Людмила Спивачук

В руках у девушки была красная худи с белыми шнурками. Та самая. С потёртым логотипом на груди и маленьким пятном от зелёнки на левом рукаве. Ирина могла бы узнать её из тысячи: именно в этой худи Катя уезжала в тот день, когда дверь хлопнула так, что в прихожей упала вешалка. Тот день Ирина помнила по секундам. «Мам, я уезжаю. Не ищи меня, не звони. Я устала». Рюкзак за плечами, наушники в ушах, всклокоченные волосы. И эта красная худи, купленная на её же, мамины, премиальные. Три года назад. С тех пор – тишина. Номер «недоступен», страница в сети – удалена, заблокирована. Полиция развела руками: «Совершеннолетняя. Захочет – объявится». Ирина искала. Обходила друзей, подружек, звоннула даже тому парню, которого тайком презирала. Везде – глухо. В какой‑то момент она перестала бегать по городу и сменила тактику: стала просто жить, каждый день просыпаясь с одной мыслью – «лишь бы она была жива». И вот – субботний блошиный рынок у метро. Столы из старых дверей, на них – горы одежды, посуд