Константин Иванов-Польский

Стружка падала на пол тонкими светлыми завитками. Я провела ладонью по боковине комода – дуб, довоенный, с разводами от сырости и глубокой бороздой наискось, будто кто-то когда-то волочил его по камням. Такие вещи я люблю. Не новодел, а настоящее – с историей, которую надо вытащить из-под слоёв старой краски. Заказчица сказала: бабушкин, хранить негде, но выкинуть рука не поднялась. Я взяла за полцены, потому что внутри чувствовала что-то. Бывает так – смотришь на доску, и она будто дышит под пальцами. Сняла заднюю стенку и нащупала щель. Тонкую, почти незаметную, на стыке планок. Потянула – и выдвинулся ящичек, спрятанный между дном и днищем. Пустой. Но само устройство поразило: пазы подогнаны вплотную, без единого гвоздя, на одних шипах. Кто-то когда-то хотел спрятать что-то от чужих глаз. И прятал с мастерством. Я убрала прядь за ухо тыльной стороной ладони – привычка с детства, от которой так и не отучилась – и сфотографировала находку для каталога. Мне сорок лет. Раиса Сурнина. Ре

Мама всегда говорила: ненужных вещей не держу. Я верила ей сорок лет. Шесть недель после похорон я ездила в мамину квартиру через день. Разбирала шкафы, складывала платья и кофты в пакеты, снимала со стен календари. Однушка на втором этаже уже почти не пахла ею – я протёрла полы, проветрила, вынесла журналы из-под тахты. Осталась кухня и антресоли. Антресоли я оставила напоследок. Мама убирала туда одеяла, зимние сапоги и коробки с ёлочными игрушками. Я залезла на табуретку, сняла стопку одеял, отряхнула пыль с рук. И тут же увидела: у самой стены, в углу, стояла деревянная шкатулка. Тёмная, без узоров, с потёртой крышкой. Тяжёлая – не пустая. Я ни разу её раньше не видела. Или видела, но не замечала? Спустила шкатулку на пол. Потрясла. Внутри глухо стукнуло. Крышка не поддавалась – заедал механизм. Я подцепила щель ножом, надавила. Щелчок – и крышка откинулась. Внутри лежали три вещи: толстая тетрадь в коричневом переплёте, маленький клеёнчатый браслет и засохшая веточка – хрупкая, бе

Степа Ручкин шел на работу злой как собака. Вчера на день рождения теперь уже бывший лучший друг подарил ему… ежедневник. И это при том, что сам Степа месяц назад подарил другу тысячу! — Мог бы положить на счет, через месяц передарить обратно, а проценты оставить себе. И остался бы в выигрыше. Зачем эти издевательства? — бубнил себе под нос Степа. Тут же в голове всплыл голос друга, протягивавшего подарок: «Сможешь теперь всё структурировать — составишь график, расписание. А то сам же вечно ноешь, что нет времени со мной в баню сходить». Степа передразнил его с гримасой отвращения. Всё расписание Ручкина до этого дня состояло из шести пунктов: проснулся, поел, после — трагичное восьмичасовое умирание на работе, в пять часов — воскрешение, ужин, сон. Наутро повторить. В выходные список сокращался до трех пунктов. Что тут структурировать? Придя в офис, Ручкин первым делом заправился кофе, включил компьютер, придал лицу рабочий вид (отрегулировал брови, надул щеки) и открыл почту. Новых з

Матвей Савельев замер на пороге своего таежного дома. От опушки леса прямо к ступеням тянулся едва заметный багровый след. Февральская вьюга заметала двор, мороз перевалил за минус сорок, но у самого сапога ветеран разглядел крошечное, дрожащее пятно мрака. Существу было от силы недели две — глаза наглухо закрыты, а дыхание едва угадывалось под густой черной шерстью. Армейские рефлексы сработали быстрее мыслей. Теплая вода, сгущенное молоко, пипетка. Местный ветеринар после осмотра лишь пожала плечами, списав крупные лапы на гены сибирской хаски и дворовых псов. Матвей оставил щенка себе, назвав его Ночью. Но зверь рос вопреки всем биологическим законам обычных собак. В четыре недели он двигался с грацией рыси. В восемь — принес к порогу чисто задавленного кролика. А в один из майских вечеров, когда хозяин колол дрова, из чащи вышел огромный самец рыси. Хищник смотрел прямо на человека. До винтовки было шесть метров. И тогда Ночь шагнул вперед, издав звук, от которого задрожал таежный