Svetlana Orlova

Они приехали на свадьбу вместе. Это уже что-то — последние полгода они везде приезжали вместе, но шли отдельно. Рядом — но каждый в своём. Лена замечала это и не говорила вслух. Свадьба была хорошая. Катя и Миша — давние друзья, зал украшен, музыка живая. Лена выпила бокал шампанского, разговаривала с Катиной мамой, смеялась. Всё было нормально. Дима потанцевал с ней в самом начале — медленный танец, она держала его за плечо, он её за талию. Привычно. Нормально. Как всегда. Потом он ушёл за напитками. Лена села за стол. Смотрела на танцпол. ... Сначала она увидела спину. Его спину — она узнала сразу, за восемь лет знаешь спину человека. Дима танцевал. Она не узнала его сразу — не потому что спина другая. Потому что — движение. Он кружил партнёршу. Молодая женщина — тёмные волосы, платье синее — смеялась. Откинула голову. Дима что-то говорил — она видела, как он говорит, хотя слов не слышала. Женщина смеялась снова. Дима смеялся тоже. Лена смотрела. Она не понимала сначала, что именно

Тамара Петровна позвонила в среду утром. Лена была на работе — совещание, она вышла в коридор. — Лена, — голос у свекрови такой, каким говорят люди, которые уже приняли решение. — Я хочу сказать тебе кое-что. — Слушаю. — Я разговаривала с Димой. Я сказала ему — ты не та женщина, которая ему нужна. Он должен это понять. Лена стояла у окна. За окном — осень, жёлтые деревья. — Хорошо, — сказала она. — Что — «хорошо»? — Хорошо, что вы разговаривали. — Просто. — Тамара Петровна, мне нужно вернуться на совещание. Она вернулась. ... Это был не первый такой звонок. Первый — три года назад, когда они только поженились. Тамара Петровна пришла в первый же месяц. Осмотрела квартиру. Осмотрела Лену. — Дима всегда был аккуратным, — произнесла. — Смотри, как ты расставила посуду. — Мне удобно, — сказала Лена. — Не так делают. Это было начало. Потом — регулярно. Критика, которая должна была унижать. Замечания, которые должны были задевать. Слова, сказанные в присутствии Димы — чтобы он слышал, делал

Завещание Аня слушала и не понимала. Нотариус читал — спокойно, привычно. Аня сидела и думала: может, что-то не так. Может, это не то завещание. Может, он перепутал папки. — Таким образом, — произнёс нотариус, — Николай Фёдорович Соколов завещает следующее имущество согласно списку... Список был на двух страницах. Не квартира. Не деньги — хотя они были, небольшие. Вещи. Чайник эмалированный синий — соседке Вере Никитичне. Книга «Три товарища» — Павлу Андреевичу Громову. Шарф серый вязаный — Тамаре Сергеевне Волковой. Набор инструментов — Алексею Петровичу Зайцеву. Дальше — ещё. Пятнадцать пунктов. Пятнадцать имён. Аня знала из них одно — Павел Громов, старый дедов друг, она его видела в детстве. Остальные — незнакомые. — Подождите, — произнесла она. — Чайник. Почему — соседке? Это дедов чайник. Он с ним всю жизнь. Нотариус смотрел на неё. — Николай Фёдорович объяснил. Вера Никитична приходила к нему каждое утро последние пять лет. Они пили чай вместе. Он сказал — чайник должен остатьс

Конверт лежал в ящике между рекламой и квитанцией за свет. Анна взяла — не глядя на обратный адрес. «Анне Петровой» — ну да, она Анна Петрова. Поднялась домой, поставила чайник, вскрыла. Счёт, подумала. Или что-нибудь от банка. Вытащила лист. Развернула. Почерк — мужской, неровный. Как пишут люди, которые давно не писали от руки. «Дорогая Анна. Я пишу тебе впервые. Не знаю, как начать. Наверное — просто скажу. Я умираю. Врачи говорят — год, может, меньше. Это не жалоба. Это — объяснение, почему пишу сейчас. У меня была дочь. Я её не видел. Ей было пять лет, когда я ушёл. Я кричал что-то страшное. Хлопнул дверью. Больше не вернулся. Я был дураком. Я был трусом. Я не умею по-другому объяснить. Теперь умираю. Один. И думаю о ней каждый день. Ты не знаешь меня. Я знаю тебя через нашего общего знакомого — Костю Лебедева, он говорил про тебя. Я написал наугад. Просто — захотелось написать кому-нибудь Анне. Может, она получит. Может, нет. Прости меня. Если сможешь. Виктор». Анна стояла с лис

Оля нашла Марину через знакомую. Не сразу решилась. Неделю думала — это ненормально, это унизительно, нормальные люди так не делают. Потом ещё неделю думала — но что делать, если он молчит, если он странный, если я не знаю. Следить она не хотела. Это казалось хуже. Наняла актрису. Марина оказалась молодой — лет двадцать восемь, красивая, с прямым взглядом. Оля объяснила. Ожидала — отказа, или возмущения, или хотя бы вопросов. Марина сказала: — Мне нужны деньги. Я согласна. Но — я просто проверяю, не провоцирую. Если он устоит — он устоит. — Именно это мне нужно, — сказала Оля. — А если не устоит? — Тогда я буду знать. Марина кивнула. Оля дала фотографию Димы. Его расписание — кафе, где обедает, маршрут домой, иногда спортзал. — Один месяц, — сказала Оля. — Хорошо. ... Дима работал в проектном бюро. Обедал в одном кафе — «Берлин», угловой столик, суп и что-нибудь с мясом. Оля знала это, потому что они раньше ходили туда вместе — по пятницам, давно. Теперь — давно уже нет. Марина появил

Нотариус читал медленно. Лена сидела и смотрела на стену. Потом краем глаза — на женщину справа. Марина. Десять лет они не виделись. Лена знала, как она выглядит — видела иногда в соцсетях, потом заблокировала. Теперь — сидит в полуметре. Немного постарела. Волосы короче. Смотрит прямо перед собой. — Таким образом, — произнёс нотариус, — имущество — дом по адресу, Калиновка, улица Садовая, 14 — передаётся совместно Елене Сергеевне Воробьёвой и Марине Игоревне Казаковой при выполнении следующего условия... Лена почувствовала что-то. — ...наследницы обязаны проживать в доме совместно в течение одного календарного года. В случае если одна из наследниц покинет дом раньше срока или обе откажутся от условия — дом переходит муниципалитету. Условие вступает в силу в течение тридцати дней с момента оглашения. Тишина. — Это шутка? — произнесла Лена. — Нет, — сказал нотариус. — Клавдия Петровна составила завещание два года назад. Она была в здравом уме. — Зачем это? — Она не объясняла. Только —