Галина Газимова

Лес в начале октября — это великий храм, где каждый звук отдается гулким эхом под сводами вековых сосен. Воздух здесь такой густой и вкусный, что его хочется пить, как холодную родниковую воду. Он пахнет прелой листвой, грибницей, утренним инеем и дымом от печной трубы. Андрей Петрович Воронов жил в этом храме уже больше тридцати лет. Его кордон, добротный дом из потемневших от времени лиственничных бревен, стоял на высоком берегу реки, вдали от шумных трасс и суетливых поселков. Андрею Петровичу было пятьдесят восемь. Он был крепким, кряжистым мужчиной с бородой, в которой седина спорила с угольной чернотой, и глазами цвета осеннего мха. Жизнь его текла размеренно, как река под окнами. Подъем до рассвета, когда туман еще лежит ватным одеялом в низинах. Короткий завтрак — крепкий чай с травами и кусок хлеба с маслом. Затем — обход. Его участок был огромен, и каждый овраг, каждая поляна были ему знакомы, как родинки на собственных руках. Но в этой размеренности была и обратная сторона

На женщине не было даже чулок, только ночная сорочка и юбка, которую она успела натянуть. Дверь за ее спиной закрылась, а голос мужа из-за двери пожелал не дожить до утра. К сожалению, домашние тираны существовали во все времена. От неудачного замужества не были застрахованы ни крестьянки, ни дворянки, ни даже принцессы. Редко только истории тех, кто не мог похвастаться родовитостью и не принадлежал к верхушке света, становились известными. Анна Лабзина была обычной провинциальной дворянкой, свою историю она рассказала сама в книге "Воспоминания". Ценное историческое свидетельство о нравах эпохи Екатерины Великой, дворянском быте и перипетиях женской судьбы. Недруги говорили о ней как о женщине не слишком умной, закоснелой в своей религиозности, не отличавшейся добротой. Сочувствие было целиком на стороне ее первого супруга, известного естествоиспытателя, интеллектуала. Впрочем, обо всем по порядку. Анна Евдокимовна Яковлева родилась в небольшом поместье своих родителей под Екатеринбу

— Ну и стужа нынче, Петрович, — прошамкал дед Захар, и голос его, глухой и дребезжащий, казалось, тут же замерзал в воздухе, превращаясь в крошечные ледяные иголки. — Аж птицы на лету стынут. Вон, намедни синичка у меня на крыльце упала — камнем вниз. Я поднял, а она уже как стеклянная. Звенит, если пальцем щелкнуть. Захар сильнее закутался в свой драный овчинный воротник, который помнил еще, наверное, времена коллективизации. Лицо деда, красное, обветренное, скрывалось в облаке пара. — Гляди, — он указал узловатым пальцем в сторону покосившегося плетня. — Вон ворона сидит. Будто чучело набитое. Не шелохнется. Глаз не моргает, перья не топорщит. Ждет, сердешная, когда отпустит, или уж смерти ждет. Иван Петрович остановился, опираясь на ледоруб. Мороз и правда давил немилосердно. Казалось, само небо опустилось ниже, придавив землю свинцовой тяжестью холода. — Это не просто стужа, Захар, — ответил Иван Петрович, выдыхая густые клубы пара. Они оседали инеем на его усах и бороде, мгновен