Gulmira Omurakunova

Галина Петровна никогда не называла невестку по имени. За двадцать лет — ни разу. Когда нужно было что-то сказать, она говорила: «Эй», или «Послушай-ка», или просто начинала фразу без обращения, будто Елены в комнате не существовало. Но было и другое слово. Его Галина Петровна приберегала для особых случаев — для застолий, для гостей, для разговоров с соседками у калитки. — Недоженщина, — говорила она, поджав губы. — Ни детей, ни хозяйства толком. Двадцать лет в доме — и пусто. Двадцать лет! И соседки кивали. Кто с сочувствием, кто с тайным злорадством. Елена в такие минуты сидела молча, опустив глаза в тарелку. Муж её, Сергей, сын Галины Петровны, тоже молчал. Всегда молчал. За двадцать лет он привык к этому молчанию, как привыкают к больной спине — ноет, но жить можно. Галина Петровна родила Сергея в восемнадцать лет — рано, в деревне это считалось нормой. Сама она выросла в большой семье, где было семеро детей, и детей мерили как урожай: чем больше, тем богаче. Муж её, Пётр Егорович

Зинаида вошла в комнату, как входила каждый день в одно и то же время, — ровно в семь утра. В руках у неё был таз с тёплой водой, на плече — чистое полотенце. Она поставила таз на табурет у кровати, поправила занавеску, впустила свет. Николай лежал на спине и смотрел в потолок. После инсульта он не говорил — только мычал, когда было больно, да следил глазами за её передвижениями по комнате. Глаза у него были ясные, живые, всё понимающие. Это было страшнее всего: тело умерло, а сознание осталось. Он всё видел, всё слышал, всё понимал — и ничего не мог. — Ну, давай умываться, — сказала Зинаида спокойно, без тепла и без злости. — Повернёмся на бок. Она умело, с отработанной ловкостью подкатила его, подложила подушку, обтёрла лицо, шею, руки. Всё — быстро, чётко, как медсестра со стажем. Потом поменяла бельё, накормила с ложки протёртой кашей, поднесла поильник с водой. И за всё время — ни одного лишнего прикосновения. Ни одной секунды дольше, чем требовала необходимость. Она ухаживала за

Сергей работал таксистом пятый год. До этого был механиком в автобусном парке — но парк закрыли, и он пошёл в аренду, потом купил старенький седан, потом выплатил кредит и взял новую машину. Жёлтый «Солярис» с шашечкой на крыше — не бог весть что, но своё, живое, исправное. Кормило. Жизнь у Сергея была ровная, без всплесков. Жена ушла три года назад — не выдержала его вечной занятости и скромных

Каждое утро, когда отец уезжал в рейс, Катя просыпалась затемно. Не потому что мать будила. Мать вообще редко вставала рано — лежала, отвернувшись к стене, натянув одеяло до подбородка, и делала вид, что спит. А Катя сама — по будильнику, который ставила с вечера. В пять утра. Чтобы успеть. Она спускалась босиком по холодным половицам на кухню. Там уже горел свет. Отец сидел за столом — большой,

Он появился в деревне в конце апреля, когда снег уже сошёл, а дороги ещё не просохли. Приехал на попутке — старом «уазике», который раз в неделю возил товар из райцентра. Вышел у околицы с большой спортивной сумкой через плечо и долго стоял, оглядываясь. Чужой. Сразу видно — нездешний. Смуглое лицо, чёрные волосы, глаза тёмные, глубокие. Одет по-городскому, но бедно: старая куртка, джинсы,