Татьяна Семенова

Трасса тянулась через лес — серая лента, разрезающая белое безмолвие. Февраль ьв том году выдался снежным и злым: метели заметали дорогу каждую ночь, а днём температура падала так низко, что солярка в баках густела, и моторы ревели натужно, словно звери перед спячкой. Дальнобойщики называли этот участок «мёртвой петлёй» — триста километров без единого населённого пункта, без заправок, без связи. Только лес, снег и редкие встречные фуры, мелькающие в позёмке, как призраки. Сергей Петрович, или просто Петрович, как звали его в бригаде, вёл свой тягач уже девятый час. Ему было пятьдесят шесть, и двадцать из них он провёл за баранкой. Жена ушла давно — не выдержала жизни «на колёсах», сын вырос, отдалился, звонил, но не часто. Петрович не обижался — сам выбрал эту дорогу. Вернее, дорога выбрала его. Когда-то, в молодости, он мечтал о доме, саде, собаке. А получил кабину с узкой койкой за сиденьем, термос с чаем и бесконечный асфальт под колёсами. В тот день он гнал порожняк. Снег валил

— Мам, это уже ненормально! — Павел стоял посреди кухни, держа в руках тарелку, расписанную алыми маками и золотыми листьями. — Ты хоть понимаешь, что вся квартира выглядит как сувенирная лавка? Нина Васильевна не ответила. Она спокойно домывала кисточки под краном, стряхивая капли на бумажное полотенце. На подоконнике, на холодильнике, на полках и даже на стиральной машине стояли тарелки,

– Примерьте, вам идет. Она вздрогнула и сразу убрала платье от груди, будто я застала ее за чем-то неприличным. – Да нет, что вы. Я просто посмотреть. Женщина была уже немолодая. В светлом, слишком тонком для весны плаще, с аккуратно убранными волосами и той особенной осторожностью в движениях, которая бывает у людей, привыкших ничего не задевать – ни вещь, ни человека, ни чужое терпение. Она держала темно-синее платье за плечики и смотрела не на меня, а в зеркало. Не на себя даже – на то, как ткань ложится по фигуре, если просто приложить. Как будто на минуту примеряла не платье, а какую-то другую жизнь. Ту, в которой можно не считать деньги до кассы. – Примерьте, – повторила я. – В примерочной свободно. Она улыбнулась смущенно: – Да мне, наверное, уже не по возрасту. И тут я узнала ее. Не сразу по лицу – оно изменилось, стало тоньше, строже, будто все лишнее время давно с него ушло. Узнала по голосу. По этой тихой манере оправдываться, когда никто не обвиняет. По тому, как она держал

Юлю быстро запихнули в машину так, что она даже не успела ничего сказать. Она и подумать не могла, что с ней может случиться что-то подобное. Она работала в санатории, куда каждый день ездила на электричке. Дорога была утомительной, но зарплата устраивала, а график позволяла успевать забирать ребёнка из садика. Летом ещё было терпимо, но зимой добираться до станции было страшно: темно, людей почти нет, кругом гаражи. Однако напали на неё не там, а прямо у станции. К остановке подъехал большой чёрный джип, стекло опустилось, и бородатый мужчина спросил: Прокатимся, красавица? Юля никогда не считала себя красавицей. В другой обстановке ей было бы приятно такое услышать, но сейчас она замёрзла, ноги в старых сапогах совсем окоченели, из носа текло, а до электрички оставалось всего семь минут. Больше всего ей хотелось поскорее оказаться дома в тепле. Сначала погреется в электричке, потом заберёт дочку из садика, вернётся домой — готовить ужин. Дел и так хватало, не до разговоров с незнаком