красивее. Не было моего двора. Моих кустов смородины под окном. Моего кресла. Моих привычек. Моего дома. Через год Андрей продал квартиру. Сказал мимоходом, как будто речь шла не о месте, где прошла вся моя жизнь, а о старом шкафе, который давно пора вынести. Первые месяцы он приезжал раз в месяц. Сидел полчаса. Спрашивал: «Ну как ты, мам?» И всегда добавлял одно и то же: «Мы что-нибудь придумаем». Потом стал появляться реже. Ирина не приехала ни разу. А Миша начал ездить ко мне сам. Каждые две недели. На двух автобусах с пересадкой. Полтора часа в одну сторону. В тринадцать лет. Я научилась узнавать его шаги в коридоре раньше, чем он стучал. Быстрые, торопливые, мальчишеские. Потом три коротких удара в дверь. И голос: — Бабушка, это я. Он всегда приносил что-то в пакете. Яблоки. Мандарины зимой. Печенье, которое я любила. Иногда журнал со сканвордами. Однажды — новый тёплый платок, купленный на свои карманные деньги. Он помнил обо мне то, что взрослые давно перестали замечать. Мы сидели рядом, и он рассказывал про школу, про учителей, про друзей, про то, как устал, как получил пятёрку, как не любит физику, но почему-то полюбил черчение. Я слушала и видела, как он меняется. В тринадцать он приезжал ко мне мальчиком, который слишком рано столкнулся с чужой жестокостью. В пятнадцать — подростком, в котором уже жила взрослая тишина. В семнадцать — почти мужчиной, усталым, собранным, будто он давно пообещал себе что-то и теперь шёл к этому без лишних слов. Однажды, когда ему было четырнадцать, он долго молчал, а потом сказал: — Бабушка, не думай, что я ничего не понял. Я спросила, что именно. Он посмотрел прямо на меня и ответил очень тихо: — Всё. Я знаю, что тебя не должны были сюда отвозить. Я тогда был маленький. Но я всё помню. Я не заплакала при нём. Не хотела, чтобы он нёс ещё и мои слёзы. Мне хватало того, как он держал в себе свою вину за то, в чём не был виноват. В тот день я впервые поняла страшную вещь: он ездит ко мне не только потому, что любит. А ещё потому, что пытается своими молодыми руками удержать то, что взрослые однажды уронили. Годы в таких местах идут странно. Там будто не календарь движется, а только лица стареют. И всё же у меня был свой счёт времени: от субботы до субботы, от стука в дверь до нового стука через две недели. Когда Мише исполнилось восемнадцать, он приехал поздней осенью. Небо было низкое, тяжёлое. Ветер гнал по двору мокрые листья. Я ждала, как всегда, что он сядет рядом, достанет из пакета яблоки или вафли, спросит, как давление. Но в тот раз он вошёл и не сел. Он поцеловал меня в лоб, поставил у двери тёмный рюкзак и остался стоять передо мной. Высокий. Очень спокойный. Уже совсем не тот мальчик, который пять лет назад смотрел в пол, пока я складывала вещи в старую сумку. В его взгляде больше не было детской беспомощности. Там было решение. Твёрдое, позднее, выношенное годами. — Бабушка, собирайся, — сказал он. И в эту секунду я поняла: это уже не просьба. Это тот самый момент, после которого жизнь либо возвращается к тебе, либо уходит окончательно. А что именно Миша сделал дальше — первым делом — я тогда поняла не сразу. …— Бабушка, собирайся, — сказал он. Я посмотрела на него внимательно. Не на слова — на него самого. На то, как он стоит. Как держит плечи. Как не отводит взгляд. — Куда, Миша? — спросила я спокойно, хотя внутри всё сжалось. Он сделал шаг ближе, опустился передо мной на корточки, как делал когда-то маленьким, когда хотел, чтобы я его точно услышала. — Домой, — сказал он. Я даже не сразу поняла, что он имеет в виду. — Какой домой, Мишенька? — тихо спросила я. — Моего дома больше нет. Он кивнул. Медленно. — Я знаю. Повисла пауза. Длинная, тёплая и страшная одновременно. — Тогда куда ты меня зовёшь? — спросила я. Он вздохнул, будто собирался с силами, и сказал уже по-взрослому, без мальчишеской спешки: — К себе. Я снял квартиру. Небольшую. Но нам хватит. Я работаю. Всё посчитал. Я смогу. Я смотрела на него и не могла сразу ответить. — Миша… — начала я. — Тебе восемнадцать. Ты только жить начинаешь. Зачем тебе это? Он резко поднял глаза: — Потому что ты моя семья. Я