Наталья Кычакова ( Харжевская)

Есть одна вещь, которую мы делаем с прошлым автоматически: либо его идеализируем, либо демонизируем. Золотой век или тюрьма народов — никакого среднего. Но 1976 год отказывается вписываться в оба нарратива. Это был год, когда советский человек мог позволить себе довольно много. И одновременно — год, когда почти ничего нельзя было выбрать прямо сейчас, сегодня, с полки. Противоречие? Именно. Формально экономика держалась на нефти. Мировые цены на чёрное золото в середине 1970-х были высокими, нефтедоллары текли в страну, и Кремль тратил их с размахом: на жильё, на инфраструктуру, на наполнение магазинов через братские соцстраны. Болгарское вино и консервы, венгерский трикотаж, чехословацкий хрусталь и обувь, югославская посуда, крем для бритья и женское бельё из ГДР — всё это было частью негласного договора эпохи. Шмотки и продукты в обмен на нефть, газ и лес. Расточительством это давно называть перестали. Магазины были. Товары были. Деньги — тоже были, потому что зарплаты при Брежневе

Мы все знаем Мальвину как девочку с голубыми волосами, которая вечно воспитывает Буратино и заставляет его мыть руки перед едой. Скучная такая, правильная кукла. Но не всё так просто. Начнём с того, что Алексей Толстой не скрывал, что его «Золотой ключик» — это вольный пересказ итальянского «Пиноккио». У Карло Коллоди в оригинале тоже была девочка с лазурными волосами, которая обитала на опушке леса больше тысячи лет. Но интересно другое: в первой версии сказки, опубликованной в 1881 году, это была вовсе не добрая фея, а призрак. Там Пиноккио бежит через лес, за ним гонятся разбойники, и вдруг он видит белый домик. В окне мелькает фигура — девочка с восковым лицом, с закрытыми глазами, скрещёнными на груди руками. Знаете, что она отвечает на стук обезумевшего от страха Пиноккио? «В этом доме никого нет. Все умерли. Я тоже умерла. Жду, когда прибудет гроб, чтобы меня забрали отсюда». На этой оптимистичной ноте первая версия сказки заканчивалась: Пиноккио догоняли и вешали на дубе. Точка