Svet Leon Koss

Электричка из Москвы опаздывала на двадцать минут. Пассажиры на платформе переминались с ноги на ногу, раздражённо поглядывали на часы. Осень, холодно, ветер продувает насквозь. Анна смотрела в сторону путей и думала о своём. Ехала к матери в область, везла продукты и лекарства. Обычная поездка, каких сотни. И вдруг она увидела собаку. Немецкая овчарка лежала прямо на рельсах, метрах в ста от платформы. Голова на лапах, уши прижаты. Она не пыталась встать, не убегала, не лаяла. Просто лежала и скулила. Тонко, жалобно, протяжно. — Глядите, собака на путях! — закричал кто-то. — Электричка же сейчас придёт! — Дура, слезь, уб..ют! Несколько мужиков замахали руками, засвистели. Собака подняла голову, посмотрела в их сторону и снова уткнулась носом в лапы. — Она не уйдёт, — сказала какая-то женщина. — Я её уже полчаса наблюдаю. Лежит и лежит. Наверное, бросили. Анна смотрела на овчарку, и сердце у неё разрывалось. Собака была худая, грязная, с тусклой шерстью. Но даже издалека было в

Хутор Рассвет стоял в степи, окружённый полями подсолнухов и кукурузы. Жизнь здесь текла медленно, как вода в степной речушке, и каждый знал каждого. Дима приехал к бабушке на всё лето. Двенадцать лет, тощий, веснушчатый, с вечно разбитыми коленками. В городе он скучал, а здесь — раздолье: речка, лесополоса, заброшенные фермы, где можно лазать. Про собаку он услышал в первый же день. Местные пацаны наперебой рассказывали: — Там, за фермой, в сарае, большой пёс сидит. Огромный, как телёнок. Злой — упаси Боже! — Хозяин его держит на цепи, кормит раз в день. Говорят, он никого не подпускает. — А один раз он чуть руку не откусил дяде Грише, когда тот полез в сарай! Дима слушал и молчал. Он вообще был молчаливым мальчиком — из тех, кто больше наблюдает, чем говорит. На третий день он пошёл к сараю сам. Сарай стоял на отшибе, покосившийся, с проваленной крышей. Вокруг пахло прелой соломой и запустением. Дима подошёл к двери, прислушался. Изнутри доносилось тяжёлое дыхание. И тихий,