Евгения Кирченко-Ляпунова

Деревня Ключи стояла на самом краю леса, и дальше, за последними огородами, начиналась тайга — глухая, тёмная, полная звериных троп и нехоженых чащоб. Здесь, в этой деревне, в самом крайнем доме, жил Степан Фомич, семидесятилетний старик, которого все звали просто дед Степан. Он был вдовцом, дети давно разъехались по городам, и коротал он свои дни в тишине, среди скрипучих половиц и старого,

Артём ненавидел это место всей душой. Он стоял на крыльце старого деревенского дома, засунув руки в карманы куртки, и смотрел, как серое, низкое небо сочится мелким, противным дождём. Вокруг — ни души. Только мокрая трава, голые ветки деревьев да далёкий, унылый лай собаки где-то за огородами. Месяц назад он жил в Москве. В нормальной квартире, с нормальным интернетом, с друзьями, с которыми

Авдею было шестьдесят восемь лет. Для жителя мегаполиса, окруженного аптеками и теплыми батареями, — возраст почтенный, время подведения итогов. Для таежного отшельника, чья жизнь измеряется не календарями, а сменой сезонов, толщиной снежного наста и запасами дров, — это была всего лишь очередная, ничем не примечательная зарубка на дверном косяке времени. Однако в эту зиму что-то изменилось. Авдей не чувствовал себя старым в физическом смысле — руки были крепки, спина еще держала тяжесть охотничьего рюкзака. Он чувствовал себя пустым. Как треснувшая, рассохшаяся дека виолончели, которая больше не держит благородный звук, а лишь глухо и обиженно дребезжит в ответ на самое нежное прикосновение смычка. Музыка внутри него умолкла. Он сидел на высоком, выскобленном ветрами крыльце своей избы, глядя, как ранние, синие сумерки крадут очертания вековых елей, превращая тайгу в единую темную стену. В руках он машинально вертел стамеску — старую, с ручкой из мореного дуба, отшлифованной его собс