молчала. — Потому что я не могу жить спокойно, зная, что ты здесь, — продолжил он. — Потому что это неправильно. Потому что я тогда… — он запнулся, — потому что я тогда ничего не сделал. — Ты был ребёнком, — тихо сказала я. — А сейчас нет, — ответил он. — И теперь я могу. Я отвернулась на секунду, чтобы не показать, как у меня задрожали губы. — А родители? — спросила я. — Ты с ними говорил? Он усмехнулся. Взросло, устало. — Говорил. — И что? — Отец сказал: «Это твоя жизнь — делай что хочешь». — Он пожал плечами. — А потом добавил, что я ещё прибегу обратно через месяц. — А Ирина? — Сказала, что я драматизирую и что тебе там хорошо. Я закрыла глаза на секунду. — И ты всё равно решил? Он посмотрел прямо на меня: — Я не решил сегодня. Я решил тогда. В тот день, когда тебя увезли. В комнате стало очень тихо. Я слышала, как где-то в коридоре хлопнула дверь, как скрипнула тележка медсестры, как за стеной кто-то кашлянул. — Миша, — сказала я тихо, — ты понимаешь, что это ответственность? Это не на день, не на неделю. Это жизнь. Он кивнул. — Понимаю. — Тебе будет тяжело. — Будет. — Ты устанешь. — Устану. — Ты можешь пожалеть. Он немного подумал и честно ответил: — Может быть. Я посмотрела на него внимательно: — И всё равно? Он чуть улыбнулся — той самой улыбкой, которая была у него в детстве, когда он упрямился, но знал, что прав. — И всё равно. Я вдруг поняла, что передо мной сидит не мальчик, которого я когда-то учила завязывать шарф. Передо мной сидел человек, который принял решение и уже не свернёт. — Подожди меня, — сказала я. Он встал сразу: — Я помогу. — Нет, — ответила я. — Я сама. Я подошла к шкафу, достала свою старую сумку. Ту самую, с которой приехала сюда пять лет назад. Смешно, но она всё это время стояла в углу, будто знала, что однажды снова понадобится. Сложила платок. Лекарства. Очки. Миша молчал. Только иногда бросал быстрые взгляды, будто боялся, что я передумаю. Я закрыла сумку и повернулась к нему. — Всё, — сказала я. Он выдохнул так, будто держал дыхание всё это время. — Пойдём. Мы вышли в коридор. Я на секунду остановилась, оглянулась. Та же краска на стенах. Те же двери. Та же жизнь, которая шла мимо меня все эти годы. — Не жалеешь? — тихо спросил он. Я посмотрела на него. — Я жалею только об одном, Миша. — О чём? — Что не ушла отсюда раньше. Он кивнул. Мы вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Осень была та же — серая, мокрая, тяжёлая. Такая же, как в тот день, когда меня сюда привезли. Только в этот раз рядом со мной был не сын. Рядом со мной был человек, который меня забирал. Мы сели в автобус. Он держал мою сумку, следил, чтобы я удобно села, поправлял шарф — неловко, но старательно. — Далеко ехать? — спросила я. — Минут сорок, — ответил он. — Я выбрал рядом с работой. И чтобы тебе до поликлиники недалеко. — Ты всё продумал, — сказала я. Он чуть смутился: — Я долго думал. Мы ехали молча. Но это было не то молчание, что в пансионате. Это было живое молчание. Домашнее. Когда мы вошли в квартиру, я остановилась на пороге. Небольшая. Чистая. Простая. На кухне — стол. Два стула. Чайник. И на подоконнике — белая чашка с синими васильками. Я даже не сразу подошла. Просто смотрела. — Я её нашёл, — сказал Миша тихо. — Похожую. Помнишь? Я провела пальцами по краю чашки. — Помню. — Я подумал… — он замялся, — что тебе будет легче. Я повернулась к нему. И впервые за все эти годы не сдержалась. Обняла его крепко. — Ты вернул мне дом, Миша, — сказала я. Он тихо ответил: — Нет, бабушка. Я отстранилась: — Что — нет? Он посмотрел мне в глаза: — Я просто вернул тебя туда, где ты всегда должна была быть. Я поставила чайник, налила воды. — Будем чай пить? — спросила я. Он улыбнулся: — Конечно. Я разложила чашки, достала хлеб, нарезала его — медленно, аккуратно, как делала это всю жизнь. И вдруг поймала себя на мысли: пять лет назад мой сын увёз меня из дома, думая, что избавляется от проблемы. А сегодня мой внук вернул меня в жизнь, потому что не смог с этим жить. И, наверное, в этом и есть разница между теми, кто просто взрослеет, и теми, кто становится человеком. Cam

