Галина Абрашкина (Чернейкина)

Евгения с тревогой смотрела на мужа. Он снова куда-то собирался и щегольски прихорашивался перед зеркалом. Уловив встревоженный взгляд жены, князь Долгоруков улыбнулся ей и, продекламировав наспех придуманное лирическое четверостишие, пообещал вернуться к ужину. Когда за ним закрылась дверь, княгиня тяжело опустилась на кровать. Приближался срок ее десятых родов. Она чувствовала себя дурно, но физическое недомогание не могло сравниться с разъедавшей душу ревностью. Евгения знала, что ее располневшая фигура и одутловатое лицо не привлекают мужа. Он всегда был чуток к женской красоте. Пальцы княгини бессильно сжали складки платья. Как же она была далека от той изящной смолянки, которую когда-то с восторгом выбрал Иван! В ее ушах стоял его небрежный стишок, такой же фальшивый, как и обещание вернуться к ужину. Куда он ушел на самом деле? В светский салон? На репетицию к какой-нибудь актрисе? Она закрыла глаза, заблестевшие от выступивших слез. Ах, если бы она знала, чем закончатся его ст

Воскресенье выдалось тихое и солнечное. В квартире Алины царила уютная полудрёма – занавески приглушали яркий свет, на столе остывал недопитый кофе, а сама она только‑только устроилась в кровати с книгой, мечтая провести утро в спокойствии. Тишину разорвала известная попсовая мелодия, установленная на подруг девушки. – Ставь чайник, скоро будем! Алина вздрогнула и приподнялась на локте. На заднем плане слышались весёлые возгласы и смех – похоже, подруги уже были в сборе и пребывали в приподнятом настроении. – Посидим, поговорим. Обсудим нашу тяжёлую женскую долю, – продолжила Женя с наигранной драматичностью, от которой Алина невольно помрачнела. Она медленно опустила телефон, мысленно представляя, как подруги сейчас переглядываются и хихикают, предвкушая предстоящий разговор. Медленно, словно откладывая неизбежное, Алина закатила глаза: – Ну да, особенно у вас она тяжёлая, – пробормотала она, хотя в голосе не было настоящей досады. Растянувшись на кровати, Алина уставилась в потолок,

Альфия мельком глянула на часы: было пол четвёртого. Она удивилась сама себе: как это у неё получается уснуть, когда Эдика нет дома? Раньше она даже лежать спокойно не могла, зная, что муж в это время развлекается с очередной девицей. Эдуард давно перестал быть тем романтичным парнем, с которым она когда-то гуляла до рассвета. Впрочем, это только с ней он перестал быть романтичным и ласковым, причём сразу после свадьбы. А после рождения сына он и вовсе начал называть её не иначе, как «мать». — Мать, что есть будем? — Мать, где мои носки? — Мать, рубашку погладила? А ей сначала даже нравилось такое обращение. Она же и на самом деле мать, никуда от этого не денешься. Тревожный колокольчик зазвенел, когда муж всё чаще начал задерживаться на работе. Он приходил поздно, от него пахло чужими духами, а на вопросы он раздражённо отвечал: — Опять ты со своими глупыми подозрениями! У меня работа, проекты, ответственность. А ты лучше бы внимательнее за домом смотрела — вон пылищи сколько накопила

- Ира, так ты выбрала кого-то наконец-то или до сих пор обоим пацанам по мозгам ездишь? - Лиза вопросительно посмотрела на подругу и та съежилась под еë взглядом.  - Да не могу я выбрать! Они разные. И оба мне нравятся, - сказала Ира, вздохнув.  Подруги сидели за столик на фудкорте огромного торгового центра.  - И вообще, почему ты каждый раз, когда мы встречаемся, спрашиваешь меня об этом? - спросила Ира.  - Просто один из этих молодых людей нравится мне. Вот я и жду, когда ты определишься. Вдруг ты выберешь того, к кому я равнодушна? Тогда у меня появится шанс устроить свою личную жизнь, - объяснила Лиза и улыбнулась.  Но Ире явно не понравилось это объяснение и она почувствовала злость и..... ревность. Именно поэтому её следующие слова прозвучали резко и грубо.  - Дорогая моя! Ничего у тебя и ни с одним из них не получится. Потому что оба влюблены в меня. Не тешь себя иллюзиями, начинай смотреть по сторонам.  - Хм.... Может ты и права, а может нет.  Наверное Лизе было неприятны слов

- Па… Па… - выдохнул Кирилл едва слышно. - Да, сынок, да! – Матвей схватил его руку, прижал к своей щеке. – Я здесь, все хорошо! - За… пись… - прошептал Кирилл, и его глаза снова начали закрываться. – Для… тебя… Отец ничего не понял. Он думал, сын бредит. - Тише, не говори. Береги силы. Все потом. Носилки с Кириллом тут же подхватили и понесли к развернутому на поляне мобильному госпиталю. Матвей хотел броситься за ними, но в этот момент подняли Таисию. Егерь обернулся и замер. Она шаталась, и ее поддерживал спасатель. Грязная, в изорванной в клочья одежде, с лицом, покрытым ссадинами. Ее руки… Матвей посмотрел на них, и у него перехватило дыхание. Они стерлись в кровь, опухли и напоминали кровавое месиво. Она сделала шаг к нему, их взгляды встретились. Ни упрека, ни триумфа в ее глазах, только бесконечное изнеможение. Он смотрел на нее, на эту городскую женщину, которую презирал и над которой издевался. Она прошла сквозь пекло, потеряла отшельника-проводника, пробилась к его сыну в од