Светлана Симинюк

Её в селе звали Волчицей. Нине Волковой было слегка за сорок, но выглядела она старше своих лет. Высокая, худощавая, она двигалась по селу будто тень, ни с кем не общаясь и не разговаривая. Работала она так, словно её сильные руки никогда не уставали, но в перерывы она не подсаживалась к другим работникам, не распивала с ними чай из общего чайника, что на костре грели, а отходила в сторонку и садилась на отдельное бревно, ела свой хлеб с луком, запивая водой из жестяной фляги, и смотрела куда-то вдаль, за поля, в туманную линию леса, словно пыталась там увидеть кого-то. - Совсем дикой стала, - шептались женщины, поглядывая на неё. - Шутка ли, столько пережить. Мужа арестовали, в лагеря отправили. Через год оправдали, виновника нашли, да только поздно - помер Фома в лагерях... - качала головой Гавриловна, которая приходила из соседнего села на покос. - Ну так восстановили же в колхозе, детишки в школу ходят, работа есть, так чего дальше людей сторониться? - фыркала Зинаида. - Семь ле

Евдокия Матвеевна вот уже семнадцать лет коротала свою вдовью долю на самом отшибе маленького зауральского поселения, затерянного среди бескрайних болот и вековых кедрачей. Ее супруг, Захар Игнатьевич, был лесником не по должности, а по крови. Всю свою сознательную, наполненную гнусом и ароматом хвои жизнь он посвятил чтению лесных письмен: знал, о чем скрипит старая сосна, куда ведет муравьиная тропа и какую песню поет глухарь на току. После того как Захар тихо, без жалоб и стонов, ушел за горизонт вечности — просто уснул под старым тулупом и не проснулся — Евдокия осталась в их крепком, пахнущем смолой пятистенке. Окна горницы смотрели прямо в душную, непроглядную хвойную чащу, которая летом давила зеленой стеной, а зимой выла на разные голоса. Она привыкла к этой суровой, немногословной жизни. Утешение находилось в простых таежных хлопотах: наколоть лучины, перебрать сушеную ягоду, подшить валенки. В сердце же своем она хранила глубокое, почтительное уважение ко всему живому. Долгие