Valentina Аvrina

Хруст сухого дерева прозвучал в тишине натопленной избушки громче, чем треск поленьев в печи. Архип замер. Дыхание сперло, словно из груди разом выкачали весь воздух. На полу, под тяжелым испачканным сапогом незваного гостя, лежала раздавленная кедровая шкатулка. Та самая, которую он вырезал своими руками для Тамары за месяц до ее ухода. Там хранились сухие веточки вереска и ее последнее, написанное слабеющей рукой письмо. Теперь смятая бумага валялась в талой луже от растаявшего снега. — Ты чего уставился, отец? — лениво протянул плотно сбитый амбал в чужой куртке. Его звали Жора. Он с силой растер хрупкое дерево подошвой, превращая его в щепки. — Давай, доставай нормальную еду. Тушенку, хлеб. Трое беглецов ввалились на таежную станцию «Белый ключ» около часа назад. На улице бушевала суровая пурга, и Архип, привыкший к неписаным таежным законам, пустил замерзших людей к теплу. Он быстро понял, кто перед ним — утренние сводки по рации из райцентра предупреждали о тех, кто покинул места

Начиная с зимы 1941 года Ленинград медленно умирал. Сначала с улиц исчезли бродячие собаки. Потом голуби. Потом дошла очередь до домашних питомцев. К марту 1942 года в городе на Неве, по свидетельствам выживших, не осталось ни одной кошки. Их съели. Кто осудит? Людям давали 125 граммов хлеба на детей и служащих, 250 – на рабочих. В домах не было дров. Водопровод замёрз, и единственным источником тепла оставались люди друг у друга – пока в человеке ещё теплилась жизнь. Но она теплилась всё хуже. Весной 1943 года у запертой двери коммуналки на Большой Подьяческой улице, 11, собралась необычная толпа. Люди плакали. Приходили смотреть на чудо. Это была история о коте который выжил вопреки всему. ***** В комнате номер пять, за высоким окном с двойными рамами, заклеенными бумажными полосами крест-накрест, жила семья Вологдиных. Вера Николаевна, её мать и дядя. В первую блокадную зиму, когда кончились последние запасы, дядя, в мирное время добродушный, уравновешенный человек, начал требовать

В 1913 году, когда Российская империя пышно праздновала 300-летие дома Романовых, на её южной окраине, в Туркестане, шла своя, невидимая и бесконечная война. Здесь, на границе с Персией, в выжженных солнцем горах Копетдага, само понятие «империя» было не более чем тонкой линией на карте, которую каждый день пытались перекроить контрабандисты, бандиты и агенты иностранных разведок. Это был край, где власть измерялась не указами из Санкт-Петербурга, а длиной сабли и меткостью выстрела. И именно сюда, в самое пекло, в маленький пограничный посёлок Гермаб, прибыл новый начальник отряда — штабс-ротмистр Михаил Дмитриевич Поспелов. Это был не желторотый юнец, а опытный офицер. Уроженец Орла, выпускник Тифлисского пехотного училища, он успел послужить и в 6-м Либавском, и в 142-м Звенигородском полках. Но кабинетная служба была не для него. В 1911 году он по собственному желанию перевёлся в Отдельный корпус пограничной стражи, где его неуёмная энергия и навыки были куда нужнее. Он в совершенс

Андрей жил с дочерью в небольшом доме на окраине посёлка, у самого леса. Дом был старый, бревенчатый, с резными наличниками и печкой, которую он сам сложил пять лет назад, когда они только переехали. Жена ум..рла через год после рождения Кати —внезапно, как гром среди ясного неба. Врачи сказали: «Ничего нельзя было сделать». Андрей остался один с годовалой дочкой на руках и с тех пор жил только ради неё. Кате было одиннадцать. Худенькая, светловолосая, с большими серыми глазами и ямочками на щеках, когда улыбалась. Она была похожа на мать — такими же были её глаза, такая же улыбка, такой же смех. Андрей часто ловил себя на том, что смотрит на дочь и видит жену, и от этого становилось тепло и горько одновременно. Он работал автомехаником в районном центре, возвращался поздно, уставал. Всё свободное время проводил с Катей: они вместе ходили в лес за грибами и ягодами, вместе делали уроки, вместе читали книжки по вечерам. Андрей старался заменить ей обоих родителей, но понимал, что это