Natasha Vasilevna

– Замуж надо было до тридцати. Сейчас уже из остатков выбирают. Мать сказала это, ставя на стол салатник, и не мне, а мужчине, который сидел на нашей кухне и которого я видела первый раз в жизни. Мужчину звали Валерий. Ему было под сорок, он сидел на моём месте, у окна, и держал в руках чашку, которую мать достала из серванта, а из серванта у нас достают только для чужих. Рядом с ним на табуретке лежал пакет с конфетами и коньяк. Я приехала в воскресенье, как приезжала последние девять лет: с автобуса, с пакетом, в старой кофте, вымыть матери окна. У меня в этом пакете лежали резиновые перчатки и две пачки её таблеток от давления, которые я привожу каждый месяц. – Мам, можно тебя на минуту. – Кать, ну куда ты. Садись, борщ горячий. – На минуту. В сенях пахло яблоками и резиновыми сапогами. Я закрыла за нами дверь. – Кто это? – Валера. Зинаиды Марковны сын. Он тут по делам был, зашёл. – По каким делам он был в нашем посёлке в воскресенье в час дня? У нас тут одна улица и колодец. – Кать

– Твоя татуировка позор для семьи. Не приезжай. Мать сказала это в трубку ровным голосом, каким объявляют остановки. Я в этот момент сидела в машине скорой на подстанции, ждала вызов и ела холодную кашу из контейнера. – Мам, ты сейчас про что вообще? – Про юбилей отца. Двенадцатого. Я тебя не приглашаю. Я отставила контейнер. – Отцу семьдесят лет. Я его дочь. – Ты его дочь с наколкой во всю руку. Там будут наши, будут отцовы с завода, тётя Нина приедет из Донского. Я не хочу, чтобы они смотрели на твои картинки и потом это обсуждали до Нового года. – Она не во всю руку. Она от локтя до запястья, и там ветка сирени. – Ветка, – повторила мать. – Женщине тридцать четыре года, а она с ветками ходит. Эту сирень я набила через год после бабушкиной смерти. Бабушка меня вырастила, пока родители работали в две смены, и во дворе у неё под окном стояла сирень, которую она обрезала каждую весну и ругалась, если мы ломали ветки. Матери я про это никогда не объясняла, а она никогда не спрашивала. –

– Гараж – моя территория. Что я туда ставлю и на что покупаю, тебя не касается. Слава сказал это, не оборачиваясь. Продолжал вытирать ветошью тяжёлую железную коробку на верстаке. Я стояла в проёме ворот с телефоном в руке, и на экране светилась строчка из банковского приложения. Остаток по накопительному счёту: семьдесят тысяч триста двадцать рублей. Вместо четырёхсот двадцати. – Повернись, пожалуйста. Он повернулся. Спокойно, даже с лёгким удивлением, будто это я пришла скандалить на пустом месте. – Триста пятьдесят тысяч. Куда? – Вот сюда, – мотнул подбородком вглубь бокса. – Полуавтомат, компрессор с покрасочным пистолетом, пескоструй, шлифмашина. Всё новое, часть даже в плёнке. В гараже пахло железом и растворителем. Под лампой на длинном шнуре блестели незнакомые мне корпуса, расставленные вдоль стены ровно, как в магазине. У дальней стены под серым покрывалом стоял отцовский мотоцикл. – Это деньги на операцию Никите. – Успеется, – сказал муж. – Врач сам говорил: можно по квоте.