Галина Тройнич (Ворошкевич)

Сергей привёз бабу Шуру в четверг, на последней электричке. Она сидела в вагоне прямо — маленькая, в чёрном платке, с холщовой сумкой на коленях — и смотрела в тёмное окно с таким видом, как смотрят люди, которые всё уже видели и удивляться разучились. Сергей сидел напротив и молчал. Он не знал, правильно ли делает. Скорее всего — нет. Врач Инна Вадимовна, к которой они ходили последние четыре месяца, сказала бы — это регресс, Сергей Андреевич, это бегство от научного подхода в суеверия. Тёща Валентина Петровна уже сказала — ты с ума сошёл, привозить какую-то деревенскую старуху. Друг Лёха сказал — ну попробуй, хуже не будет. Хуже не будет. Сергей цеплялся за эти слова. Хуже было уже некуда. Аня перестала разговаривать в феврале. Не резко — постепенно, слово за словом, как убирают вещи из комнаты, пока комната не становится пустой. Сначала отвечала коротко, потом односложно, потом просто смотрела в ответ — не враждебно, не отстранённо, просто смотрела, как будто слова были на языке, к

Её в селе звали Волчицей. Нине Волковой было слегка за сорок, но выглядела она старше своих лет. Высокая, худощавая, она двигалась по селу будто тень, ни с кем не общаясь и не разговаривая. Работала она так, словно её сильные руки никогда не уставали, но в перерывы она не подсаживалась к другим работникам, не распивала с ними чай из общего чайника, что на костре грели, а отходила в сторонку и садилась на отдельное бревно, ела свой хлеб с луком, запивая водой из жестяной фляги, и смотрела куда-то вдаль, за поля, в туманную линию леса, словно пыталась там увидеть кого-то. - Совсем дикой стала, - шептались женщины, поглядывая на неё. - Шутка ли, столько пережить. Мужа арестовали, в лагеря отправили. Через год оправдали, виновника нашли, да только поздно - помер Фома в лагерях... - качала головой Гавриловна, которая приходила из соседнего села на покос. - Ну так восстановили же в колхозе, детишки в школу ходят, работа есть, так чего дальше людей сторониться? - фыркала Зинаида. - Семь ле