Татьяна Кошкарова

----- Меня зовут Валентина Николаевна. Мне 67 лет. Я живу в небольшой квартире на окраине Саратова, и уже третий год я не знаю, как звучит голос моей дочери. Не потому что она умерла. Не потому что мы поссорились и не успели помириться. А потому что она сама так выбрала. Я долго не решалась об этом писать. Стыдно было. Как будто это я виновата в том, что воспитала такого человека. Но потом

Телефон зазвонил в три часа ночи. Игорь схватил трубку мокрой от пота рукой — сердце уже колотилось так, будто знало. — Игорь Петрович? Это фельдшер из Сосновки. Мать ваша упала. Перелома нет, но одной ей там никак нельзя. Через шесть часов он уже стоял в материнской избе и понимал: так дальше нельзя. — Игорёк, ты бы хоть чаю попил, а то мечешься, как ошпаренный, — Валентина Ивановна вытерла руки о передник и с жалостью посмотрела на сына. Игорь, высокий, грузный мужчина, который в свои сорок пять всё ещё пытался казаться спортивным, нервно постукивал ключами от машины по старому, покрытому клеёнкой столу. В доме пахло сушёными грибами и старым деревом — запах, который он помнил с детства и который теперь вызывал у него только тревогу. — Мам, какой чай? Ты видела, что у тебя с крыльцом? Там же доска гнилая, наступишь — и всё, привет травматология. А печка? Я пока за дровами ходил, чуть не поседел. Угарным газом тянет, заслонка не держит. — Да нормально там всё держит, — отмахнулась мат