Светлана Григорьева

— Алло, Лёнечка, здравствуй сыночек, здравствуй, солнышко ты мое черноморское, здравствуй, гаденыш мой ненаглядненький. — Мама! Семь утра! Я в отпуске. Ты зачем мне звонишь? Случилось чего? — А ты не кричи на маму, крикун. У мамы тонкие душевные струны, их уже давно никто не смазывал. Мама — расстроенная арфа, чтоб ты знал. Меня разбудили твои дети, которых ты у меня забыл три или четыре дня назад. Помнишь про таких? А ведь я не в отпуске, мне днем спать некогда. — Мам, ты же не работаешь, у тебя из дел только маникюр, поход в SPA и переговоры с пылью, которую ты брезгуешь вытирать. — Ты слишком низкого мнения о маме, Лёня. Мама не ходит в SPA, маму туда отвозит директор. Кто, по-твоему, приводит ему всех самых обеспеченных клиенток? — Скорее, самых озабоченных и озадаченных поиском спонсорства. Прям ООО «Клуб разведенок и черных вдов, обеспечивших свою старость на деньги бывших мужей». — Это несчастные и недопонятые женщины, вынужденные жить в достатке и быть счастливыми. А я вырастил

В районной поликлинике всегда пахло чем-то одинаковым. Старым линолеумом, лекарствами и чужой усталостью. Люди сидели в коридорах с серыми лицами, нервно поглядывали на двери кабинетов и ругались шепотом из-за очередей. Особенно тяжело было по понедельникам. Казалось, в такие дни болел весь город сразу. Дмитрий Иванович Чернов ненавидел понедельники. К сорока двум годам он стал хорошим терапевтом, опытным, грамотным и довольно известным в районе. К нему пытались попасть даже через знакомых. Но вместе с опытом в нем появилась неприятная черта – усталость от людей. Настоящая, тяжелая, въевшаяся под кожу усталость. Иногда ему казалось, что пациенты приходят не лечиться, а вытягивать из него последние силы. В тот день всё пошло наперекосяк с самого утра. Сначала медсестра перепутала карточки. Потом пенсионер устроил скандал из-за льготных таблеток. Следом пришла женщина с температурой и начала требовать срочную госпитализацию, хотя у нее оказался обычный грипп. К обеду Дмитрий Иванович уже

Мать тащила её за косу — длинную, смоляную, когда-то считавшуюся главной девичьей красой. Тащила упиравшуюся дочь на позор, и лицо её исказила лютая злоба. Ступая по жирной осенней грязи, Анютка пыталась прикрыть руками округлившийся живот, выдававший тайну. — Пусть смотрят! Пусть все видят! — голосила мать, слова с её губ срывались грязные, бранные. — Опозорила дом! Чтобы духу твоего не было, поди к своему «дружку», пусть он и кормит! Толпа, густевшая на улице, гудела. Мужики с ленивым любопытством рассматривали фигуру девушки, бабы шептались с приторным сладострастием, смакуя чужой грех, а деревенские мальчишки уже вертели во рту обидные прозвища. Закрыв лицо ладонями, Анютка понимала: мир, который называл её «лапушкой» ещё вчера, сжёг все мосты. Христианство, подарившее миру заповедь «возлюби ближнего», в России стало дубиной, которой «незаконнорожденных» детей и их несчастных матерей били больнее всего. «Русская Правда» уже знала эту градацию: дети от рабыни не наследовали отцу, ос