Елена Шнейдер

В четверг я проснулась в семь и увидела на телефоне: «Поездка завершена. Спасибо! Откуда: Балашиха, улица Труда, 8. Куда: Шереметьево, D. К оплате: тысяча двести сорок рублей. Чаевые: триста. Оценка: 5». Время поездки: пять сорок, окончание в шесть тридцать шесть. Аккаунт в приложении мой. Телефон всю ночь лежал на кухне на зарядке, я его в двадцать два тридцать поставила и до семи не брала. Я никуда не ехала. Я спала на своём диване под пледом, который сама же и сшила, в четыре слоя, потому что Михаил вечно открывает форточку. Первое, что я подумала: взлом. Второе: надо срочно менять пароль. Третье пришло, когда я открыла историю поездок. Поездок было четыре. Шестого августа, четверг, пять сорок, от подъезда до Шереметьева. Тысяча двести сорок, чаевые триста. Тринадцатого августа, четверг, пять сорок, то же самое. Двадцатого августа, четверг, пять сорок, то же самое. Двадцать седьмого августа, четверг, пять сорок, то же самое. Четыре четверга подряд. Шесть тысяч сто шестьдесят рублей

На его телефоне сам собой появился календарь беременности. Мы не планировали. Мы перестали планировать семь лет назад, в коридоре роддома, где я сказала ему: — Всё, Денис. Хватит. И он ответил: — Как скажешь. И за семь лет ни разу не заикнулся. А в субботу у него на экране светилось: «Неделя 6. Малыш размером с горошину». Я, между прочим, не лазила по его телефону. Мне не надо было лазить. Его телефон лежал на спинке дивана экраном вверх, потому что он всё время кладёт его именно так, и я семь лет говорила: «Денис, он упадёт», и семь лет он не падал. А в субботу упал. Я подняла, чтобы положить на место, и он у меня в руках ожил: экран загорелся, а на нём виджет с зелёным кружочком и надпись про шестую неделю. Я двадцать две секунды смотрела на эту надпись. Я знаю, сколько, потому что на кухне тикал таймер, я ставила картошку. Потом я положила телефон на место. Села. И сказала себе ровно то, что и должна была сказать: это не моё. И сразу, не откладывая, сказала себе второе: а чьё? Меня

В час ночи в Казани мой телефон написал, что рядом находятся AirPods моего мужа. Который, по его собственным словам, был в этот момент в Москве, на ночной смене. Я лежала в гостиничном номере, выключила свет в половине двенадцатого и почти уснула, и тут экран зажёгся сам: «AirPods Романа. Найдены рядом». Стрелочка, карта, зелёная точка в трёх метрах от меня. Первая мысль у меня была глупая до звона: я их случайно забрала. Я села, включила свет, вытрясла сумку на кровать. Косметичка, зарядка, две визитницы с выставки, пропуск, таблетки от горла, пачка жвачки, чек из такси. Никаких наушников. Я перетрясла карманы куртки, заглянула под подушку, в тумбочку, даже в сейф, хотя в сейф я их точно не клала. AirPods не было. Вторая мысль была ещё глупее: наверное, он где-то рядом, потому что я сплю. А третья, настоящая, пришла, когда я открыла «Локации». У нас с Ромой общий доступ к геопозиции с первого года брака. Он сам его включил, сам сказал: — Чтобы я знал, что ты жива, и чтобы ты знала, чт

Поцелуй по роли длится три секунды. Максимум четыре, если режиссёр сентиментальный и зал сидит смирно. Моя жена репетировала этот поцелуй семь месяцев. Вы уже сообразили, где в уравнении лишний множитель. Я сообразил последним. Зато, как водится у нас, инженеров, с полной доказательной базой и подписями свидетелей. Меня зовут Геннадий, мне сорок девять, я заведую складом металлоконструкций. Двадцать два года женат на Веронике. Наш брак напоминал хороший складской учёт: регулярная инвентаризация, никаких внезапных списаний, всё лежит на своих стеллажах. И вот в феврале жена заявила, что записалась в народный театр при ДК «Меридиан» на Волгоградском проспекте. В школе её не взяли в снегурочки, и травма созрела ровно через сорок лет, как вино, которое никто не заказывал. — Я буду Еленой Андреевной, — сообщила она тоном человека, получившего повышение. — Мы ставим «Дядю Ваню». — А Астров у вас кто? — деловито уточнил я. Я неплохо разбираюсь в вопросе. В 1996 году я играл Подколёсина в студ

На третьи сутки я обнаружил себя стоящим у теплицы и разговаривающим с женой через откинутую фрамугу. — Лен, дай огурчик. Один. Я же не враг. — Не положено, — ответила из глубины темноты. — Ещё рано. Нарост требуха, понял? Понял я раньше, чем она спросила. Нарост требуха. Дожили. Я, взрослый мужик, клянчил огурец у собственной жены, а она сидела запертая изнутри и диктовала условия, как кассир в краеведческом музее, куда меня не пускают. Люся у нас огородница с большим стажем и с большим самомнением. Родиться бы ей ботаником, а она вышла за меня замуж и развела огород на шесть соток с шестиметровой теплицей посреди. Теплица это у нас святое. В теплицу заходить нельзя. В теплицу смотреть можно, стоя на дорожке, сложив руки за спиной, как на выставку. В теплицу дышать, по её словам, можно, но желательно ртом и подальше от кустов. Когда я в прошлом году осторожно спросил, а не заразно ли это, Люся взглянула на меня и ответила, что это, оказывается, и был тот самый «неправильный подход», к

Каждый месяц, девятого числа, с моей карты уходит 3890. Корм для собак крупных пород, ягнёнок с рисом, мешок двенадцать килограммов. Собаки у нас нет. Семь лет назад муж спросил, можно ли завести, я сказала: в двухкомнатной квартире с моими сменами собаке будет хуже, чем в деревне. Он тогда кивнул и больше не спрашивал. Заказывает он. Карта моя, аккаунт мой, почта моя. Двенадцать килограммов ягнёнка уходят в пункт выдачи в деревне Кривандино, это сорок минут на электричке от Шатуры. Меня зовут Маргарита. Мне сорок три, я оператор газовой котельной, смена двенадцать часов, день, ночь, двое дома. Зимой в машинном зале плюс тридцать четыре, летом тоже плюс тридцать четыре, и я единственный человек в Шатуре, которому всё равно, какая погода на улице, потому что у меня всегда лето и всегда шум. Муж Виталий, ему сорок семь, слесарь-ремонтник на Шатурской ГРЭС. Девятнадцать лет брака, детей нет, и про детей я сейчас вам ничего не буду, родимый, не тот разговор. В мае у нас сломалась стиральна