Oleg Kataev

Человек, который не знал слова «невозможно». Вернее, знал, но считал его немецкой выдумкой. Он спал на сене, укрывался плащом, вставал затемно и говорил с солдатами на языке, который понимали даже те, кто не умел читать. При этом он цитировал Цицерона на латыни, знал в совершенстве турецкий, польский, французский, немецкий, итальянский и финский, а дома держал библиотеку, которой позавидовал бы любой академик. Александр Васильевич Суворов. Генералиссимус, не проигравший ни одной битвы. Семьдесят сражений, и все с неизменным итогом «неприятель разбит». Европа, которая при его жизни относилась к русским с холодным высокомерием, вынуждена была признать, что этот невысокий, сутуловатый старик с живыми глазами и резкими движениями, гений. Военный теоретик, создавший доктрину, которую потом переписывали, но не могли превзойти. И, что гораздо реже вспоминают, отец, писавший дочери такие нежные письма, что их хочется читать шёпотом... Книга, о которой пойдёт речь, «Наука побе

Передо мной книга. Обложка тёмно-синяя, как небо над Таймыром в августе, которое переменчиво: от глубокого индиго в ясные дни до свинцовых туч... Автор Дмитрий Иванов. Человек, который много лет изучает, как мы, русские, заползали на холодные, дикие, невероятные земли... Открываю первую страницу и чувствую, что здесь не будет сухих дат и перечислений фамилий. Иванов работал в журнале «Вокруг света» и умеет рассказывать так, что ты начинаешь мёрзнуть, даже если за окном +25. О том, как десятки экспедиций уходили на восток. Кто-то возвращался с мешками соболей и картами, где пунктиром нанесены новые реки. Кто-то возвращался ни с чем, только с цингой и пустыми глазами. А кто-то не возвращался вовсе. Сгинули в тайге. Или в тундре, где тишина такая плотная, что она давит на барабанные перепонки... Это скорее сборник живых историй. Семнадцатый, восемнадцатый, девятнад

Передо мной книга. Обложка тёмно-синяя, как небо над Таймыром в августе, которое переменчиво: от глубокого индиго в ясные дни до свинцовых туч... Автор Дмитрий Иванов. Человек, который много лет изучает, как мы, русские, заползали на холодные, дикие, невероятные земли... Открываю первую страницу и чувствую, что здесь не будет сухих дат и перечислений фамилий. Иванов работал в журнале «Вокруг света» и умеет рассказывать так, что ты начинаешь мёрзнуть, даже если за окном +25. О том, как десятки экспедиций уходили на восток. Кто-то возвращался с мешками соболей и картами, где пунктиром нанесены новые реки. Кто-то возвращался ни с чем, только с цингой и пустыми глазами. А кто-то не возвращался вовсе. Сгинули в тайге. Или в тундре, где тишина такая плотная, что она давит на барабанные перепонки... Это скорее сборник живых историй. Семнадцатый, восемнадцатый, девятнад

Когда нам говорят «царевна», перед глазами встаёт картинка из детства, терем с резными наличниками, длинная коса, парчовый сарафан. Она сидит у окна и ждёт пока явится добрый молодец, победит дракона, а потом они заживут долго и счастливо... У настоящей российской царевны совсем другая история. Здесь нет места ожиданию у окна. Они с детства знают, что их жизнь никогда не будет принадлежать им. Что любой, кто улыбнётся, возможно, просто хочет подольститься. Что враги могут быть даже среди тех, кто клянётся в верности. И что самый страшный дракон собственная судьба, которую ты не в силах изменить. Книга «Судьба российских принцесс. От царевны Софьи до великой княжны Анастасии» попытка заглянуть за высокие стены, туд

Как пахнет утро в московской квартире 1920-х? Пахнет оно керосином, вчерашними щами и едва уловимым духом подгоревшего молока, потому что в коммуналке общая плита и соседка снизу вечно что-то упускает. Но есть в этом запахе что-то правильное, живое, такое, что никакой повар в ресторане на Тверской не воспроизведёт. Булгаков этот запах знал. И запечатлел. Сейчас его книги разобраны на цитаты. Самые хлёсткие, самые, как сейчас говорят, «виральные», кулинарные. «Осетрина второй свежести». «Ключница водку делала». «Не читайте советских газет перед обедом». Еда у Булгакова не антураж, а диагноз. Или, если угодно, пропуск в мир, где грань между бытом и фантасмагори

Есть такая странная особенность у великих писателей, чем гениальнее текст, тем сильнее хочется есть, когда его читаешь. Вот открываешь «Старосветских помещиков» Гоголя и уже через три страницы ловишь себя на том, что машинально открываешь холодильник. Погружаешься в «Анну Каренину» и вдруг остро осознаёшь, что варенье, которым Облонский угощает Левина, описано так аппетитно, что хочется немедленно варить малиновое, хотя за окном февраль. Я не сразу это понял. Сначала Чехов для меня был человеком с портрета в кабинете литературы. Строгий взгляд, пенсне, бородка. Классик. Обязательная программа. Тот самый, который про «пахнет сеном» и «в человеке всё должно быть прекрасно». Мы проходили его в школе, сдавали по нему экзамены, писали сочинения про вишнёвый сад и трёх сестер, которые хотят в Москву, но так и не уезжают... А потом, много лет спустя, я совершенн