Сергий Савиченко

Александр Куприн был человеком бывалым. Он видел войну, ночлежки, шахты и провинциальные трущобы. Его трудно было чем-то удивить. Но в 1908 году он вышел из финской школы и просто замолчал. Чистый воздух. Открытые окна. Никакого зловония, к которому он привык в российских гимназиях. «Я буквально был поражён», — написал он потом. Это была не роскошная частная школа. Обычное народное училище. И — поголовная грамотность. В начале двадцатого века. Среди крестьянского народа, который за шестьсот лет до этого историки описывали как племена без крыши над головой, питающиеся травой и живущие в шалашах из веток. Вот это действительно интересно. Не сам факт грамотности. А то, как далеко прошёл этот народ — и при каких обстоятельствах. Потому что никто им не помогал. Никто не строил для них государство. Никто не давал им язык официального статуса. Они дошли сами. И это, пожалуй, главный парадокс финской истории. Римский историк Публий Корнелий Тацит писал о «феннах» в конце первого века нашей эр

Всего за годы советской власти было расстреляно 463 писателя, еще 267 подверглись аресту, осуждению к ИТЛ, ссылке или покончили с собой. Так была убита русская литература. И еще ряд национальных литератур. Фадеев в предсмертной записке писал: «Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено. Лучшие кадры литературы — в числе, которое даже не снилось царским сатрапам, физически истреблены или погибли, благодаря преступному попустительству власть имущих; лучшие люди литературы умерли в преждевременном возрасте; все остальное, мало-мальски способное создавать истинные ценности, умерло, не достигнув 40—50 лет. Литература — это святая святых — отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа, и с самых "высоких" трибун — таких, как Московская конференция или XX партсъезд — раздался новый лозунг "Ату ее!" ... Нас после смерти Ленина низвели до пол

Есть одна вещь, которую мы потеряли и даже не заметили. Не территории, не технологии. Мы потеряли определённый тип стыда. Тот, что удерживал людей не от страха наказания — а от самого поступка. Русский философ Владимир Соловьёв когда-то написал, что человека на пути к достойной жизни поддерживают три вещи: стыд, жалость и благоговение. И вот о стыде наши предки знали что-то такое, чего мы уже не умеем даже сформулировать. Попробуем. Начнём с самого бытового — с волос. Сегодня подстричься коротко, перекраситься в рыжий или выйти на улицу с распущенными локонами — это просто понедельник. Но замужней женщине на Руси появиться на людях без головного убора означало скандал. Не «неловкость». Именно скандал — с последствиями. Слово «опростоволоситься» пришло оттуда. Остаться с «простыми», неприкрытыми волосами — значит, опозориться публично. Дело было не в религиозных правилах как таковых, хотя они тоже имели значение. Волосы, особенно длинная коса, считались сосредоточением жизненной силы же