Любовь Бабушкина-Овчинникова

Мопсов я, если честно, всегда воспринимал как собак, которых жизнь придумала в пятницу вечером, уже усталая и без особой серьёзности. У них лицо такое, будто они родились с чужим мнением о происходящем. Они сопят, хрюкают, сидят, как маленькие обиженные начальники ЖЭКа, и умеют смотреть на человека так, словно тот снова всё сделал не так, хотя ещё ничего не успел. Поэтому, когда ко мне в кабинет вошёл мужчина с мопсом на руках, я сначала даже внутренне усмехнулся. Мужчина был большой, плечистый, лет пятидесяти пяти, в куртке, которая пахла морозом, табаком и машинным маслом. А мопс у него на руках выглядел как недовольная тёплая подушка с глазами. Серо-бежевый, пузатый, с мордой, на которой уже заранее было написано: “Ну? И это ваш ветеринар?” Я сказал: — Проходите. Кто у нас тут? Мужчина поставил мопса на стол осторожно, как ставят что-то дорогое, но не совсем понятное в обращении. — Персик, — сказал он. — Хорошее имя, — кивнул я. — Не моё, — сразу отрезал он. — Жены. Вот после таких