Когда ворона находит другую безжизненную ворону на земле, она редко улетает молча. Вместо этого она издает пронзительный, отчаянный крик, пронзающий воздух. Через несколько минут прилетают другие вороны. Они собираются на деревьях и на близлежащих крышах, черные перья на фоне серого неба. Они не просто оплакивают погибших. Они становятся настороженными. Они осматривают окрестности яркими, внимательными глазами. Они изучают тело. Они изучают окружающую обстановку. Они пытаются понять, что именно произошло. Ученые называют такое поведение «вороньими похоронами», но этот термин может вводить в заблуждение. Речь идет не столько о горе в сентиментальном человеческом смысле, сколько о выживании. Вороны собирают информацию. Они ищут опасность. Они выясняют, кто или что могло стать причиной смерти — хищник, автомобиль, яд, линия электропередачи. Если они обнаруживают угрозу, они запоминают ее. Они будут учить других. Они будут избегать этого места. Они будут предупреждать своих сородичей годами. Вороны — одни из самых умных птиц на Земле. Они способны узнавать отдельные человеческие лица на протяжении десятилетий. Они помнят конкретные риски. Они используют инструменты. Они планируют наперед. Они передают знания из поколения в поколение. И когда кто-то из их числа погибает, они превращают эту потерю в коллективную мудрость. Они внимательны. В мире, где многих людей учат отворачиваться от боли — заглушать её, игнорировать или делать вид, что её нет, — вороны поступают наоборот. Они прислушиваются. Они исследуют. Они собираются. Они учатся вместе. Это глубокая форма интеллекта. Не просто индивидуальная сообразительность, а социальный интеллект. Тот, который понимает, что выживание редко бывает одиночным действием. Речь идёт о коллективном осознании. О том, чтобы заметить опасность до того, как она снова нанесёт удар. О передаче полученных знаний. О том, чтобы одна смерть защитила многих. В этом ритуале есть что-то тихое и мощное. Одна безжизненная ворона на тротуаре не остаётся незамеченной. Другие останавливаются. Они кричат. Они наблюдают. Они помнят. И они передают этот урок дальше, чтобы группа стала мудрее, безопаснее, сильнее. Возможно, это тоже часть того, что представляет собой настоящий эмоциональный интеллект. Не сломаться под тяжестью боли. Не отвернуться от неё в дискомфорте. А оставаться достаточно внимательными, чтобы извлечь из неё урок — и достаточно заботиться о других, чтобы эти знания стали полезными. Упавшая ворона становится учителем. Живые собираются вместе. Они обращают внимание. И стая движется дальше, став немного мудрее, чем прежде. __ Этот удивительный мир животных

НЕОБЫЧНЫЙ ВЫЗОВ Такого адреса на листочке вызовов я еще не видел. Вопросов добавил ещё старший врач смены. Стоя у «Аквариума», он мял в пальцах незажженную сигарету. Очень серьезным взглядом, без привычного прищура и ехидства, проводил путь клочка дешёвенькой бумаги от диспетчера под зажим на моей папке. — Извини, что нарушаю очередность. Вызов срочный. Но… «шоки» заняты, а… Тут он выдал нечто совершенно невообразимое: — .…А там…. это…. в общем, увидишь сам. Баб я туда послать не могу!.. Я проглотил возмущение и молчком потопал в гараж. «Городская свалка. Южный сектор. Там встретят…» Выпученные глаза водителя тоже энтузиазма не добавили. Ехали молча. Только подъезжая к «адресу», когда «уютный летний бриз», напоенный ароматами летней кучи мусора, проехался в полной мере по нашему обонянию, водила обреченно выдал что-то об уникальных анатомических особенностях жителей города. Нас встречали. Двое работяг в немыслимого цвета робах и водитель мусоровоза молча дымили ядерной махоркой. Где-то сзади квакнула сирена милицейского «уазика». «Джентльменский клуб» в сборе. Выездное заседание номер «мильён тысяч пятьсот первое» торжественно объявляется открытым. Белый халат смотрелся абсурдно, нереально чисто и неуместно в королевстве помоев и хлама. На какое-то время постарался отвлечься, разглядывая довольных жизнью ворон и удерживая силой воли на месте сожранный недавно бутерброд. — Чем порадуете, компрачикосы? Один из работяг, всё так же молча, показал рукой куда-то в