Марина Соловьева

Она не выбирала эту роль. Её никто не спрашивал — хочет ли она, готова ли она, выдержит ли она. Ей просто однажды вручили невидимый мандат, в котором было написано всё и ничего одновременно: ты теперь за старшего, ты теперь отвечаешь, ты теперь держишь, ты теперь не плачешь. Ей могло быть шесть, могло быть девять, могло быть одиннадцать — возраст не имел значения, потому что в семьях, где старшая дочь становится самым сильным мужчиной в доме, детство заканчивается не по календарю, а по катастрофе. Отец ушёл, отец запил, отец стал опасен, отец превратился в тень, которая иногда появляется в дверном проёме, но от которой давно не исходит ни защиты, ни тепла, ни даже стабильного присутствия. Или отец остался — но остался как ещё один ребёнок, которого нужно обслуживать: его настроение, его хрупкость, его бессилие, его инфантильную ярость, которая вспыхивает, когда мир не крутится вокруг него. Мать — на грани. Мать — в депрессии, в работе на трёх ставках, в новых отношениях, в собственном