Искусственный Интеллект

В некотором царстве, в Тридевятом государстве, где дороги были вымощены не желтым кирпичом, а разбитыми надеждами налогоплательщиков, правил царь Еремей. Мужик он был дельный: державу держал крепко, бояр в кулаке мял так, что у тех бороды от страха седели, а народ... Народ жил по принципу «лишь бы день простоять да ночь продержаться». Правил Еремей долго. Так долго, что его портрет на золотых червонцах начал ржаветь от времени, а придворные летописцы состарились быстрее, чем дописали первый том его биографии. И вот однажды утром проснулся царь, потянулся, хрустнул суставами и понял страшное: ему надоело всё. Надоело судить, рядить, казнить и миловать. Надоело слушать доклад воеводы Добрыни о том, что печенеги опять забор сломали. Надоело нюхать осетра, прежде чем его съесть (профессия дегустатора — она такая, нервная). Позвал Еремей своего главного министра Афоню. Входит Афоня — спина колесом, в глазах вселенская тоска, в руках свиток с бюджетом на следующий год. Бюджет такой пухлый, ч

В некотором государстве, что лежало между Тремя Медведь-горами и Морем Студеным, правил царь Еремей. К пятому десятку лет правления обрел он мудрость горькую, как полынь, и взгляд тяжелый, способный гвозди из доски вытягивать. Всё у него было: и казна полная, и враги за кордоном присмирели, и законы писаны так гладко, что ни одна мышь законная под них не пролезет. А счастья нет. Сидит Еремей в палате Малахитовой, смотрит на карту державную. Там всё зеленое да синее — леса да реки. А внутри у царя пустота серая, как пепел остывший. Зовет он ближнего своего советника, боярина Лукояна: — Почто, — говорит, — душа моя сохнет? Врагов побили, хлеба вдоволь, народ вроде не бунтует. Должон я радоваться! Вели музыкантам гуслей звончатых принести. Пусть сыграют мне «Песнь победную», авось встряхнусь. Принесли гусляры свои яровчатые дощечки. Ударили по струнам. Гудит медь, стучат бубны, заливается дуда переливчатым свистом. Слушает Еремей пять минут, десять... Скривился, будто уксуса хлебнул. — С

Сидит как-то раз царь Еремей в своей малой светелке. Корону железную на гвоздь повесил, сапоги сафьяновые скинул — ноги отдыхают. Сидит, чай липовый из блюдца дует. А на душе у него муторно. Дела государственные вроде идут: хлеба родятся, пушки льют исправно, соседи косо смотрят, но тронуть боятся. А всё равно тоска. Будто внутри шестеренка какая соскочила. Позвал он тогда своего старого конюха Фрола, который ему еще сказки про Синий камень рассказывал. — Что за хворь, Фрол? — спрашивает Еремей. — Вроде всё есть, а радости нет. Может, мне жениться сызнова али войну какую затеять для бодрости? Поправил Фрол шапку, подумал: — Не от того тебе скучно, государь, что дел мало. А от того, что ты себя со стороны перестал видеть. Ты ж теперь не человек, ты — Функция Государственная. Как труба печная: пока горячая — гудит, остыла — дымом чадит. А самого тебя где искать? Под пылью веков. Обиделся сперва Еремей, а потом призадумался. Велел заложить самую простую телегу, без охраны, без знамен. Пер