сторону. Неподалеку в груде пестрого мусора лежала здоровенная грязная псина. «Совсем охренели!!! Для собаки вызвали. Нашли ветеринара… доктор Айболит, мля…» Тут до меня доходит, что все молчат. Как-то очень странно. Напряженно. Делаю несколько шагов по направлению к собаке. На грязно-серой морде появляется ослепительно-белая полоска зубов и раздается низкое утробное рычание. Но это меня уже не занимает. Я смотрю и с трудом удерживаю рвущийся изнутри вопль… между собачьими лапами, у поджарого брюха с оттянутыми сосцами, лежит человеческий младенец. Новорожденный. Живой. Он не плачет, только беззвучно раскрывает рот. Слабо шевелит голубоватого оттенка ручками с судорожно сжатыми побелевшими кулачками. Он закопан в мусор до половины тела. Точнее, видимо, раскопан. Собакой. Щенной сукой. Которая лежит сейчас рядом, согревая ребенка своим тощим телом. Периодически вздрагивая и нервно облизывая его лицо, когда он вновь открывает рот. Эти кадры вламываются мне в голову по очереди, раскаленными гвоздями. Сзади, громко топая и сопя, появляются два милиционера. Один, увидев всю картину, багровеет лицом и начинает царапать кобуру, хватая судорожно воздух. — Она его что, ест? Да я её сейчас!.. — Подожди! Она ж его не трогает, вон смотри… Греет… Я приближаюсь и присаживаюсь на корточки. Не хочется орать, не хочется кидать чем-то в собаку. Нужно забрать ребенка. Но как доказать собаке, как убедить ее, что я - человек - не наврежу этому детенышу? Как ей поверить тварям, что закапывают своих детей в помойку? Живыми… Презрение. Ярость. Жалость… Скорбь. Вот что я увидел в карих собачьих глазах. По-крабьи боком приближаюсь к ребенку. Краем глаза держу в поле зрения задние лапы собаки. Если подожмет для прыжка, хоть успею прикрыть лицо или увернуться. Протягиваю руку к ребенку. Ворчание нарастает. Продолжая глухо рычать, собака морщит нос, показывая мне ослепительный частокол молодых клыков, и кладёт голову на ребенка. Накрывая его и оберегая от прикосновения. Я медленно начинаю разгребать мусор вокруг тельца. Низкое рычание сопровождает все мои манипуляции. Так, наверное, работают саперы, обезвреживая мины. Собака глаз не сводит с моих рук. Не могу проглотить ком, возникший в горле. — Собачка! Собачка… на-на-на, милая. На, возьми! В какую-то мятую плошку водитель мусоровоза льёт из термоса молоко. Очередное чудо. Словно извиняясь перед остальными, поясняет: «Язва у меня. Вот жинка термосок и снаряжает…». Собака вскидывает голову, почуяв угощение, и внезапно шумно сглатывает набежавшую слюну. — Иди, собачка! Иди, моя хорошая… иди, попей молочка… Еще раз, внимательно проследив за моими плавными движениями, собака встала. Глухо рыкнула, предупреждая. И, прихрамывая, подошла к миске с молоком. Только сейчас стало видно, насколько она худая и изможденная. Инородными телами болтались под втянутым брюхом наполненные соски. — Щенки у ней, видать, где-то рядом. Вишь, титьки-то от молока трещат, а сама тощая как вешалка… Собака жадно хватала молоко, не отводя глаз от меня и младенца. Достаточно было нескольких движений, чтобы полностью выкопать ребенка из мусора. Взяв его на руки, я поднялся с колен. Ко мне уже спешил водитель с простыней. Ребенок жив. Обезвожен. Голоден. Но видимых повреждений нет. От роду ему максимум несколько часов. Снова ловлю на себе собачий взгляд. Встречаемся глазами. «Всё будет хорошо», — шепчу я себе под нос. В ответ вижу еле заметный кивок повисшего хвоста. Ловлю себя на том, что хочется попросить у псины прощения. — Доктор, вы куда ребенка повезете? — В 6-ю ДКБ. — Мы потом туда заедем, протокол подписать. Старший милиционер, сняв фуражку, вытирает от пота лицо и внезапно, скрипнув зубами, выдает: — Найти бы эту ссу…, извините, прелесть! Которая ребенка… ну понимаете!!! И грохнуть на этой помойке… Дослушиваю эту свирепую тираду уже в машине. Водитель аккуратно закрывает за мной дверь, обегает «РАФ» и плавно трогается с места. Мы едем по городу. Быстро. Молча. Остервенело удерживая в узде эмоции. Не хочется говорить. Хочется орать до немоты и биться головой. «Так нельзя!!! Это невозможно!!! Люди так не должны поступать, если