Ольга Голышева

Пепелище ещё дышало жаром, когда Софья вернулась. В горле першило от дыма, а перед глазами стояли лица — два лица, что смотрели на неё из темноты подпола с надеждой, страшнее которой она не знала за всю свою жизнь. Она уже потеряла родного сына на этой войне. Но этих двоих, что ждали сейчас под обгорелыми балками, она терять не собиралась. Даже если ради этого придётся пройти через ад во второй раз. Глава 1 Второй день на пепелище начинался тихо, и эта тишина пугала больше, чем грохот боев. Софья проснулась первой, как всегда. Многолетняя крестьянская привычка вставать затемно не покидала ее даже теперь, когда ни кур кормить, ни печь топить было не нужно. Она лежала на куче прелой соломы, укрытая старым тулупом, который чудом нашелся в уцелевшем сарае, и смотрела в низкий дощатый потолок. Где-то над головой, в стропилах, возились мыши. Павел и Сашка спали рядом — один похрапывал, свернувшись калачиком, второй дышал ровно, спокойно. Софья повернула голову и посмотрела на них. В сером ра

В тот мартовский день, когда война в третий раз перекатилась через Клеймёново, оставив после себя гарь и пепел, Софья Кривчикова ещё не знала, что её собственный дом станет полем боя, а она сама — единственным солдатом в этой битве. Тишина над огородом стояла такая, что звенело в ушах. А потом из присыпанных снегом кустов бузины донесся хриплый, отчаянный шёпот: «Мамаша… не бойтесь… свои мы…» Мартовский ветер гулял по Клеймёново, задувая в печные трубы и раскачивая голые ветки яблонь. От реки тянуло сыростью и прелью — снег уже сошел, обнажив черную, набухшую влагой землю. Софья Кривчикова стояла у покосившегося плетня и смотрела на восток, туда, где третьи сутки глухо ухали орудия. Фронт дышал где-то рядом, за холмами, и от этого дыхания дрожала посуда в буфете, а стекла в окнах позванивали тонко и жалобно. Она перекрестилась мелко, привычно, и пошла к сараю. В левой руке несла пустое ведро, в правой — обломок лопаты. Лопату еще осенью сломал покойный муж Егор, когда рыл погреб, да та

- Он у меня весёлый, - говорила Арина о своем муже, и её глаза загорались. - С ним никогда не было скучно. Знаете, как он обо мне заботился, когда узнал, что я беременна? Но тут же её глаза потухали, когда она думала о том, что Виктор своего сына не видел вживую, только на фотокарточке, когда Боре год исполнился. Она тогда это фото вложила в письмо, которое отправила мужу. Глава 1 Эта молодая женщина была эвакуирована из Сталинграда, и, как она говорила - больше никого у них с Борей не было, вернее, не осталось в живых. И теперь вся ее жизнь проходила в ожидании мужа и воспитании сына. Редкие письма, приходившие от Виктора, Арина читала вслух, потому что Майя и Глаша стали для неё почти семьёй. И они, даже не зная его, переживали за солдата и молились о нем, радовались его успехам и наградам. Майя, которая сама потеряла обоих племянников, стала для Глаши и Арины кем-то вроде старшей сестры, скорее даже матери, хотя сама она, казалось, была сломлена и подавлена. - Держитесь, девчата,

1939 год. Глаша сидела на широком подоконнике и перелистывала учебник, зубря параграфы, чтобы сдать экзамен и девушка слышала сквозь неплотно прикрытую дверь из общей кухни мамин голос, смешанный с голосом соседки Майи. - Ленка, ты б хоть дочку в кино отпустила, или на танцы, - говорила Майя, женщина лет пятидесяти пяти, жившая в одной из четырех комнат. - Двадцать годков, а всё за учебниками сидит, с парнями не гуляет, на танцы не ходит. Так и старой девой остаться может. - Скажешь еще - старой девой! Но разве ж я ее держу? Да и сама ты знаешь, Майя, не особо Глаша любит гулять. Куда интереснее ей книжки читать, да в библиотеке просиживать. Я и работаю на износ, чтобы у девочки образование было. - Эх, вот бы мне ее двадцать, - услышала Глаша мечтательный голос соседки и улыбнулась, но тут из коридора донёсся детский плач и Глафира, отложив учебник, выглянула за дверь. В коридоре стоял Николай, молодой двадцатишестилетний мужчина, вдовец, воспитывающий двухлетнюю дочку. И сейчас он