Егор Егоров

Лето 1921 года. В разоренную, но кипящую надеждами Москву по зову наркома Луначарского прибывает живая легенда – Айседора Дункан. Всемирно известная танцовщица, перед которой рукоплескали залы от Лондона до Нью-Йорка, от Рио-де-Жанейро до Афин. Поэт Максимилиан Волошин напишет о ней: «Айседора Дункан танцует все то, что другие люди говорят, поют, пишут, играют и рисуют. Музыка претворяется в ней и исходит от нее». Но Дункан приехала не для гастролей. Ее манила страна, где «устаревшие догмы сбрасывались с парохода современности», и она лелеяла благородную мечту – создать школу танцев для детей из простых семей. Советская власть пообещала помощь, но обещаний не сдержала. Зато вся московская богема оказалась у ее ног. Илья Шнейдер, ее помощник в деле создания школы, вспоминал: «Два слова – "Айседора Дункан" – были для меня синонимами какой-то необычайной женственности, грации, поэзии... А сейчас впечатление было неожиданным: Дункан показалась мне крупной и монументальной, с гордо поса

Лето 1921 года. В разоренную, но кипящую надеждами Москву по зову наркома Луначарского прибывает живая легенда – Айседора Дункан. Всемирно известная танцовщица, перед которой рукоплескали залы от Лондона до Нью-Йорка, от Рио-де-Жанейро до Афин. Поэт Максимилиан Волошин напишет о ней: «Айседора Дункан танцует все то, что другие люди говорят, поют, пишут, играют и рисуют. Музыка претворяется в ней и исходит от нее». Но Дункан приехала не для гастролей. Ее манила страна, где «устаревшие догмы сбрасывались с парохода современности», и она лелеяла благородную мечту – создать школу танцев для детей из простых семей. Советская власть пообещала помощь, но обещаний не сдержала. Зато вся московская богема оказалась у ее ног. Илья Шнейдер, ее помощник в деле создания школы, вспоминал: «Два слова – "Айседора Дункан" – были для меня синонимами какой-то необычайной женственности, грации, поэзии... А сейчас впечатление было неожиданным: Дункан показалась мне крупной и монументальной, с гордо поса