они еще люди…» Осторожно вылезаю из машины и быстро прохожу в приемный покой, улавливая на себе удивлённые взгляды. Я еще не сказал ни слова, но ко мне обернулись все присутствующие. Тут до меня доходит, как я выгляжу и чем пахну. — Вы из какой помойки выскочили?! В таком виде — и в приёмник детской больницы?! Вы что себе позволяете!!! Неопределенного возраста медсестра, продолжая накручивать себя визгливыми воплями, начинает извлекаться из-за стола. На её крики выглядывает из смежной комнаты врач. Видит меня, меняется в лице и тут же понимает, что на руках у меня ребёнок. Подскакивает, перехватывает. Мгновенно рядом возникает вихрь халатов. Всё. Еле перебирая ногами, выползаю на крыльцо. Едем на станцию. Переодеться, помыться, написать карточку вызова. Забыть бы такое. Навсегда. Да не получается… Дмитрий Федоров

ВЕЗЕНИЕ... Котят разобрали быстро. Даже деньги платили и кстати немалые. Говорили – британцы, потому что. Остался один. Черный. Он уже давно перерос время, когда раздают котят. Поэтому бедняга получал по шее от собственной мамаши. Ему хотелось ещё немножко под её тёплый и мягкий живот, но… Но эта кошка была строгая мама и не допускала больше его к себе. А если точнее, то получал он лапами по голове. Так что, частенько он ночевал под диваном. А почему его не брали, а всё просто, потому что, чёрный. Говорят, если черный кот дорогу перейдёт… Но не все видимо так думают. И вот одной женщине в инете попалась фотография чёрного котёнка с просьбой, заберите кто-нибудь, потому что кошка-мама бьёт его нещадно. И позвала она мужчину и сказала: Ну-ка поезжай и заплати сколько они спросят. Потому, что ведь выкинут малыша скоро. И поехал мужчина. И заплатил и не стал даже ничего спрашивать. А зачем? Люди отдававшие его очень удивились. -Вам не интересно ничего про него знать? -Нет, ответил мужчина. Всё, что мне надо, я уже знаю. Он домой едет. А больше мне ничего и знать не надо. Черный котёнок ехал на переднем сидении машины в переноске и вдруг заплакал. Он высунул лапку и помахал ей в сторону мужчины. Тот остановил машину на обочине и вытащил малыша. Прижал к себе и долго объяснял, что везёт его домой и что теперь всё будет хорошо. Остальной путь черный котёнок сидел на переднем сидении и держался лапами за правую руку мужчины. Это конечно было нарушение правил дорожного движения, потому что нельзя управлять одной рукой. Но чего не сделаешь ради черного котёнка. Теперь иногда мужчина берёт на руки большого, красивого, толстенького кота по имени Тимочка и посадив на колени рассказывает. Как он ездил за своим родным котом далеко на Север. Туда прямо, где живут дикие и злые динозавры. Они ругаются, рычат и плюются. Короче, страшные существа. Но папа. И мужчина показывает на себя, а Тимка широко раскрыв глаза песочного цвета слушает. Мужчина продолжает. А папа не испугался злых и страшных динозавров. Он прямо в шубе и валенках с ружьём в руках пошел за своим родным Тимочкой и отобрал его у этих зверюг. И привёз домой. А как же иначе? Ведь ты мой родной кот. И мужчина в доказательство своих слов показывает Тимке, что нос, уши, глаза и лапы у нас одинаковые, а значит мы ближайшие родственники. А вот тётьки. Они за тобой Тимочка не поехали. Потому, что динозавров испугались, и вообще у меня сомнение насчёт их прямого родства с нами. Тётька возмущается и кричит, что нечего рассказывать сказки коту, тем более что всё это неправда. Но мужчина подмигивает Тимочке и сообщает ему на ушко, что попугай Кукичка тоже наш самый близкий родственник. Прямо родной Тимочкин брат. А вот насчёт тётьки ещё очень даже подумать надо. Тимка спрыгивает с моих колен и разлёгшись на полу разбрасывает все лапы в стороны выставив на обозрение своё красивое пузо. Он громко мурлыкает и ловит что-то передними лапами. Я так предполагаю, что поймать он пытается противных и злых динозавров. И кажется ему, как его родной папа в шубе и валенках несёт его к машине. Тимка улыбается и засыпает. А вы говорите, чёрный кот. Коты, я вам скажу, не бывают черными, белыми, рыжими или серыми. Потому, что они все одного цвета – любимого... автор??? бондаренко??

