Вита Васюк

Собака появилась в половине восьмого вечера. Я готовила аптеку к закрытию, протирала витрину изнутри, когда заметила рыжую морду с надорванным ухом. Пёс сидел неподвижно, глядя на полки с лекарствами. Не скулил, не тянулся к двери, не просил еды. Просто смотрел. За восемь лет работы я видела многое. Люди приходили в панике, с температурой, с болью, которую невозможно терпеть. Просили, умоляли, требовали. А этот пёс молчал. Сидел у стекла, как будто ждал, что лекарства сами придут к нему. Абсурд. Но что-то заставило меня отложить тряпку и выйти. Ноябрьский ветер обжёг лицо, запах антисептика сменился сырым холодом. Пёс поднял голову, посмотрел на меня карими глазами и отвернулся. Снова уставился на витрину, будто там было что-то невидимое для меня. Я присела рядом. Шерсть у него была грязная, но не свалявшаяся. Бездомный, но ухоженный. Странно. Кто-то за ним следил, но не настолько, чтобы держать дома. – Чего тебе, дружок? – я протянула руку. Пёс качнул головой и встал. Медленно пошёл

Я заметила их случайно, возвращаясь с работы. Семь собак сидели у подъезда – тихо, неподвижно, будто ждали кого-то. Крупная рыжая, несколько дворняг помельче, чёрная с белой грудкой. Я прошла мимо, достала ключи. Поднялась на третий этаж. Пакеты на стол, куртка на крючок. Обычный вечер. На следующий день собаки были там снова. И на третий. Только теперь они не просто сидели – выли. Протяжно, тоскливо. Звук поднимался из двора и застревал где-то между рёбер. Я закрыла окно плотнее и включила телевизор погромче. – Николай Петрович умер, – сказала Лена утром в подъезде. Я замерла с ключами в руке. Лена жила на том же этаже, всегда знала про всех всё. – Это который... с первого? – Ага. Тихий такой был. Четыре дня назад нашли. Сердце. – Она помолчала, покачала головой. – А оказывается, собак кормил. Годами. Каждый вечер ровно в шесть приходил с пакетом. Они теперь ждут его. Что-то дёрнулось в памяти. Острое, неприятное. *** Неделя назад. Я выходила из подъезда, он заходил. Сутулая спина в п

Я проснулся, когда за окном было ещё темно. Часы показывали пять утра. Раньше я спал до семи, даже до восьми по выходным, но теперь сон уходил быстро, будто кто-то выдёргивал меня из постели невидимой рукой. Я лежал, глядя в потолок, считал трещины в штукатурке. Двадцать три. Я знал их наизусть. В квартире было тихо. Слишком тихо. Раньше по утрам Вера шуршала на кухне, звенела чайником, включала радио. Теперь только тишина, густая, давящая. Встал, ноги затекли. Натянул старый свитер, коричневый, с заплаткой на локте. Вера штопала его весной, говорила что выбросить надо, но руки не доходят. Заплатка съехала набок. Надо бы переделать. Но зачем. Некому теперь. Чайник вскипел громко, резко. Звук ударил по ушам. Я налил кипяток в кружку, бросил пакетик. Ниточка болталась, я следил за ней взглядом. Чай остывал медленно, я стоял у окна, смотрел во двор. Пустой двор, мокрый асфальт, фонарь у подъезда мигает. Надо бы сообщить в управляющую компанию. Но я не звонил никуда уже давно. Шесть месяце