Елена Громова ( Шукай)

Я ехала домой на автобусе, уткнувшись лбом в холодное стекло, и думала о том, как же сильно всё надоело. Работа, которая выжимает до последней капли. Квартира в ипотеку, в которой я только ночую. Муж, который в последнее время говорил со мной в основном через сжатые зубы. А ещё — мама в больнице, диагноз которой врачи озвучивали так осторожно, будто от каждого слова могла рухнуть реальность. Автобус трясся, за окном сменяли друг друга серые панельные дома, какие-то неровные гаражи, редкие деревья с облетевшими листьями. Ноябрь. Мокрый снег. — Следующая остановка — “Мостовая”, — объявил водитель в динамике глухим голосом. Я машинально подняла глаза: этот мост я знала. Через реку, которую с трудом можно назвать рекой — такая себе широкая грязноватая лужа. Но вид с моста был красивым: вдаль уходили огни города, отражаясь в воде, а по обе стороны — нескончаемые потоки машин. Я тут выходить не собиралась. Но автобус вдруг резко дёрнулся, остановился чуть раньше остановки. У дверей завизж

Участковый терапевт, сухонький мужчина с аккуратно подстриженными усами, отодвинул от себя карточку и посмотрел на Игоря поверх очков. — Давление скачет, холестерин повышен, — сказал он, не повышая голоса. — Таблетки вы пьёте. Но без движения дальше будет только хуже. Вам бы бассейн. Вот направление. Он протянул листок. Игорь взял его двумя пальцами, как что-то непривычное. Бумага была тёплой, только что из принтера. — Мне уже пятьдесят два, — сказал Игорь, будто оправдываясь. — Какой из меня пловец. — Тем более, — ответил врач. — Это не спортшкола, а лечебное плавание. Спокойно, в своём темпе. Три раза в неделю. Справитесь. По дороге домой Игорь несколько раз заглядывал в карман куртки, проверяя, на месте ли направление. Листок шуршал, когда он поправлял шарф. В голове вертелось слово «пятьдесят два». Ещё недавно казалось, что это где-то далеко, а теперь стояло в карточке, в диагнозах, в тоне врача. Дома на кухне пахло жареным луком. Жена, Ольга, помешивала на сковороде гречку с гриба

С детства помню: выйти из спальни на кухню и не поссориться — просто нереально. – Куда собралась в такой душегрейке? – В школу. – Февраль, самый холодный месяц! Ты не смотри, что солнце. Надевай пуховик, а то опять будешь мерзнуть. Мне тринадцать, мы живем в Измайлове. До школы ровно сто десять шагов, два подъезда вдоль нашего дома. – Пап, я не замерзну. – А я говорю, замерзнешь! Надевай-надевай, нечего со мной спорить, сама же с синим носом будешь возле подъезда прыгать, как синица. Вздыхаю, переодеваюсь. Папа — великий ворчун и спорщик, для него есть только два мнения: его и неправильное. Если мы обедаем вместе, папа обязательно заставит меня доесть котлету: «Ты же бледная как смерть! Сразу видно — гемоглобина не хватает». Если я при нем буду собираться на репетицию в школьный театр, он потребует, чтобы я стерла стрелки: потом маньякам замучаемся объяснять, что сейчас такая мода. Стирай-стирай, вот так только оставь, во-о-от, теперь я за тебя чуть более спокоен… Мама просит его отста