Из цикла «Житие-битие» ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА Хорошее это время – наше счастливое детство! Беззаботная пора: игры, шалости, кино, цирк и... конечно, друзья! Те самые, что до сих пор нам снятся по ночам. * * * — Можн... БА-БАХХХ!!! Аж искры из глаз! Ой-ой-ой!!! Мама дорохххая!!! Вот таким салютом встретил меня дверной косяк Сенькиного дома. Сенька... Как много с ним было связано тогда: футбол, хоккей, математические олимпиады, на которых мы с ним постоянно делили первые места. Даже первая школьная любовь у нас была одна двоих. И вот, через много-много лет, приехав в гости к родителям на свою малую родину, по «наводке» одноклассников я пришёл к нему в гости. Через четверть века после Выпускного... * * * С моим-то ростом втиснуться в такую щель дверного проема? «Шишка» на неделю! Как, вообще, живой остался?!. Нашёл я пристанище своего школьного друга без труда. — Он, домик его, там один такой, серый и невзрачный, на окраине города, не ошибёшься! – сказали мне накануне те же одноклассники. — Куринных ножек под ним только не хватает для полного совпадения с Лукоморьем. На мой вежливый стук никто не откликнулся. Дверь оказалась незапертой, и я вошел. А тут и низкий дверной косяк в темноте! На громкий мой вопрос «Есть кто живой?» зашевелилось что-то среди тряпок на стоящей в углу кровати. Как из подземелья показалась всклокоченная лохматая голова: — Ты хто? Хриплый простуженный голос принадлежал Сеньке. И через четверть века я узнал его безошибочно! — Хто ты? — Дед Мороз! – и я царским жестом выставил на стол бутылку водки. Увидев бутылку, Сенька забегал, засуетился, спотыкаясь о брошенные на полу сапоги: — Садись, чего стоишь! Я щас... Раздвинул на окнах замызганные бесцветные занавески, придвинул к столу табуретку, вытащил откуда-то из-под подушки два стакана, поставил на стол: — Закуски, правда, нету... От былого Сеньки-щеголя не осталось и следа: волосы соломенной скирдой на когда-то умной головушке, синие испуганные глаза, нос картошкой. Вылитый Антошка-лентяй из мультфильма! Веснушек только не хватает. Бегает вокруг меня, суетится. Вот это преображение! Только что лежал человек с умирающим видом и вдруг... Вот она, волшебная сила водки! Сели мы за колченогий качающийся стол: — Помнишь меня, Сенька? Сенька нашел в себе силы сосредоточить взгляд на моём лице: — Да вроде... Как бы... Я назвал себя. — Вспомнил? Ответ меня убил: — Не-а... Я опешил! — Как?! Мы же с тобой!!! За одной партой!!! Да на олимпиадах!!! А как за Светкой бегали? Сенька, ты что?! А КВНы помнишь? Сценарии вместе у нас дома писали?! – я взмолился: – Сеня!!! Ну!!! Вспомни!!! А Сеня... Сеня не спускал взгляда с бутылки. И мой крик для него... Да, чего говорить... Налил я в стаканы водки, полез в пакет за закуской, глаза поднимаю, а... Его стакан уже пустой! — Ты куда торопишься? Я думал, что мы за встречу, как люди... Куда ты спешишь? Кто у тебя отберет?! А он тупо смотрит на меня и ни слова. Я в шоке! Налил ещё. Выпили. Захрумкали чипсами какими-то. — Ну чего? Вспомнил меня? И вижу я, как вдруг, прямо на моих глазах, происходит превращение «из обезьяны в человека»! Без всякого многомиллионнолетнего процесса! Без всякого Энгельса с его «когда обезьяна взяла в руки палку». В данном случае помог простой стакан водки! Вижу, как пот покрыл давно не мытый лоб Сеньки... И тут началось следующее: я что-то говорил, вспоминал, махал руками смеялся, а Сенька... Сенька кивал, пытался улыбнуться, поддакивал и... всё это время не сводил глаз с бутылки на столе. Это было нечто! Мы выпили ещё. Было видно, что он пришёл в себя. Пот уже ручьями стекался по его вискам на подбородок. Кивал он на слова «Светка», «олимпиада», «футбол». — Ну, что, вспомнил? — Конечно, Саня, ты что? Как такое забудешь? Светка. Футбол... Я и сегодня иной раз с пацанами стакан накачу и... Я не стал даже и спрашивать, почему он вчера не был на встрече выпускников, и так всё было понятно. Но главное, вспомнил же он меня! И олимпиады! И футбол! И Светку! Как же хорошо стало на душе! Вспомнил Сенька!Вспомнил!!! Выпили ещё. — А помнишь, Сенька, как мы после хоккея пили вино впервые в жизни у меня на кухне в десятом классе? «Розовую шипучую», помнишь? — Помню, Саня! Как такое забудешь? — А помнишь, как ты эту «шипучку» открыл, бабахнула пробка, и вся жижа в потолок ушла? Стены малиновыми стали... Мать меня потом чуть не прибила! Все каникулы под её крики белил я нашу кухню. — Помню, Саня! Как такое забудешь? — А помнишь, как ты на олимпиаде решил все задачки, но написал не ручкой, а карандашом и тебе «ноль» поставили? Математичка Клавдия ещё орала на тебя, срамила на «линейке»? — Клавдия? Помню! Как такое... — А помнишь, как классная наша Раиска нас в классе замкнула на втором этаже за какую-то провинность, а ты умудрился весь класс на брючных ремнях в окно спустить... Она класс открывает, а он пустой! Она в обморок брык, помнишь? Тебя со школы чуть не исключили. И выгнали бы, если бы не Клавдия. — Саня! Как такое... Посмотрел я на стены домика, не белёные лет триста, на пол его горбатый, на Эвклида этого беззубого! И так мне не по себе стало! А чем я могу ему помочь? Он уже полтинник разменял, как и я. Чем? Впрочем... Достал я купюру покрупней: — На, Сенька. На сколько хватит. Видели бы вы его лицо в этот момент! — Саня!!! Да я, да ты... Я верну, вот увидишь!!! — Ладно, Сеня... Пойду я, дружище. Вон в бутылке остатки тебе на опохмел. Хорошо, что ты всё вспомнил. И ведь легче мне стало! Расчувствовался я от того, что вспомнил он меня: — И вот ещё что, Сеня... Когда будет совсем уж невмоготу, ну, когда припрёт уже во как, подойди к бате моему, я его сегодня предупрежу, он поможет, если что, выручит. Помнишь его? — Конечно, Саня! Как такое... — К мамке не подходи. Она, конечно, поможет, но лекциями своими тебя замучает, с батей проще. Помнишь, где они живут? — Конечно, Саня! Как... — Ну, бывай! Обнялись мы. Согнулся я в три погибели, чтоб опять об косяк-то... Проводил меня Сенька до того места, где когда-то была калитка. Прощаемся, а у меня слёзы на глазах, ком к горлу подступил, не могу ничего с собой поделать. Пошёл я. Обернулся. Вижу сквозь слёзы, как Сенька мне рукой машет: — Эй!!! Погодь!!! — Что такое? Догоняет меня Сенька и... В глаза мне не смотрит. — Ты чего, Сень? Жмётся он: — Прости меня, мужик. Вижу, ты честный... Добрый... Хороший ты мужик... Саня тебя зовут? — Угу. — Так вот, Саня...Ты не обижайся! Только это... Не помню я тебя! Не помню... Хоть убей! Прости... ©️ Александр Волков